Учитель английского


Утро не задалось сразу и крепко. Настька, которая терпела любое искажение своего тривиального в общем-то имени, вдруг поймала меня за рукав и твердо и торжественно сообщила:
- Я придумала себе имя навсегда! Теперь вы все - все - все будете звать меня- Стася!
Я вздохнула. Настька проходила сложный период. В принципе, любой период Анастасии был сложен. Ее момент зачатия определялся смешиванием соответствующей жидкости в пробирке. Потом, в течение ближайшего года после появления на свет младенца Настасью снимали какие-то киношники. Потом, ее, из благодатного рая города Москвы выкинуло зачем-то к нам, сюда, во Владивосток, вместе с матерью - Эльзой Федоровной, ставшей здесь заведующей кафедрой китайского на нашем Восточном факультете. Последнее было абсолютной правдой. В Настькиной квартире всюду валялись карточки с иероглифами, бродили нерадивые студенты, висели образцы китайской живописи. В этой восточной среде в белой пачке крутилась Настька, поступившая в балет. Меня в балет не взяли, за негибкость. Настька притащила из балета пуанты, которые исполняли роль хрустальных туфелек в наших домашних спектаклях. По- моему мнению, они больше ни на что не годились, но Настька упорно пыталась в них викинуть какое-то па-дэ-дэ.
- Завидуй молча, - сказала мне мать, в очередной визит к заведующей кафедрой. - И вообще: о чем ты думаешь? Впереди институт. Ты - полный ноль в математике, хотя учительница по какой-то неведомой мне причине ставит тебе четверки. Ты - полный ноль в физике, хотя, по какой-то неведомой мне причине ты умудрилась занять по ней первое место в районной олимпиаде. Ты - полный ноль..
- Мааам, -взмолилась я. - У меня же сегодня деньрождения!
Мать молча вытащила из под стола букет огромных, мою голову хризантем, и изреча: "Лучший, мол, подарок женщине, это цветы" мирно отошла в сторонку.
В этот момент я окончательно определилась, что эта женщина не может быть моей матерью. Иногда я, сама не зная по какой причине, рылась в старых фотографиях и бумагах, свидетельствах и прочей лабуде, словно пытаясь найти доказательства иных, более загадочных и аристократичных корней в моем организме. Настьке было проще. Ее просто смешали. Там кто угодно мог быть. Итак, убедившись в полном отсутствии материнских чувств, я открыла рот и отчаянно заревела. Слишком много для одного дня. А тут еще и вишенка на торте - цветы.
- Ты должна любить любой подарок! - опять изрекла мать, и с видимой неохотой достала из под стола две настоящие бадминтонные ракетки, вельветовые синие штаны и замшевые венгерские кроссовки. Я сгребла все, отчаянно удобряя слезами и утащила в маленькую комнату. Там я хотела остаться наедине со своим горем и богатствами, но мать и тут настигла меня, сообщив, что все полученное надо заработать упорным трудом.
- Где, мам? Где я буду трудиться?
- Я нашла тебе репетитора, - задумчиво сказала мать, целясь в меня глазами. - Его рекомендовала Эльза Федоровна. Будет вас с Настей учить английскому. То есть Настю учить, а тебя будет смотреть. Если понравишься - возьмет. Хотя ты не можешь не понравиться (добавила она в скобках). Что то есть в тебе неуловимое для учителей. От Хлестакова. Да..А потом пойдете к Эльзе Федоровне на Востфак. Ясно?
  Надо вам сказать, что мать в молодости сильно напоминала Спартака из одноименного балета. Но не лицом, а характером. Она могла, в принципе и Красса сыграть, но мешало чувство справедливости. Поэтому, глядя в целеустремленные глаза матери, я пообещала ей, что обязательно пойду к этому самому репетитору по английскому, обязательно у него выучусь и обязательно поступлю на Востфак. Вот прямо сегодня.
- И за кроссовки, - мысленно добавила я.
....Я ехала через город, к неведомому репетитору, зажав под мышкой конфеты "Птичье молоко" и только что купленную тетрадь за сорок восемь копеек в красном переплете.
-А могла бы сейчас на диванчике "Сорок пять" читать,- застряла в голове мысль. И к ней еще добавилась мысль, что репетитору я должна показаться. Не показаться, казалось, страшным несмываемым  по жизни пятном. Поэтому я вспомнила наши хилые, совместные с Настькой, занятия у Эльзы Федоровны и, перебирая их в памяти, постаралась вычленить главные свои достижения. Главным методом изучения английского языка Эльза Федоровна признавала аудио - визуальный.Она включала нам пластинку с уроком и раздавала карточки. На карточках были нарисованы буквы,которые необходимо было поднять под звук, издаваемый с пластинки с английским алфавитом. Далее, надо было повторить диалог, который вели на пластинке, и не заглядывая в подсказки, и пробовать его перевести. С этим мы справлялись быстро, потому, что он по -русски звучал примерно так:
- Что это?
- Это - стакан.
- Для чего он?
