ВЕСЬ МИР — ТАРТАР


некоторые события в формате А4

Гамлет: Они идут; мне надо быть безумным;
Садись куда-нибудь.

Король: Как поживает наш племянник Гамлет?
Гамлет: Отлично, ей-же-ей; живу на хамелеоновой пище, питаюсь
воздухом, пичкаюсь обещаниями; так не откармливают и каплунов.
Король: Этот ответ ко мне не относится, Гамлет;
эти слова не мои.
Гамлет: Да; и не мои больше. (Полонию.) Сударь мой,
вы говорите, что когда-то играли в университете?
Полоний: Играл, мой принц, и считался хорошим актером.
Уильям ШЕКСПИР

Эно вышел из подъезда и, застегивая пуговицы ватника, слушал сонную предутреннюю тишину.
Снег больше не падал, и неприятный мертвый свет желтых фонарей уныло освещал припорошенные дорожки, пересекаемые кое-где узкой вязью собачьих следов. Эно отпер ржавый навесной замок и открыл дверь, находившуюся рядом с входом в подъезд. В тесной нише пахло пылью, торчала щетина мётел, тускло поблескивали скребки и отполированное лезвие топора, приваренное к длинной железной трубе. Эно вытащил из кладовки широкую лопату, запер дверь и направился к помойке, расчищая перед собой первую тропинку. У синих мятых баков он собрал просыпанный и припорошенный снегом мусор, вычистил площадку и отправился дальше. Тракторист Мишка, которого дворничиха тетя Тая ехидно называла Михуилом, четвертый день состоял в уверенном запое, поэтому улица, вдоль которой двигался Эно, и к которой лепились, словно деревеньки к реке серые панельные дома, начала приобретать вид колеи. Старший участка Иван Тимофеевич, сидя в своем закутке в ЖЭКе, каждый день теперь слезно упрашивал по телефону соседей «поскрести» его территорию, матеря Мишку и вовсю славя Бога, в которого не верил, за отсутствие сильного снегопада.
Эно закончил обход помоек на своем участке и принялся чистить дорожки подъездов.
…Когда он закончил работу, фонари уже не горели и по дорожкам все чаще семенили хмурые прохожие, спеша на работу. Эно оббил лопату от снега и убрал в кладовку, оставив сторожить свое нехитрое хозяйство старый ржавый замок.

ИЗ СОДЕРЖИМОГО ЖЕЛТОГО ПАКЕТА
Журнал «Наука и жизнь»:
«Экспедиция, предпринятая Британским Национальным Географическим Обществом на Тибет, в числе прочих материалов предоставила любопытную информацию.
На третий день пути, в начале трудного перехода через горный перевал, проводник-сиккимец неожиданно остановился. Он повернулся лицом к доктору антропологии Джеймсу Митчеллу, шедшему следом, и произнес: «Я должен вас оставить». Сразу после этого он лег прямо на землю и, несмотря на все предпринятые усилия, через несколько минут умер.
Продолжать путь без проводника не представлялось возможным. Через сутки два участника экспедиции отправились назад, чтобы нанять другого проводника. Через несколько часов дороги они повстречали другого сиккимца, двигавшегося им навстречу. Он объяснил, что заменит «ушедшего», как он выразился, проводника. На все расспросы о том, как ему стало известно о случившемся, он отвечал одно и то же: „Я слышал зов“»

Слушая надрывавшуюся где-то «Пионерскую зорьку», Эно едва успел выйти из ванной, как на полке глухо заурчал старенький черный телефон. Ежась в одних трусах, он взял трубку.
— Да.
— Шалом, Юрец, — произнес на том конце провода привычную фразу совершенно незнакомый голос. Это никак не мог быть Илюха, однако Эно как ни в чем не бывало ответил:
— Привет.
— Одолжи треху до семнадцатого, а? — немного напряженно попросил звонивший. «Любопытно. Не слышал подобного лет десять. Кто бы это мог быть?» — подумал Эно и ответил, включаясь в неведомую пока игру:
— Замётано.
В трубке забубнили гудки отбоя, и Эно положил ее на рычаг.

Очень давно и, как казалось Эно, не в этой жизни, этим канувшим в Лету способом они с Илюхой Абрамовым договаривались о встрече, играя в диссидентов. На самом деле они совершено серьезно считали себя диссидентами, тщательно (как им, опять же, казалось) следуя заветам хитрого дедушки Ленина, очень любившего конспирацию. Всё их натужное диссидентство сводилось к чтению ротапринтных и рукописных текстов запрещенного содержания — формулировка сама по себе казалась им несуразной глупостью, — которыми они и обменивались, выуживая их в основном у тихого студента с экономического факультета с редким именем Эммануил и с логичным прозвищем Кант. Он был из интеллигентнейшей семьи — папа преподавал в МГУ, мама слыла известным искусствоведом, и было совершенно непонятно, каким образом их сын оказался в МАДИ, когда ему прямая дорога была в тот же Московский университет. Однако Кант так действовал на друзей своей незаметностью, смешанной с удивительной добротой и скромностью, что лишних вопросов ему не задавали, да и к чему это было, когда тот умел доставать такие литературные раритеты, что Эно с Ильей совершенно об этих вопросах забывали. К тому же, при всех своих добродетелях, Кант удивительным образом держал с ними такую дистанцию, что дружбы между ними не водилось, и пересекались они исключительно на этой самой ниве интереса к запрещенной литературе. Илья с Эно жили на разных концах Москвы, но виделись практически ежедневно в своем МАДИ, пытаясь постичь древнюю как Русь тайну: почему дороги, которые им предстояло проектировать, неизменно оставляли желать лучшего в стране победившего неизвестно что социализма. Там же, в альма матер, в перерывах между лекциями они и обменивались по-простецки тугими пакетами с «запрещенкой». При удивительно детской по наивности конспирации, судьба у Канта, Ильи и Эно должна была бы сложиться весьма просто и неказисто — до первого же стукача, если бы его не опередил декан факультета, на котором учился Кант. Декан, сам, по-видимому, будучи из диссидентов, но не в пример правильных, вызвал к себе всех троих, отобрал всю имевшуюся в тот момент на руках литературу и провел недолгую, но выразительную лекцию. Уныло разглядывая портрет Ленина, висящий на стене в кабинете декана, разоблаченные борцы за правду услышали о себе много неприятного. Плавно помахивая возле уха «Красным колесом» Солженицына, декан негромко и старательно материл собравшихся.
— Не успели проглотить молоко из маминой сиськи, как уже решили глотнуть свободы? — проникновенно и доступно чеканил декан. — Утритесь сперва! Сахаровы недоделанные. Прежде чем впитывать чужие мысли, научитесь думать своей головой. И не только о демократии и человечности. Из Москвы за казенный счет прокатиться захотелось? Абрамов, ты хоть раз вспомнил, какая у тебя фамилия? Собирайтесь на своих кухнях, у кого, конечно, они имеются, и обменивайтесь этими бумажками сколько влезет, а здесь (он обмахнул комнату рукой) ни-ни. Если еще раз вы будете иметь кретинизм попасться здесь с этим, — «Красное колесо» заслонило от Эно портрет Ленина, — выкину из института к е… матери.
Отделавшись и в самом деле легко, три карбонария перестали таскать в институт вожделенные тексты, и именно тогда Илья и Эно придумали систему паролей для явок, когда требовалось срочно передать друг другу находившийся в неведомой им плотной очереди читателей материал или даже просто попить чересчур светлого пива и подышать ядреным советским воздухом, насыщенным дуростью, равнодушием и кухонной крамолой с привкусом вчерашних щей. Пользовались им только они вдвоем, так как Кант жил неподалеку от Ильи, в тех же Сокольниках, где они по-соседски и забегали друг к другу. В разработанном телефонном шифре, неизвестно как оказавшемся известным звонившему, денежная сумма обозначала время встречи, а прилагаемая информация — место таковой. В данном случае, незнакомец предлагал встретиться в 15.00 возле метро «Площадь революции» — число «17» бесхитростно соответствовало этому месту, напоминая о проклятом красном дне по новому стилю. Если по телефону сообщалось, к примеру, о том, что «Я тут рупь нашел — так кстати оказалось: башка после вчерашнего раскалывается», то встреча назначалась в час дня на «Площади Ногина». Фамилия пламенного борца революции у обоих заговорщиков плотно ассоциировалась с ногой, поэтому упоминаемая в разговоре часть тела (пусть даже в матерном эквиваленте) означала эту станцию столичного метро.
Среди истрепанных листков попадались не только запрещенные мысли земляков, но и безвестные переводы западных титанов духа — в том числе по философии и эзотерике, беспокоя вольнодумных студиозусов ничуть не меньше.
Оказались там и копии загадочных манускриптов, оставившие в пытливых умах неизгладимый след, и не след даже, но катастрофический разлом, куда безжалостно быстро, как песок в треснувших песочных часах, осыпался весь привычный с детства мир. Поначалу они не верили тому, что только что прочитали, особенно когда текст был переписан от руки весьма небрежным и торопливым почерком, с исправленными десятками других рук орфографическими ошибками и пятнами от портвейна. Потом, пытаясь осознать прочитанное, Илья с Эно собирались вместе — Кант то ли не интересовался подобной литературой, то ли постигал это все так же тихо и незаметно, в соответствии со своей натурой. Илья жил в коммунальной квартире, поэтому собирались всегда у Эно, который сразу после поступления в институт стал жить один в крошечной квартирке благодаря неслыханной щедрости родителей, забравших оттуда бабушку к себе. После особо сильных книг они вообще не говорили, сидя в комнате и порой даже не зажигая свет. Потом Илья молча поднимался, нашаривал в своей куртке кошелек, Эно молча доставал свой, и Илья бежал в ближайший гастроном. Водка развязывала язык нечасто, и они скоро вообще перестали ее пить — на определенном этапе пойло стало только мешать. Получаемая информация только вначале походила на катастрофу. Потом они научились с этим жить и даже больше — приняли это Знание. И после этого обратной дороги для них не существовало.
Илья к тому времени был отчислен из института за патологическое равнодушие к изучаемым предметам, побив все мыслимые рекорды по «хвостам». Эно понимал друга, но сам институт закончил, больше, правда, по некой инерции. Для своих прежних друзей и знакомых они стали чужими, оставаясь верными лишь их общей дружбе. Им уже не требовалось выискивать запрещенные книги — информации хватало, да и получать ее они научились другими, более простыми способами. Кант давно куда-то исчез — еще из института, когда там учились вместе Илья с Эно и они ничего не слышали о нем.
Потом Илья уехал с матерью в Израиль к каким-то родственникам. Эно спросил только: «Зачем? Какая разница — где?» На что Илья ответил: «Я чувствую, что мой путь должен продолжиться там». Они простились так, будто Илья просто возвращался, как это обычно бывало, в свою коммуналку в Сокольниках. Они обменялись чисто информативными письмами, и между ними воцарилось молчание, в котором было понимание того, что это неизбежно должно было произойти — тот путь, на который они ступили, не предусматривал традиционных понятий о любви и дружбе, которыми руководствовались все вокруг. Их связывало нечто большее, нежели дружба — их связывало Знание.

ИЗ СОДЕРЖИМОГО ЖЕЛТОГО ПАКЕТА
Выдержка из статьи доктора Джозефа Йорка, журнал «Астрономик обсервер»:
«…Весьма сомнительно так же и то, что наши астронавты высадились на Луне. Даже из официальных отчетов можно сделать вывод — фото и киноматериалы являются неумелой и, что более вероятно, сделанной второпях подделкой…
…Более того, из достоверных источников мне стало известно, что полет, предпринятый в июле 1969 года, стал самым шокирующем для NASA по той причине, что до Луны вообще не оказалось возможным добраться. (Неудивительно, что один из астронавтов сошел с ума.) Все это подтверждает мою версию пятилетней давности о том, что Луна, которую принято считать спутником Земли, находится вовсе не на расстоянии 384 000 километров, а отстоит от нашей планеты на много световых лет, и именно в этом случае мы имеем дело с невероятной по замыслу и весьма искусной по исполнению фальсификацией…»

Без пяти три Эно уже прогуливался на небольшом пятачке у метро «Площадь революции» возле телефонов-автоматов. Он сразу заметил человека, позвонившего ему, хотя речи о том, как им отличить друг друга в толпе не было. Это был худой долговязый парень лет двадцати пяти в сером пальто и надвинутой на лоб кроличьей шапке. Еще одной заметной деталью были огромные очки в черной оправе, закрывавшие ему пол-лица. Эно никак не показал того, что вычислил его, предоставив парню решить самому — подходить или нет. Через 15 минут парень приблизился к Эно и произнес:
— Ведь вы Юрий? Это я вам звонил.
У него оказалось узкое лицо, а очки с толстыми линзами увеличивали удивительно красивые глаза невероятного зеленого цвета, делая его похожим на наивного ребенка. На правой щеке виднелась свежая царапина — вероятно, парень нервничал, когда брился. Эно ободряюще ему кивнул и сказал:
— Вы что-то имеете мне рассказать. Давайте решим, где это будет удобнее сделать.
Два зеленых семафора за стеклами очков моргнули и парень начал:
— Знаете, у меня есть отдельная комната, хоть я и живу в коммунальной квартире…
Эно не дал ему закончить:
— Полагаю, что мы еще не настолько близки, чтобы вы приглашали меня к себе домой. Мороз сейчас градусов 15, поэтому и от прогулки, думаю, мы воздержимся. Посидеть в достаточно спокойной обстановке где-нибудь поблизости тоже не получится. Предлагаю попросту постоять — это близко. Там тепло и нас не потревожат.
Этим местом был ГУМ. Забравшись повыше, они облокотились о перила на одном из мостиков, перекинутых между торговыми рядами. Заметив, что незнакомец мнется, не решаясь начать, Эно сосредоточился и услышал два голоса: «Не стоит говорить ему все. Откуда ты знаешь, что он собой представляет?» — бубнил один. «Ерунда. Из дневника не похоже, чтобы он был из „этих“», — возражал другой. «Много из твоего дневника можно понять…»
Эно нарушил молчание:
— У вас еще есть возможность определиться окончательно. Либо вы уберетесь туда, откуда пришли, либо расскажете то, что заставило вас позвонить мне. Решайтесь.
Парень взглянул на Эно через свои стекла и облизал сухие губы. «Сначала надо его спросить», — услышал Эно и незнакомец произнес:
— Позвольте вначале задать вам вопрос.
Эно кивнул. Парень огляделся и громким шепотом спросил:
— Вам известно что-нибудь о Книге? Кроме того, что известно всем?
— Известно. Только, боюсь, это вряд ли покажется вам интересным.
Больше парень не колебался.

Вообще-то его звали Виктором. Но отец называл сына не иначе, как Ве́ктор и постепенно оно стало его настоящим именем, вытеснив оригинал. Он жил в той самой коммуналке, что и Илья. Телефон, естественно, стоял в общем для четырёх семей коридоре и шифрограммы слышали все обитатели коммуналки, не придавая им никакого значения. Гораздо большее внимание уделяли разговорам товарища Мамишвили. Когда он говорил с неким Вахтангом из Кутаиси, все заворожено внимали этому эмоциональному потоку, из которого знакомыми островками появлялись время от времени единственные понятные слова, такие, как «преображенский рынок», «рубли» и «зае…сь, генацвале».
Так же как и все, Вектор не отличал шифрограммы Ильи от других разговоров, однако у мальчика была хорошая память и наблюдательность: он мог, например, на слух определить по какому номеру звонил тот или иной человек, сопоставляя длительность треска вращаемого диска с цифрами. Таким образом, ему были известны все телефонные номера, в том числе и номер неведомого ему Юрика, но об этом не догадывались даже родители Вектора. Эно бывал у Ильи очень редко — в комнате, где он жил с матерью, не очень-то можно было посидеть в свое удовольствие, поэтому ни Эно Вектора, ни тот его не видели, но даже если это и случалось, то совершенно не придавали этому значения и тем более не запоминали друг друга.
Тем временем Вектор закончил десятилетку, не особенно блистая аттестатом — отличался он только тягой к гуманитарным дисциплинам, чем очень огорчал преподавателей точных наук, хором твердивших, что с его памятью он бы далеко пошел как математик или физик. Вектор им не внял и поступил в библиотечный техникум. Служба в вооруженных силах ему не грозила — с десяти лет у него начало портиться зрение и в один из дней его без проволочек признали негодным к исполнению почетной обязанности, более точно называемой когда-то «повинностью».
Техникум находился на Щелчке, совсем недалеко от метро, хотя Вектор добирался до него из своих Сокольников на автобусе. Здание было точно таким, как и школа, в которой он учился. Однажды, после окончания первого курса, успешно сдав сессию, Вектор помогал приводить в порядок подвал, захламленный сломанными стульями, столами, подточенными голодными до знаний учащимися, старыми учебными материалами и древним архивом. Когда очередной самосвал был загружен ненужным барахлом, и все разбрелись по двору и опустевшим коридорам техникума дожидаться следующего, Вектор вернулся в подвал и принялся копаться в груде старых учебников, сваленных в двух ящиках, стоявших в дальнем углу, освещенном пыльной лампочкой. Вектор перебирал растрепанные книги, от которых сладковато пахло старой бумагой, пока на самом дне одного из ящиков не наткнулся на толстый бумажный пакет желтого цвета с написанными в углу химическим карандашом буквами «СТ». Вектор присел на краешек уцелевшего после самосвала стула с тремя ножками и аккуратно отодрал заклеенный клапан. В пакете оказалось множество газетных и журнальных вырезок — преимущественно из каких-то иностранных изданий, к которым прилагались рукописные переводы этих самых текстов. И повествовали эти вырезки, собранные, судя по почерку, одним и тем же человеком, о вещах любопытных и странных. Мельком пробежав глазами несколько листков, Вектор аккуратно сложил все обратно в пакет, засунул его под рубашку, благополучно вынес из подвала и переложил в свою сумку. Теперь изо дня в день, улучив момент, когда родителей не было дома, он доставал спрятанный в надежном месте заветный пакет и жадно читал все, что там было.

ИЗ СОДЕРЖИМОГО ЖЕЛТОГО ПАКЕТА
Газета «Советская Литва»:
«Человек стоял на привокзальной площади в растянутой майке, старых тренировочных брюках и домашних тапочках. На лице — однодневная щетина и недоумение. Он не знал, ни где находится, ни как он сюда попал.
— Сержант Станисловас. Ваши документы, пожалуйста, — возле человека появился милиционер. Тот растерянно и отстраненно на него посмотрел, неуверенно провел ладонями по бедрам, ощупал пустой задний карман.
— Дома забыли? — подсказал сержант, подозрительно и устало глядя на человека.
— Я… — незнакомец не знал, с чего начать, ибо никакого начала у него не было. — Я не знаю, где мой дом.
Сержант нахмурился:
— Как ваша фамилия?
Человек мучительно пытался что-то достать из пустоты, которая была его памятью.
— Не помню…
Он не умел плакать и грустить: ему некого было оплакивать и не из-за чего печалиться — он не знал, что потерял, и что ждало его впереди. Он был Человеком Ниоткуда, идущим в Никуда.
Он оказался психически здоров. Врач в клинике, куда его привезли из милиции, просил его вспомнить хоть что-нибудь. Человек смог рассказать только о двух вещах, неясно маячивших в его сознании. Это был какой-то полутемный коридор и белый свет, удивительно яркий, но безболезненный для глаз. Больше он не вспомнил ничего.
Таких людей много. Они носят фамилии Непомнящий, Безродный, Найденов. Они незнакомы нам с вами и чужие самим себе. Кто эти люди? Откуда они? Не помню…»

Две вырезки — из испанского журнала и американской газеты — рассказывали о непонятной Книге, в которой были описаны некоторые исторические события — или уже произошедшие, или, что и было особенно интересно, ожидаемые в будущем. Как понял Вектор, таинственная Книга не была представлена одним растиражированным материалом, как, скажем, Библия, а состояла из множества неповторяющихся отдельных частей, которые время от времени и находились. Все найденные части Книги уже прошли проверку временем: описываемые в них события, как в случае с теми катренами Нострадамуса, которые считались расшифрованными, уже произошли. В обеих статьях говорилось, что все части Книги непременно были найдены именно до описываемых там событий, и находили их при весьма странных обстоятельствах. Подробно авторы статей на этом не останавливались, да и весь тон их материалов был каким-то неуверенным и невнятным, будто они во время работы ни в чем не были уверены: даже в том, что их вообще напечатают.
Вектор никого не посветил в свою тайну — ни самых близких друзей, ни родителей. После изучения всех материалов, собранных в желтом пакете, Вектор и сам стал разыскивать и собирать то, что так или иначе повествовало обо всем необычном и странном, а также осторожные и редкие упоминания о Книге. Однако никаких сведений о ней в отечественной прессе он не нашел: советская журналистика смотрела на мир категорически прямолинейно, следуя заветам партии, и сквозь ее по-ленински хитрый, всепонимающий прищур удавалось разглядеть немного. Поэтому он довольствовался в основном слухами, которыми делились на своих кухнях сограждане самой читающей в мире державы. Доступа же к зарубежным источникам Вектор, естественно, не имел, от случая к случаю просматривая гэдээровские еженедельники со спиленными зубами, компенсируя школьную программу по немецкому языку большим словарем, и лишь однажды полистав французскую «Юманитэ» (без всякого, впрочем, успеха на предмет обнаружения в ней интересующих его предметов).
Благополучно закончив техникум, Вектор осел в районной библиотеке неподалеку от Преображенки. К этому времени его соседи по коммуналке — мать и сын Абрамовы — уехали на «историческую родину» и на семью Вектора свалилось неслыханное счастье: освободившуюся тридцатиметровую комнату отдали в их владение. Вектор получил в свое пользование старую жилплощадь, а отец с матерью перебрались в новую.
Прежде чем переехать туда, комнату решили обновить — побелить потолки и поменять обои. А за день до этого Вектор, в одиночестве изучавший новое жилище, обнаружил за радиатором отопления то ли завалившуюся туда, то ли спрятанную толстую ученическую тетрадь в клетку, исписанную от корки до корки. Отметив, что ему везет на подобные находки, Вектор принялся за чтение.
Это был дневник Ильи Абрамова, вернее, один из дневников. И именно из него Вектор узнал и о «диссидентстве», и о телефонном коде — дневник охватывал один из ранних периодов в жизни Ильи. Номер телефона своего друга Юрика Илья там, само собой, не указал, однако Вектор с легкостью извлек его из своей памяти и записал на всякий случай в уголке той же тетради. И случай этот представился, хоть и далеко не сразу.
Началось все с того, что друг Вектора с техникумовских времен зазвал его к себе на дачу, которая находилась в поселке Ивантеевка по Щелковскому шоссе. Они делали туда набеги регулярно — у друга была перешедшая к нему в наследство от отца «копейка», в которую набивался народ, желающий культурно отдохнуть и загружалась снедь, подлежащая уничтожению (правда, не всегда культурному). Библиотекари-библиографы в целом расслаблялись на природе точно так же, как и всякий иной советский труженик. В этот раз было не совсем культурно и очень скучно: друг прихватил где-то двух безобразно глупых девиц, которые отвратительно хихикали и любые действия, предпринимаемые в их адрес — будь то товарищеское рукопожатие или вопрос, как они относятся к творчеству Маяковского — расценивали не иначе как предложение к немедленному соитию. Воспользовавшись очередным таким промахом своего друга, Вектор выскользнул из домика, который стоял с краю дачного поселка и побрел по морозцу к речке, промерзшей, наверное, до самого дна из-за своих небольших размеров. Опровергая эту версию, посреди нее стоял мужик, пытаясь удить рыбу, которой тут, на памяти Вектора, не водилось. Мужик был пьян и одет неподобающим для подледного лова образом — в бежевую дубленку, чиновничью шапку из какого-то дорогого зверя и брючки со стрелочками, заправленными, правда, в валенки. В руках у него была двухметровая бамбуковая удочка, которую он небрежно держал за кончик, опустив толстое основание на лед позади себя. Вектор тоже был нетрезв, иначе ни за что не подошел бы к рыболову. Он остановился у пешни, валявшейся неподалеку, и посмотрел на уходящую в черную лунку леску.
— Клюет? — спросил он у мужика. Тот сдвинул шапку на затылок, громко высморкался в носовой платок и ответил:
— Не-а.
Посмотрев на Вектора, он задал свой вопрос:
— Читаешь много?
— Ну, — буркнул Вектор и зачем-то поправил очки.
— Ну и дурак, — сделал вывод мужик, и походило это все на дошкольный треп в детском саду.
— Сам дурак, — беззлобно парировал Вектор. Мужик насмешливо на него посмотрел и решил продолжить разговор:
— Ну и что вычитал?
— Алкоголь вреден для здоровья, — нашелся Вектор. Мужик энергично кивнул, будто соглашаясь, и с его головы чуть не свалилась шапка. Поправив ее рукой, он сказал:
— Тоже, небось, Книгу разыскиваешь?
Вектор вздрогнул и вгляделся в лицо рыболова, пытаясь понять, что у того на уме. Мужик перехватил конец удочки другой рукой, слазил куда-то за пазуху, выволок оттуда бутылку водки и сунул Вектору:
— Да не бойся, чудик. Выпей вот.
Вектор машинально принял поллитровку, отвинтил колпачок и опрокинул в рот. Ему обожгло нутро, на глазах выступили слезы. Он зажмурился, наугад завинтил горлышко и протянул бутылку в никуда. Когда рыболов ее принял, Вектор вытер глаза, отдышался и снова уставился на мужика. Тот миролюбиво на него смотрел.
— А вы… видели Книгу? — набравшись храбрости, выдохнул вместе с парами водки Вектор. Мужик хохотнул:
— Не-а. Фигня это — Книга ваша. Тебе к Арбузову надо. Если у него крыша еще не съехала.
— К Арбузову?
Мужик молча сунул в руки Вектору свою удочку, снова полез за пазуху и, покряхтев, вытащил оттуда толстую записную книжку и ручку. Полистав ее непослушными пальцами в перчатках, он что-то накарябал на ней и вырвал лист. И, протянув бумажку Вектору, спрятал книжку с ручкой обратно и отобрал свою удочку. Вектор, не разглядывая, сунул листок в карман.
— Водки только с собой возьми побольше, — иронично добавил мужик. — А то он и с лестницы спустить может.
И он захохотал. Вектор попятился, поскользнулся, чуть не упав, и побрел к дому.
Очнулся он на следующий день в машине, когда компания возвращалась в Москву. Девицы разочаровались в нем полностью, и он был этому только рад.
Он вспомнил о мужике с удочкой уже дома, когда обнаружил в кармане листок с каракулями. По-пьяному размашисто на нем был написан адрес дома на Садовом кольце.

Прошла неделя, прежде чем Вектор решился отправиться по этому адресу. По пути он увидел в киоске «союзпечати» новый номер «Огонька», о котором уже слышал из-за материала, напечатанного там, и купил.
В статье, интересующей Вектора, рассказывалось о людях, пропадающих без вести. Эта тема ему уже была знакома по вырезкам из желтого пакета. Пересев в метро на кольцо, Вектор зачитался и сделал несколько оборотов. В статье приводилась осторожная статистика, касающаяся, почему-то, только города Минска, хотя говорилось о разных городах Советского Союза и — что особенно подчеркивалось — зарубежья (мол, не мы одни, дорогие товарищи, имеем такие неприятности). Люди выходили из дома порой всего лишь на пять минут — за хлебом или с мусорным ведром — и не возвращались. И никто их не видел. Однако был и встречный, так сказать, феномен: на улицах городов иногда появлялись люди, которые совершенно не помнили: ни кто они, ни где живут — ничего. Их отправляли либо в милицию, либо сразу в больницу. Там констатировали, что неизвестный психически здоров, давали ему новое имя и пытались куда-нибудь пристроить. И очень редко этих людей узнавали близкие, причем между исчезновением и появлением ниоткуда проходило иногда несколько лет.
В который раз услышав название нужной станции, Вектор опомнился, свернул «Огонек» в трубочку и продолжил путь к неведомому Арбузову.
Очутившись на Садовом, Вектор вспомнил о водке, которую советовал купить мужик с удочкой, помялся немного и, потолкавшись в магазине, купил две поллитровки. Тихо матерясь, он рассовал их по карманам пальто, став похожим на спившегося интеллигента, и двинулся дальше.
Два раза спросив дорогу — и оба безрезультатно, — Вектор, побродив между домов, за которыми почти растворялся гул Садового кольца, наконец, вышел к четырехэтажному зданию бежевого цвета с мрачными зевами подъездов. Выбрав нужный, Вектор принялся подниматься по лестнице, определив, что придется идти до четвертого. Преодолев половину расстояния, он перехватил свернутый трубочкой «Огонек» другой рукой и вдруг понял, что помимо журнала, там есть что-то еще. Вектор остановился на широкой площадке между вторым и третьим этажами и развернул «Огонек». К его ногам, на выложенный мелкими квадратиками плитки пол упала пачка каких-то листов. Он мог поклясться, что когда читал журнал в метро, ничего подобного там не было, а потом он все время держал его в руках, не отпуская — даже когда покупал водку. Вектор присел, чтобы поднять листы и тут же, как молния, его прошила догадка: это и была Книга. Дрожа от волнения, он поднял ее с пола и близоруко огляделся, больше полагаясь на слух. Вокруг было тихо, и он подошел к широкому подоконнику с нацарапанными на нем похабными надписями и впился глазами в текст.
Он знал из вырезок и сторонних рассказов о том, как выглядит Книга, но все равно не мог поверить, что все так просто и одновременно непостижимо.
Книга представляла собой штук двадцать обыкновенных листов, какие используют в конторах, пробитых по краю дыроколом, и связанными между собой продетой в дырочки нелепой черной ленточкой. В статьях и байках листы скреплялись то стальной скобкой в углу, то сшивались ниткой, то вообще никак не были соединены, и лента показалась здесь Вектору совершенно излишней и — более того — траурной. Листы были заполнены текстом только с одной стороны, отпечатанным то ли на очень хорошей машинке, то ли вообще набранной на компьютере, о которых Вектор только слышал, но ни разу не встречал в жизни. Каждый лист был пронумерован внизу: цифры шли по порядку, но начинались с 407 и заканчивались 427.
Где-то внизу гулко хлопнула дверь и Вектор, вздрогнув, накрыл Книгу «Огоньком». Послышавшиеся шаги протопали вниз, становясь все тише, бухнула дверь подъезда и снова наступила тишина. Вектор глубоко и прерывисто вздохнул, унимая дрожь в руках, сдвинул «Огонек» в сторону и, перебирая страницы, торопливо пробегал их глазами, выхватывая из текста отдельные фразы, и двигался дальше. Когда он, таким образом, пролистал половину, внизу опять бухнула дверь подъезда и по лестнице разнеслись шаги и голоса. Вектор трясущимися руками запихнул Книгу в середину «Огонька», свернул его в трубочку и на подгибающихся ногах стал подниматься дальше, вспоминая, какая дверь ему нужна. Он уже сомневался, стоит ли ему идти к этому Арбузову, но шум голосов снизу продолжал безотчетно гнать его дальше, пока он не остановился у двери с табличкой «23». Рядом на стене располагались один под другим несколько кнопок звонков с табличками, на которых разными чернилами и почерками были написаны, нацарапаны и выведены фамилии жильцов.
Шаги и голоса внизу смолкли, утонув в грохоте захлопываемой этажом ниже двери, и лестницу опять заполнила тишина. Постояв немного и прислушиваясь к ударам собственного сердца, Вектор решил: «Будь что будет», и нажал на кнопку, напротив которой на табличке значилось остро и угловато выведенное «Арбузов». Звонка Вектор не услышал, но по собственному опыту проживания в коммуналке знал, что это ничего не значит, и стал ждать. Через некоторое время стук его сердца слился с чьими-то шагами, раздавшимися за дверью, затем с замком повозились и, ограниченная цепью, дверь открылась. Вектор пошарил глазами по щели, но ничего не увидел.
— Чего надо? — раздался ниже того места, куда смотрел Вектор, глухой и мощный бас. Вектор вздрогнул и увидел глаз, сверливший его сквозь стекло очков.
— Вы Арбузов? — внутренне надеясь, что ошибается, произнес Вектор.
— Ну? — не давая ни шанса к отступлению, прогудел голос. Вектор растерялся, не зная, что говорить дальше. Он вспомнил о листке из записной книжки подмосковного рыболова, и отчего-то надеясь, что она сейчас поможет, полез за ней в карман пальто. Он машинально вынул бутылку, переложил ее в другую руку, сжимавшую «Огонек» и стал шарить по карману, как вдруг дверь захлопнулась. Послышалось звяканье цепочки, дверь снова распахнулась во всю ширь, и Вектор увидел оба глаза Арбузова, глядевшие на поллитровку у него в руке. Потом он взглянул на Вектора и сказал, разнося по лестнице эхо:
— Заходи, чего встал.
По пустому полутемному коридору Вектор попал в комнату с двумя окнами, глядевшими на обрезанные верхушки тополей.
Арбузов оказался невысоким, расширяющимся в стороны человеком с абсолютно лысым черепом. Возраст определению не поддавался: ему можно было дать лет 60, но Вектор не удивился бы, если б узнал, что Арбузову под сорок. Брови хозяина были скрыты крупными, почти как у Вектора очками в мощной оправе. Сразу под ними обнаруживался большой грушевидный нос спелого цвета, обеими ноздрями широко обозначая свое завоеванное пространство на лице. Губы, не желая уступать нависающему над ними носу, тоже по-своему громко заявляли о себе: нижняя губа была прямо пропорциональна носу, и к тому же сильно выступала вперед, свешиваясь к подбородку, и придавая лицу Арбузова такое выражение, будто он только что брюзгливо и с чувством послал всех в радиусе ста метров по известному общероссийскому адресу.
Хотя комната у Арбузова и была большой, мебели в ней почти не было. Потенциальных гостей, которых, видимо, у Арбузова никогда не водилось, справа от двери встречал кусок большого транспаранта, прислоненный к стене. На натянутой на деревянную раму красной ткани белой краской была написана часть лозунга «сдадим в срок», очень идущая этому жилищу. Пустое пространство, усиливаемое отсутствием занавесок на окнах, пытались героически заполнить собой большой шкаф, на котором когда-то было не менее большое зеркало, бесхитростная железная кровать с продавленной сеткой и круглый стол, многократно чем-то залитый, охраняемый двумя табуретами по бокам. С потолка неуверенно и одиноко свешивалась лампочка без всяких декоративных излишеств.
Арбузов закрыл дверь, молча выдернул из рук Вектора поллитровку, которую тот все еще держал, поставил ее на стол и полез под кровать. Кряхтя, он вытащил оттуда пару стаканов и банку соленых огурцов. Водрузив все это на стол, он пошарил в шкафу и достал полбуханки бородинского хлеба.
Сев, наконец, за стол, он молниеносно выудил неизвестно откуда огромный нож, который Вектор видел только в кино в жилистых руках у матерых вояк, косящих им направо и налево врагов.
— Чего встал-то? Снимай свое пальто, упреешь, — сказал Арбузов и принялся рубить хлеб. Вектор хотел стащить с себя пальто, но вспомнил о Книге, завернутой в «Огонек». Ему показалось немыслимым даже просто выпустить ее из рук в этой комнате. Как можно небрежнее заведя руку за спину, Вектор робко спросил:
— Где у вас туалет?
— По коридору налево, возле двери, — отозвался Арбузов, виртуозно и привычно, словно голову курице, сворачивая пробку на бутылке.
В пальто, шапке и «Огоньком» в руке Вектор прошел по пустому коридору — было похоже, что в квартире больше никого нет, — отыскал уборную и запершись внутри, стал соображать, куда спрятать «Огонек» с Книгой, чтобы не мозолить глаза хозяину. Пошарив глазами вокруг, Вектор свернул «Огонек» потуже и, привстав на цыпочки, загнал его между стеной и сливным бачком, бугристым от многих слоев краски. Сверток вошел туда, как будто это было его постоянное место. Несколько секунд он стоял, раздумывая, не слишком ли рискует, оставляя Книгу здесь, но быстро убедил себя, что это всего на несколько минут, а за это время вряд ли кому-нибудь взбредет в голову шарить за сливным бачком. К тому же Вектор, привыкший к жизни в коммуналке, был здорово озадачен невероятной тишиной, царившей в этой квартире. Никто не шлялся по коридору, не гремел чем-нибудь в ванной, не чадил стряпней на кухне — все было необычно мертво. Казалось невероятным, но, похоже, что в квартире действительно никого, кроме Арбузова не было; а идти в его комнату с Книгой совсем не хотелось: оставалось неприятное чувство, что хозяин видит его насквозь. Спустив для конспирации воду, Вектор вернулся в комнату.
Арбузов уже разлил водку по стаканам и сидел, глядя на гостя. Вектор, не приметив ни вешалки, ни гвоздя, свернул снятое пальто изнанкой наружу, пряча вторую бутылку, лезущую из кармана и аккуратно положил на пол, найдя его довольно чистым. Поверх пальто он положил шапку, неловко пригладил волосы и сел на табурет у стола напротив хозяина.
— Ну, что? — прогудел Арбузов. — Изменим реальность?
И, не дожидаясь ответа, опрокинул в рот стакан.
— Я не буду… извините, — пробормотал Вектор еле слышно.
— А что будешь? — спросил Арбузов, громко хрустя огурцом. Вектор заерзал на табурете. Арбузов насмешливо на него смотрел.
— Ну… — словно подбадривая себя, начал Вектор. — Мне бы…
— Про Книгу хочешь спросить? — помог ему Арбузов, и Вектор нервно кивнул головой. — Ну так спрашивай.
— Я не знаю, с чего начать, — сказал Вектор. Арбузов ждал, царапая его взглядом. Повисла пауза, и стало слышно, как где-то бубнит радио про успехи энергетиков в четвертом квартале и экономику, которая должна быть экономной.
— Боишься? — нарушил молчание Арбузов.
— Боюсь, — честно признался Вектор.
— А чего боишься? Того, что за Книгу могут наказать, или того, что в Книге написано?
Вектор шумно проглотил воздух и пожал плечами:
— Не знаю. Чего меня за нее наказывать, если ее у меня нет? — Вектор посмотрел на Арбузова, пытаясь понять, не догадывается ли он, что ему врут, и тут же поинтересовался: — А что, могут наказать?
Арбузов молчал, продолжая сверлить его взглядом. Не дождавшись ответа, Вектор вздохнул и снова спросил:
— А что такое вообще эта Книга?
Арбузов отодвинул стакан, положил руки на стол, навалившись на них грудью, и сказал:
— Книга — это дерьмо. Не важно, что в ней. Важно, что в тебе. И если боишься — не лезь. Раздавит тебя. Сам себя раздавишь.
— Но зачем тогда Книга? — тоже облокотился о стол Вектор.
— Для провокации! — ответил Арбузов и налил себе из бутылки.
— Какая провокация? Ведь все сбывается! — осмелев, не сдавался Вектор. Арбузов махнул рукой, словно отгоняя муху:
— Вам это сбывают! И вы это делаете. Вот оно и сбывается.
— Кто? Кто сбывает?
— Никто! — ответил Арбузов, произнеся это слово так, словно за ним стояли совершенно конкретные люди. — Они в тебе. Ты сам послушай. Не замечаешь?
— Чего я должен слышать?
— Ничего ты не должен. Но ты же сам хочешь узнать.
— Ну так не понятно же ничего!
Арбузов насупился, отчего его лицо приобрело выражение полнейшего отвращения, опустошил стакан и тут же налил еще. Но пить не стал, вместо этого принявшись жевать хлеб. Прожевав, он поднял глаза на Вектора, блеснул стеклами очков и глухо, и как-то устало сказал:
— Пока боишься, ни хрена у тебя не получится. Твои страхи тебя сожрут.
И словно демонстрируя, как это произойдет, Арбузов достал из банки толстыми волосатыми пальцами огурец и с остервенением уничтожил, лязгая челюстями. Обтерев о штаны пальцы, он еще раз повторил:
— Сожрут. Понял?
Вектору надоело слушать эти иллюстрированные страшилки, и он неожиданно для самого себя спросил:
— Как вас?
И тут же испугался того, что сказал. Арбузов отстранился от стола, залпом влил в себя водку из стакана и тут же налил в него остатки из бутылки. Оставив это все на столе, он встал с табурета, глядя на Вектора. Тот с ужасом ждал, что будет дальше. Арбузов не стал кричать. Наоборот, его голос зазвучал тихо и глуховато, но по-прежнему мощно, будто двигатель танка, работающего вхолостую.
— Щенок, — спокойно и беззлобно начал он. — Ты ничего не понимаешь. Ты мнишь себя кем-то, но совершенно не способен ощутить себя тем, кто ты есть на самом деле. Именно поэтому ты сидишь в этом громадном сарае, который вы все называете миром. Вы копаетесь здесь, как бактерии под микроскопом и заняты только размножением и едой. Ничего больше вас не интересует. Вам только кажется, что вы что-то знаете. А ты, — он ткнул толстым пальцем в Вектора, словно пригвождая его к табурету, — лишь играешь в то, будто хочешь что-то узнать. Как только ты по-настоящему поймешь, что ответ рядом и тебе дадут посмотреть на него в замочную скважину, вот тогда ты действительно перестанешь играть. И тогда тебе придется решать: хочешь ли ты войти в эту дверь, вернее, выйти из нее, или тебе это только кажется. Потому что тогда ты потеряешь все, что любишь и знаешь. Потому что знаешь ты лишь мифы и легенды — красивые, но бесполезные, а любишь — жутких химер и чудовищ.
— И мои родители — химеры и чудовища? — не выдержав, прошептал Вектор, весь дрожа от страха.
— И твои родители, и твоя будущая жена, и твои дети, которые у тебя родятся. И ты сам — лишь вешалка, на которой болтаются яркие одежды. И ничего больше. Но эта вешалка, если приглядеться, и есть тот ключ, которым отпирается та дверь, замочную скважину которой ты ищешь. И тогда ты увидишь, что для того, чтобы этим ключом воспользоваться, нужно стряхнуть все эти хламиды, рубашки, пальто и кружевные жабо. И поймешь, какой нечеловеческий выбор предстоит тебе сделать.
Арбузов был страшен. Именно потому, что говорил спокойно и тихо. Но Вектор видел, как из-за очков яростно сверкают его глаза. И все-таки, он осмелился еще раз спросить:
— Но тогда зачем мне нужно лишать себя всех этих химер, если я их так люблю?
— Потому что химеры не дают тебе познать Истину, почувствовать великую Любовь и ощутить настоящую Радость. Всё — абсолютно всё, к чему ты здесь привык, всё что любишь и всех, кто любит тебя здесь — тебе предложат отдать взамен за ключ к двери, за которой скрыто то, чего ты не знаешь. Ты должен заплатить всем, что тебе ценно, за неизвестность. Я этого не смог.
Он снял очки и резко вытер рукавом потрепанной рубахи глаза. Потом надел их снова и, обойдя стол, подошел к стене, к которой был прислонен транспарант. Он оглянулся на Вектора, и его лицо исказила какая-то жуткая гримаса. Вектор встал с табурета и только тогда понял, что Арбузов улыбается.
— Кто ты? — вдруг громко спросил Арбузов.
— Я? — Вектор растерялся окончательно. — Я Вектор.
— Эректор ты, а не Вектор, — зло засмеялся Арбузов. — Вот кто ты есть сейчас.
И с этими словами он переставил транспарант в сторону, открыв то, что он на самом деле скрывал. Вектор пошатнулся от неожиданности.
На стене висело большое зеркало, по-видимому, бывшее когда-то частью стоявшего в комнате шкафа. Но зеркалом его можно было назвать с большей натяжкой. Оно все было покрыто мелкой россыпью трещинок и на нем нельзя было найти ни одного квадратного сантиметра целого стеклышка. Как это было сделано, Вектор не понял, но это занимало его меньше всего. В этом зеркале он видел себя, вернее, нечто, неуловимым образом похожее на него, поскольку каждый микроскопический осколок отражал какую-то его часть — такую же микроскопическую, в целом создавая жуткое месиво, завораживающее и пугающее. Обалдевший взгляд Вектора метался по этой фантастической картине, на мгновение выхватывая из общей какофонии какую-то знакомую частичку себя: вот мелькнула кисть руки, раздробленная в светлое осколочное пятно, вот блеснули очки футуристическим абрисом, вот проявилось и тут же исчезло что-то знакомое, но совершенно не поддающееся идентификации.
— Это и есть ты — здесь и сейчас, — торжественно грохотал Арбузов, возвращаясь к своему табурету. — Вот твои одежды, в которые тебя нарядили, и которые ты сам себе выбрал. А вот, кто ты есть на самом деле.
И с этими словами Арбузов схватил со стола пустую бутылку и изо всех сил швырнул через всю комнату в чудовище, мерцавшее в зеркале. Вектор вздрогнул. Миллионом искр стекло обрушилось вниз и там, где только что переливался невероятный портрет Вектора, застыл серый бесстрастный прямоугольник. Это было страшно. Вектор сорвался с места, схватил в охапку свое пальто с распухшим от бутылки карманом и шапку, и бросился к двери. Ему вдогонку несся опустошающий хохот Арбузова.
Опомнился Вектор только на морозе, возле черной пасти подъезда. Отдышавшись в клубах пара, он надел на себя пальто и шапку, и тут только вспомнил, что в уборной квартиры Арбузова осталась Книга.

ИЗ СОДЕРЖИМОГО ЖЕЛТОГО ПАКЕТА
Газета «Либерасьон»:
«Таинственный случай произошел в знаменитом Лувре, где в рамках дней Британского национального музея проходила выставка, включающая некоторую часть коллекции Фаберже.
Прибывшие по тревоге полисмены были встречены перепуганным насмерть грабителем, бросившимся к ним, как к своим спасителям. Незадачливый воришка сообщил, что намеревался похитить одно из пасхальных яиц Фаберже и как только оказался в зале, прямо из стены вышел какой-то человек, взял яйцо и вместе с ним снова скрылся в стене. Грабитель был так напуган, что был очень рад появлению стражей порядка. Полиция зафиксировала факт исчезновения ценного экспоната, осмотрела все стены в комнате, но не обнаружила в них ни тайных ходов, ни какого-либо тайника, где можно было спрятать яйцо. Вора отправили в участок, а на месте происшествия остался один из полицейских. Дожидаясь утра, он побродил по ближайшим залам, а когда снова зашел в комнату, где было совершено ограбление, пропавшее яйцо Фаберже стояло на прежнем месте, как ни в чем не бывало»

Немного помолчав и разглядывая ажурную застекленную крышу над головой, Вектор добавил:
— Я одного не пойму. Ведь Арбузов и так все потерял. Чего он теперь боится?
Вместо ответа Эно спросил:
— Вы хотите, чтобы я достал Книгу из сортира Арбузова?
Вектор приподнял свои очки, потер пальцем переносицу и ответил:
— Мне больше некого об этом попросить. А сам я… не могу туда снова идти.
Он посмотрел на Эно и спросил:
— А разве вам не хочется увидеть Книгу, в которой написано про то, что еще только случится?
Эно отрицательно покрутил головой.
— Почему? — искренне удивился Вектор.
— Мне это неинтересно.
— А вы вообще хоть раз видели Книгу? Держали ее в руках?
— Приходилось, — произнес Эно таким тоном, будто отвечал на вопрос «Вы бывали в деревне Большие Кучи?» Вектор разглядывал Эно, будто только что увидел его.
— Не понимаю, — пожал он плечами.
— А почему вам так интересен этот сборник инструкций? — спросил Эно.
— Почему инструкций? Катрены Нострадамуса и Откровения Иоанна Богослова почему-то не называют инструкциями.
— Потому что их называют катренами Нострадамуса и Откровениями Иоанна Богослова. К тому же вам уже кое-что объяснил Арбузов.
— Но я ничего не понял! — хлопнул ладонью по перилам Вектор.
— Поймете. Не все сразу. Спортсмен-марафонец тоже когда-то учился ходить, держась за мамину руку. Зачем вы охотитесь за Книгой? Вы думаете, что она что-нибудь объясняет?
— Ну… Не знаю… Интересно просто, — сказал Вектор и смутился, поняв, как это по-детски звучит. Пытаясь сгладить это ощущение, он добавил: — Я ведь только полистал ее там, на лестнице. Прочитать бы все. А так… Там ведь про Советский Союз было написано, про нас, значит. Только слова непонятные: перестройка и какой-то Чернобыль. Разве не интересно?
— Нет, — прежним тоном ответил Эно. — Не пытайтесь жить будущим. Это так же глупо, как и жить прошлым.
— Да я не живу будущим, я понять пытаюсь.
— Это хорошо, что вы пытаетесь понять. Но когда вы действительно что-то поймете, то вам также станет ясно, что Книга на самом деле не является чем-то стоящим внимания.
Вектор опустил голову и пробормотал:
— Значит, вы мне не поможете…
Эно улыбнулся и ответил:
— Отчего же. Помогу.

Дом на Садовом Эно нашел быстро.
Поднявшись на четвертый этаж, он нажал кнопку звонка Арбузова. Подождав минуты две, он позвонил снова и почувствовал, что все идет не совсем так, как предполагалось, однако закончится должно благополучно.
Дверь, наконец, дрогнула и приоткрылась. Эно не удивился, не увидев описанное Вектором лицо Арбузова: на него из щели смотрела старуха.
— Добрый день, — поздоровался Эно. — Мне нужен Арбузов.
Дверь закрылась и через секунду распахнулась вновь, пропуская Эно в квартиру.
Старуха выглядела крепко и вызывающе: она курила «беломорину» и у нее над верхней губой совершенно естественно смотрелись черные реденькие усы, как у десятиклассника, вообразившего себя мужчиной.
Старуха закрыла дверь и нагло разглядывала Эно, не говоря ни слова. Эно уже знал, что Арбузова ему увидеть не суждено и спросил, придав голосу простодушие:
— А где Арбузов?
Старуха, скривив лицо, выпустила в сторону мощную струю дыма и хриплым мужским голосом ответила:
— Помер твой Арбузов. Дня два как.
Эно изобразил замешательство:
— Как? Постойте… Не может быть…
Старуха полюбовалась произведенными ее словами эффектом и сказала:
— Очень даже может. Ты, что ль, заходил к нему неделю назад?
— Н-не знаю… — неопределенно дернул головой Эно и услышал глухое бормотание сразу на два голоса: «Он, он. Он и есть». Другой голос с сомнением тянул: «Слишком просто получается. Нет. Не он это».
— Довели, — расплывчато заключила старуха, как-то удовлетворенно качая головой и перебрасывая «беломорину» из одного угла рта в другой.
— Какое несчастье… — Эно растерянно потер лоб рукой.
— Было бы несчастье, плакали бы все, — ответила старуха тоном лектора, вещающего про азбучные истины. — Ты ему кто?
— Знакомый… Боже мой… — Эно решил больше не тянуть и спросил: — Простите, где у вас туалет? Мне что-то нехорошо.
Старуха обрадовано закивала:
— Что, обделался? Вон туалет, беги.
«Он это. Точно он».
Заперев дверь, Эно запустил руку за сливной бачок.
Пусто.
Не медля ни секунды, Эно, ничего больше не имитируя, вышел из уборной.
Старуха исчезла. Длинный сумрачный коридор был пуст, и не слишком походил на такой же в коммунальной квартире, где жил Илья. Их коридор редко оставался пустым и безжизненным, хоть и был тускло освещен, что, впрочем, не придавало ему столь мрачный, как здесь, вид. Может быть, дело обстояло иначе до того момента, как Эно появлялся у друга, однако стоило ему войти, как сейчас же отворялась какая-нибудь дверь и то бабуля-одуванчик спешила на кухню с кастрюлькой в руках, то Мамишвили в пижонском халате, не способном прикрыть черные джунгли на его груди, шел в ванную, приглушенным пением напоминая всем, чья сейчас очередь вкушать водопроводные блага цивилизации, то проезжал на трехколесном велике чей-то отпрыск в штопанных колготках (и как знать, может быть, это и был юный Вектор?).
И лишь в этой квартире коридор был мертв, как и Арбузов, с той лишь разницей, что определить дату смерти не представлялось возможным. Могло сложиться впечатление, что во всей квартире обитал один единственный человек — мастер перевоплощений — и в зависимости от того, какую кнопку звонка нажимал посетитель, в том обличье и выходил встречать гостя. Эно на секунду даже представил себе этого искусника: это непременно должен был быть невысокий молодой мужчина, совершенно лысый и с выбритым лицом, а в его комнатке-кладовке располагался целый арсенал накладных бород и усов, парики, женские платья и старушечьи обноски, элегантные костюмы и растянутые треники.
В следующую секунду одна из дверей недалеко от входной осторожно открылась и появилась старуха, словно воплощение мыслей Эно о таинственном жильце. Увидев, что Эно ее уже ждет, она вытащила из-за спины «Огонек». Махнув им в воздухе и разгоняя только что выпущенную струю папиросного дыма, она спросила, хитро глядя в глаза Эно:
— Это ищешь?
Он кивнул.
— Четвертной, — определила старуха и снова спрятала журнал за спиной.
— Покажите Книгу, — попросил Эно и услышал: «Молодец интеллигент, не струсил». Старуха усмехнулась и молча раскрыла «Огонек», показывая пачку белых листов. Эно вытащил из кармана кошелек, раскрыл и дал увидеть старухе его содержимое — две бумажки синего и зеленого оттенка:
— Больше все равно нет.
Старуха недовольно плюнула, чуть не выпустив изо рта папиросу, и проворчала:
— Интеллигенты херовы. Ни денег, ни ума… Давай!
Эно отдал ей восемь рублей и получил «Огонек». В тишине явственно слышалось: «С паршивой овцы хоть шерсти клок. Все равно он с такой литературкой долго не протянет». Старуха открыла наружную дверь и прокаркала:
— Катись. С такой литературкой не читателем, а писателем станешь — протоколы подписывать.
Эно молча вышел из квартиры. Этажом ниже он остановился и пролистал Книгу. Все было в порядке. Он снова завернул ее в «Огонек» и сунул во внутренний карман пальто.
Выбравшись на Садовое кольцо, Эно пошел вдоль дороги к метро. Он чувствовал, что это еще не все и поэтому не стал ждать троллейбус.
Не дойдя до метро одну остановку, он понял, что дальше идти не придется. Человек в синей болоньей куртке, стоящий на троллейбусной остановке, повернулся в его сторону и загородил дорогу. Эно почувствовал, как сзади его нагнал еще один и, сдерживая дыхание, встал за спиной.
— Вам придется пройти с нами, — сказал негромко, но отчетливо человек в куртке. Из-за спины Эно чуть выступил второй — в черном пальто — и чуть коснулся его плечом.
— А что случилось? — изображая приличествующее в таких случаях искреннее изумление, спросил Эно, разумно не меняя позу, чтобы стать лицом к обоим противникам сразу.
— У нас есть сведения, что вы храните запрещенную литературу, — последние слова человек в куртке слегка выделил интонацией и окинул Эно быстрым и цепким взглядом. «Лох», — услышал Эно голос. «Не дернется», — вторил ему другой, принадлежащий, видимо, молчаливому человеку в пальто. Медлить было нельзя.
— Беги! — истошно и резко крикнул Эно какому-то мужику, стоявшему на остановке. Противники дернулись, непроизвольно оборачиваясь, и в ту же секунду Эно бросился бежать. Обогнув угол дома, он помчался во дворы. Купившиеся на детскую уловку люди в штатском уже опомнились и рванули вслед за ним.
Миновав дорожку, аккуратно очищенную от снега неведомым коллегой, Эно свернул за безлюдной детской площадкой с припорошенным грибком и покосившимися качелями и помчался к просвету между домами, видневшемуся за жидкими деревцами. Обогнув старушку, выгуливающую пегую микроскопическую болонку, которая шарахнулась в сугроб у дороги и зашлась то ли в лае, то ли в икоте от испуга, Эно стремительно бежал по утрамбованному снегу, отыскивая глазами подходящее место. В доме впереди была арка. Эно вбежал в нее и остановился. Это был безлюдный тупик. С трех сторон его образовывали стены домов с редкими окнами, начинавшимися со второго этажа, а замыкал этот каменный мешок ряд железных гаражей, плотно примыкая друг к другу, словно граждане в очереди за дефицитными кроссовками «адидас». На снегу валялась пустая ядовито-зеленая бутылка из-под «красного». Преследователи должны были ворваться в арку вслед за Эно и он бросился к кирпичной стене с крупно выведенным мелом словом, которым на Руси издревле хлестко именовали женский половой орган.
Никогда еще Эно не приходилось выходить в таких условиях — в спешке, да еще во время опасности, но другого развития событий он не видел. Эно глубоко вдохнул, стараясь успокоится и протянул руки к меловым буквам «…да» на стене. Он закрыл глаза, и его пальцы принялись скользить по шершавым холодным кирпичам. Он отключился от всего, что лишь секунду назад имело для него хоть какое-то значение. Несколько мгновений он еще слышал собственное сердце, бухавшее в груди, но потом и оно растворилось в объявшей его тишине. Пальцы крались по шершавой поверхности, уже не чувствуя холода, дернулись и замерли.
Вот оно.
Эно нащупал шов или, вернее, стык и надавил на поверхность. Она подалась, и Эно тут же ухватил выступивший край рамы. Он потянул его на себя и открыл глаза. Большая рама с туго натянутой на ней тканью, раскрашенная под кирпичную стену с белой буквой «а» легко пошла на него, обнажая темную щель. Придерживая раму, Эно протиснулся в нее, шагнул в полумрак и отпустил руки. Выгородка скрипнула и встала на прежнее место.
…Тяжело дыша, в арку влетели преследователи и остановились, торопливо озираясь. Тот, что был в куртке, метнулся к гаражам и осмотрел нетронутые шапки снега на их крышах.
— Вот тварь! — рявкнул обладатель черного пальто, растерянно окинул белую надпись на стене, забежал в арку, убедился, что никаких дверей там нет и вернулся в пустую ловушку. — Ушел…
Он поднял зеленевшую на снегу пустую бутылку и, размахнувшись, в сердцах швырнул ее в белую похабщину на стене. Ударившись в слог «да», будто подтверждавший, что беглецу удалось уйти, бутылка звонко разлетелась в разные стороны острыми зелеными брызгами.

ИЗ СОДЕРЖИМОГО ЖЕЛТОГО ПАКЕТА
Профессор Антуан Робэр Оливье, из неуказанной газеты на английском языке:
«…Исходя из этого, беру на себя смелость утверждать, что все эти указанные мной точки, а также так называемый «Бермудский треугольник» являются ничем иным, как порталами. Их можно сравнить с аэропортами, привычными нам, где из одной точки вы можете переместиться во множество других мест на Земле. Разница в том, что названные выше точки-порталы связаны с абсолютно другими, отличными от земного, мирами. Существо, замеченное в водах шотландского озера Лох-Несс, попало в него по ошибке из одной из упомянутых точек (одна из них находится поблизости от озера). Полагаю, оно давно издохло, не умея вернуться назад, к себе домой, будучи оторванной от существ, ему подобных и привычной среды обитания — вполне возможно, даже агрессивной для него в биологическом аспекте. Тем же несчастным заблудившимся существом является и так называемый Йети, или Большая Нога…»

Эно прислушался к звону стекла по ту сторону выгородки, достал из кармана «Огонек» и осмотрелся.
Все было как всегда. Коридор с низким потолкам бесконечно тянулся в обе стороны и было видно, как он пересекается с другими точно такими же коридорами чуть дальше строго под прямым углом. Потолок с полом были абсолютно черными и единственными здесь надежными объектами — стены сплошь состояли из одинаковых по виду и по хрупкости выгородками: рамами с натянутой на них тканью, совсем как холсты у художников. Коридор ничем не освещался, кроме тусклого света, пробивавшегося сквозь крашеную ткань, создавая то там, то здесь свечение разного оттенка. В том месте, где стоял Эно, все было красно-кирпичного цвета. Понять, что творилось за тонкой перегородкой, было несложно из-за голосов и всевозможных звуков, доносившихся с той стороны. Помня о том, что между нельзя оставаться долго и нужно непременно двигаться, Эно пошел вправо (направление роли не играло).
За хрупкими выгородками шумело то, что было принято называть «жизнью» — смеялось, пело, ругалось, светски беседовало о пустяках типа погоды и программы телепередач, материлось по-русски и что-то комментировало по-английски, томно вздыхало по-французски и эмоционально тарахтело на совершенно непонятном языке, стреляло из «калашникова» и из чего-то неведомого, делало вид, что появляется на свет и занималось тем же самым, умирая. И еще в сумрачном коридоре текли быстрыми и неуловимыми ручейками, сливаясь в одну пеструю чудовищную реку запахи: яичница с беконом и изысканные духи, пороховая гарь и пот, запах лекарств и аромат спелой клубники, смрад разложения и морское дыхание.
Каждый раз, попадая сюда, Эно стоило больших усилий, чтобы не отвлекаться на всю эту ярмарочную пестроту и двигаться к цели. Цель нужно было представить себе подробно и отчетливо, и тогда она давала о себе знать совсем рядом, буквально за следующей выгородкой. Эно приготовился визуализировать дверь коммуналки Ильи и, как оказалось, Вектора, но сделать это не успел.
По коридору прямо на него шел совершенно голый мужчина с всклокоченными мокрыми волосами и глазами, вылезающими из орбит. Человек тупо озирался, не понимая, что происходит. «Передоз», — решил Эно и, не оставляя себе времени на бесполезные сожаления, бросился к нему. Схватив человека за влажную руку, Эно, пытаясь поймать его взгляд, громко заговорил:
— Что помнишь? Эй! Отвечай!
Человек посмотрел вытаращенными остановившимися глазами сквозь Эно. Тот тряхнул его за руки:
— Смотри на меня! Эй! На меня смотри. Говори, что помнишь. Говори, не молчи!
Человек зацепил глазами лицо Эно и забормотал:
— Давай, Славик, давай… Щас попрет. Этот там… Уй, ё-о-о…
Наш. Ясно…
Эно снова тряхнул человека за руки и повторил:
— Давай-давай, говори. Говори дальше. Ну!
— Татарин был… Я ему говорю… А он…
— Где был? Где? Говори!
— На Ленина, где еще… У аквариума. Костик еще… Там…
— Ленина — где? Город, город, твою мать… Назови город! Быстро!
Эно уже тряс его за плечи.
— Город… Темно… б…дь, как темно… — пробормотал человек и стал валиться назад, закатив глаза.
— Нельзя-нельзя-нельзя!.. — Эно успел его подхватить, не дав упасть на страшный черный пол, с которого никому не суждено было подняться. — Чтоб тебя…
И он потащил человека по коридору, прислушиваясь. Детский хор тянул:
— …надо в дорогу, в дорогу, в дорогу нам то-ро-питься! Надо узнать, надо узнать, что я за птица…
Эно рывком подтащил человека к выгородке с другой стороны коридора.
— … honey, to my deep regret, I have to go. I’m so sorry. Please, don’t cry…
Дальше…
— Тохта! Атыша! Ёл бегильген! Назад ходи, эй! Моя стрелять…
Еще…
— …я хотел бы присоединиться к мнению предыдущего оратора. Так действительно нельзя, товарищи. Кроме того, я считаю своим долгом…
Эно кивнул и подтащил к тонкой стене свою ношу, с натугой выдыхая:
— Правильно, товарищ… Так нельзя…
Он надавил плечом на край одного из щитов. Тот отошел, открывая какой-то зал с затылками сидящих людей. Эно, напрягаясь изо всех сил, сунул человека головой в щель, подхватил за голые ноги, уже норовящие увязнуть в черном полу и, рыча от напряжения, перебросил их вслед за всем телом в огромную уже дыру. Дослав застрявшую ступню в зал, он отпрянул назад и рама, изображающая часть обитой деревом стены, встала на прежнее место.
— …как говориться, каленым железом… Товарищ! Что вы себе позволяете? Эй!
Не давая себе отдышаться, Эно двинулся по коридору, сосредотачиваясь. Времени совсем уже не было, и это могло кончиться плохо.
Как там она выглядела, эта дверь…

Утром Арбузов не смог встать с постели. «Наконец-то», — подумал он, глядя в потолок с древними следами брызг от шампанского. Проверив свои ощущения, он удивился, как вообще смог проснуться. Оставалось недолго.
Значит, опять все с начала. И уж конечно, не в первый раз. Может быть, следующая попытка окажется удачной. Однако сейчас ему было не до этого — он устал жить с этим и хотел забыться. Именно это сейчас и предстояло ему, но он не испытывал страха. Он хотел пустоты, свободы от всего, но уготована ему была лишь опустошенность.
Это восхождение ему не удалось. Хотя начал он неплохо. И вначале этого восхождения к нему пришел страх. Но Арбузову удалось его преодолеть. А потом пришло понимание того, что ему предстояло. И это Понимание его остановило. Потому что дальше нужно было идти против всех, а значит — одному. И он отступил. И проиграл. Дальше ждали другие препятствия, но теперь уже это не имело значения. Он не пожелал остаться один. Но тут его ждала страшная ловушка — именно один он и остался. И в этом он мог винить только себя. И еще он понял одну вещь: оказывается, он не до конца победил свой страх и теперь он настиг его — уже поверженного — и добил окончательно.
…Потолок начал отдаляться. Время пришло.
Арбузов перестал чувствовать свое тело окончательно и стал тонуть, будто он лежал на люке, который стал втягиваться в пол. По сути, так оно и было (и как вообще это могло происходить по-другому в этом огромном бараке — бетонном изнутри и фанерном снаружи?). Стало темно. Это была не просто темнота, то есть отсутствие света, а истинный черный цвет — глубокий и всеобъемлющий. Чернота на секунду дрогнула, мимо, снизу вверх, как в лифте проплыли какие-то разноцветные бледные стены и снова чернила поглотили его.
Он уже забыл, где был только что. Он забыл свою однокомнатную камеру в два окна и зеркало, в которое он никогда терпеть не мог смотреться. Он хотел его пропить, но, когда вытаскивал из двери шкафа, уронил, и оно треснуло. Тогда он повесил его на пустую стену и загородил куском транспаранта, с незапамятных времен пылившегося за шкафом. Каждый день он отставлял его в сторону и кончиком своего старого армейского ножа — острым и тонким как шило — продавливал в стекле очередную трещинку. Так он ослепил свидетеля своего поражения, но предательское зеркало превратилось в чудовищный портрет того, кто в него смотрелся — самого Арбузова. Но теперь он забыл и его.
Чернота начала редеть. Она стала будто бы не сплошной, как до этого, а какой-то волокнистой и к тому же струящейся, и он продолжал в ней тонуть.
Он уже не помнил, что когда-то был Арбузовым и что у него было нечто, называемое телом, которое он таскал по бетонному загону. Он уже не помнил, что был так привязан к этому загону и к другим, таким же, как он, обладателям тел, на которых, к тому же, было навешано какое-то невообразимое тряпье. И кто-то в этом бараке делал все возможное, чтобы это тряпье отличалось от всякого другого, и старался занять в бараке самое выгодное место — там, где тело чувствовало бы себя комфортней и уютнее, и чтобы другие обладатели тел непременно видели это и втайне хотели занять его положение. И если бы тому, кто совсем недавно ощущал себя Арбузовым, хотя бы на миг удалось уяснить эту жуткую правду, то его гаснущее сознание пронзила бы боль и обида за то, что он не смог по своей воле отказаться от всей этой тщеты, лицемерия и несусветной глупости. Но он уже был не в состоянии это постичь — все то, что оставалось в оставленном им (пусть и на время) бараке, было сейчас просто соринкой в глазу. Правда, теперь он понятия не имел ни о каких глазах, которых у него уже не было и понятие «смотреть» оставалось лишь никчемным звуком, оставленном далеко-далеко и теперь вообще не нужно было ничего ничем называть, ибо все вокруг и было ничем.
И сейчас это ничто настолько побледнело, что и чернилами уже не являлось, необратимо уступая место другому цвету — белому. И именно этот цвет (тот, кто был когда-то Арбузовым, знал это хорошо и знал теперь, пожалуй, только это) и было ВСЕМ, и именно из него и состояли и исчезнувшие чернила, и то, что он помнил когда-то как свой барак-загон, и то, в чем существовал в этом бараке — тело. И теперь эта белизна была уже повсюду, и того, кто когда-то называл себя Арбузовым, тоже не было, потому что он стал частью этой белизны, как капля воды, упавшая в молоко.

Родители уехали в Крым и Вектор жил один.
Он вернулся из своей библиотеки, поужинал и, придвинув к шкафу стул, взобрался на него, чтобы достать из потайного места желтый пакет: нужно было просмотреть кое-какие заметки и сравнить с теми, что ему удалось добыть на этой неделе в одном болгарском журнальчике.
Аккуратно переложив в сторону лежащие на шкафу пыльные рулоны с обоями, он подтянул к себе полиэтиленовый пакет с изображением олимпийского медведя, и достал из него свое сокровище. Зажав его под мышкой, Вектор уже хотел слезть со стула, как вдруг раздался звонок, висящий сразу около двери в его комнату. Вектор вздрогнул от неожиданности, и желтый пакет выскользнул из-под руки. Он шлепнулся на пол, лопнул по краям, и из него брызнули вырезки. Вектор выругался, поспешно слез со стула и торопливо пошарил по комнате взглядом, болезненно щуря глаза под линзами очков. Заметив чемодан, который, по причине ветхости, родители решили с собой не брать, он схватил его, поспешно побросал туда ворох бумажек из желтого пакета и сунул туда же сам пакет. Захлопнув крышку чемодана, он задвинул его под кровать и побежал в коридор узнать, кого это могло принести.
За дверью на площадке стояла молодая женщина в простом легком платье старомодного, как почему-то показалось Вектору, крое. Она внимательно смотрела на него из-под рассыпавшихся по лицу длинных волос.
— Вам кого? — спросил Вектор.
— Ты — Вектор, — сказала женщина не то утверждая, не то спрашивая, указав на него пальцем.
— Да, — удивился Вектор. Глаза женщины показались ему знакомыми, но вспомнить ее он не смог. — Проходите.
Вектор проводил незнакомку в свою комнату, закрыл дверь и вопросительно обернулся к ней.
— Вы…
Оборвав его, женщина протянула Вектору что-то свернутое в трубочку, что он лишь сейчас заметил в ее руках, и сказала:
— Это ваше.
Вектор похолодел. Это был журнал «Огонек». Схватив сверток, он развернул его дрожащими руками, совершено не обращая внимания на женщину, и выхватил из середины Книгу.
— Вот она! — радостно воскликнул он и посмотрел на женщину: — Вы от Юрия?
— Не знаю.
— Как? — опешил Вектор. Она пожала плечами:
— Я не знаю, кто такой Юрий.
— Но откуда тогда у вас это? — Вектор помахал в воздухе Книгой.
— Оттуда, — ответила женщина со всей серьезностью и почему-то машинально кивнула на стену, на которой висел самодельный плакат к фильму «Сталкер», когда-то давно выпрошенный Вектором у знакомого художника, занимавшегося оформлением киноафиш. Вектор рассеянно посмотрел на плакат, с которого герой Кайдановского пронзительно смотрел вдаль, держа гайку за привязанный к ней кусок бинта, и снова уставился на странную гостью.
— Как вас зовут? — подозрительно прищурил он за линзами очков глаза. Женщина убрала с лица волосы и спокойно ответила:
— Эно.
— Эно? Никогда не слышал… Погодите. Вы, наверное, сестра Юрия, — решил, что все понял, Вектор, но тут же сник: — Ах, да, ведь вы его не знаете… Но как, тогда, вы узнали обо мне?
Эно покачала головой:
— Не помню.
— Не помните… — как эхо повторил Вектор, глядя на нее, и вдруг вздрогнул от жуткой догадки. — Господи…
Он отступил на шаг назад, бросил Книгу на диван и выскочил в коридор, чуть не сбив с ног шедшую на кухню тетю Тамару — жену Мамишвили. Он подбежал к старому неработающему холодильнику «Север-6», и схватил трубку стоявшего на нем, как на тумбочке, телефона. Он набрал номер Юрия, но все было по-прежнему: с тех пор, как он ушел к Арбузову, никто не отвечал. Вектор бросил трубку и вернулся в комнату. Эно стояла у окна и смотрела на улицу.
— Он не отвечает, понимаете? — подошел он к ней, пытаясь заглянуть в глаза. — Он пошел за Книгой и пропал. И теперь эту Книгу принесли вы. Вы слышите?
Она посмотрела на него спокойно и равнодушно.
— Вы хоть что-нибудь помните? Пожалуйста, это очень важно! Хоть что-нибудь…
Эно, глядя куда-то в пустоту, медленно произнесла:
— Арбузов умер.
— Арбузов? Вы помните про Арбузова? — обрадовался Вектор и вдруг осекся: — Как — умер?
Взгляд Эно стал напряженным и отсутствующим. Она прошла по комнате и села на стул, на который вставал Вектор, когда лазил за желтым пакетом. Он сел рядом с ней прямо на пол и, не помня себя, ждал. Через минуту Эно посмотрела сквозь Вектора и стала медленно говорить:
— Ты — Вектор. В туалете ничего не было. Была старуха. Я купил «Огонек»… купила.
Вектор, боясь пошевелиться, слушал.
— …Меня хотели поймать… Двое. П…да на стене (Вектор вздрогнул от неожиданности). Потом… Так нельзя, товарищи…
Она вопросительно посмотрела на Вектора, будто студент, только что отвечавший на вопрос и ждущий реакции препода. Не желая бороться с нелогичностью происходящего, полностью отдавшись своей фантастической, но так располагавшей к себе его сердце догадке, Вектор слабо улыбнулся и сказал:
— Ты пропал… пропала полгода назад. Я не знал, что думать. Я пытался тебя искать, но все было бесполезно. Я даже ходил к Арбузову, но никто не открыл. И его имени уже не было на табличке.
Он снял очки, машинально протер стекла краем рубахи и снова надел:
— Как же ты… теперь? А?
Эно пожала плечами и не ответила, будто не поняла вопроса. Потом что-то вспомнила и рассеянно взглянула на Вектора.
— Илюха свалил, — сказала она и вдруг рассмеялась.
— Я дам тебе его дневник, — обрадовался Вектор. — Это, наверное, поможет.
— Не стоит волноваться, — сказала Эно таким тоном, словно речь шла о пустяках и стала рассматривать плакат не стене.
— Я не волнуюсь, — соврал Вектор и покраснел. — Ведь это важно для тебя…
Эно покачала головой, снова становясь задумчивой, и тихо ответила:
— Это не важно. Это просто нужно — и все. Главное вспомнить то, что действительно важно.
Вектор внимательно посмотрел на Эно, пытаясь определить, что она имеет в виду, но она казалась такой же отрешенной и чужой. Думала ли она о чем-то в этот момент или находилась в пустоте, из которой недавно вынырнула, Вектор понять не смог. Тогда он метнулся к диванчику, на котором лежала пачка листов, стянутых черной ленточкой, снова уселся у ног Эно и возбужденно сказал:
— У нас есть Книга! Мы можем заглянуть в будущее!
— Будущее не предопределено, — будто под гипнозом произнесла Эно и механически отобрала у Вектора Книгу. — Его можно изменить. Если бы только в этом было дело…
— Как изменить? — спросил он ее. Вместо ответа Эно, оставаясь такой же задумчивой, развязала узелок на ленточке, потянула за конец, и белые машинописные листы рассыпались по полу.

ИЗ СОДЕРЖИМОГО ЖЕЛТОГО ПАКЕТА
(листок, приклеенный к внутренней стороне лопнувшего пакета и исписанный тем же почерком, что и переводы иностранных статей):
Я больше не участвую в этой пьесе. Я помню о сверхзадаче, но я не актер, в отличие от вас, которые давно забыли об этом и не знают, в каком спектакле они играют. Я чужой в этих декорациях и меня не интересует бутафория, которой вы дорожите. Я знаю все, что вы скажете в ответ, потому что слышу ваших суфлеров. И еще я помню текст пьесы, потому что читал сценарий.
Я могу сыграть любую роль в вашем спектакле, но не стану этого делать. Я изредка появляюсь на сцене, но вы меня не замечаете. Кто же станет серьезно относиться к персонажу, у которого всего два слова, да и те: «Кушать подано»?
Я вижу обман, который вы тщательно оберегаете, принимая его за правду, и поэтому я — свободен.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 18
© 10.11.2018 Василий Ворон
Свидетельство о публикации: izba-2018-2409751

Рубрика произведения: Проза -> Фантастика











1