- Из него пьют.
- Стакан стеклянный, не правда ли?
- Да, это так.
Ну и все в таком духе. Это мы с Настькой проходили на раз и силы наши были примерно равны. Но далее, вступала в игру Эльза, которая задавала нам диалог, подлежащий переводу на английский, и начинались настоящие мучения.
- Ты, - говорила она Настьке - Том.
- А ты, Софья, - поворачивалась она ко мне - Сара Саркисян. Сара, спроси Тома, как его зовут?
- Как тебя зовут, - осторожно спрашивала я Настьку по -английски.
- Том, - брякала Настька, с ненавистью глядя на меня.
- Не Том, - тут же встревала Эльза, - А меня зовут Том.
- А меня зовут Том, - изрекала Анастасия.
- Спроси, - обращалась Эльза ко мне, - был ли он в том году в Париже?
- Ты был в том году в Париже? - спрашивала я Анастасию языком Гамлета.
- Да, - отвечала вдруг Настька - я имел Париж.
Тут Эльза вскакивала, взлохмачивала и без того лохматые волосы и из кухни кричала, что более глупого, чем ее родной ребенок еще не рождалось на этой земле.
- Соня, - орала Эльза - прекрасно знает английский. - А ты помрешь в канаве на Московском вокзале.
- Это где? - спрашивала я Настьку уже на русском. - В Ленинграде, -  отвечала Настька, сверля меня ненавидящим взглядом. Мы быстро находили под подушкой у Эльзы нужную страницу, и когда она, успокоившись, возвращалась, вели диалог, как по маслу.
- Том, ты был в прошлом году в Париже? - спрашивала я Настьку.
- Да, миссис Саркисян, - я там был, - без запинки отвечала она.
- А тебе понравился Париж? - с придыханием спрашивала я.
- Да, это так, - веско мне отвечал Том- Настька.
- А что больше всего понравилось? - настаивала я- миссис Сара Саркисян.
- Мне больше всего понравился Лувр.
- Лувр очень красивый, не правда ли?
- Нет, неправда.
И крик начинался сначала.
..Троллейбус открыл двери прямо над большой лужей, оставленной вчерашним тайфуном. Я, дабы не уронить "Птичку" покрепче зажала его
под мышкой, неминуемо уронив в лужу красную тетрадь. Она, распластав страницы, поплыла по луже. - Ну вот, - приплыли, - мысленно сказала я, вылавливая тетрадь и и понимая, что новая затея не сулит ничего хорошего. Как ни странно, страницы тетрадки оказались сухими - их защитил прочный пластиковый переплет, который тут же навсегда покрылся грязными разводами. Кое как вытерев тетрадку рукавом шерстяного платья, продолжая крепко зажимать под мышкой таявшее "Птичье молоко" я пошла по Партизанскому проспекту, выискивая глазами нужный дом. Он оказался перед магазином с надписью "Овощной", как и говорила Эльза Федоровна. Это была одна из первых хрущоб, но подъезд, хоть и не оснащенный в ту пору домофоном, оказался достаточно чистым. Я поднялась на второй этаж и позвонила в обитую черным дерматином дверь. Дверь открыли не спрашивая. Я зашла в маленькую прихожую, но за дверью никого не оказалась.
- Идите в кухню! - раздался властный голос.
Я вошла. В кухне собирались готовить обед. На столе были разложены овощи, лежали ножи, кипела вода.В кухне не было никого.
- Ты кто? - вдруг раздался голос из темного коридора.
- Я Соня. От Эльзы Федоровны. Пришла к вам на репе..Репетицию.
- От Эльзы? - громыхнуло из коридора. - Ну и как там у Эльзы? Получалось?
- Не знаю, - шепотом сказала я.
- Птичье молоко поставь, - опять сказал коридор. - Бери овощи. Режь. Сыпь в суп. И сходи в овощной.
На меня вдруг из коридора выкатилось странное, совершенно невиданное до этого существо. Это была маленькая, очень пухлая женщина.По годам эта женщина могла быть старушкой, но ничего умильного, морщинистого, ласково взорного, словом того, что характеризует старушек, в ней никак не наблюдалось. Мой репетитор шла с трудом, опираясь на черную трость.С крутого лба на крючковатый нос спускались черные, как смоль, волосы. Глаза у нее были не большие, но крючковатостью могли поспорить с носом. И весь этот цепкий ансамбль, с любопытством воззрился в меня.
- Мне тринадцать! Я не умею резать овощи! Вдруг я вам что-нибудь напорчу? - со страхом спросила я преподавателя.
- Ты, главное, режь, - сказала Вера Иосифовна. - А потом иди в "Овощной". Да тетрадку положи, что ты ее держишь?
Когда я принесла из магазина все, что просили, Вера Иосифовна, вынимая из сетки овощи, вдруг спросила, какие я знаю в английском времена.
- Да какие? Прошлое, настоящее, будущее, - перечислила я без запинки.
- Ну что ж, - заметила Вера Иосифовна, - и то дело. Но мы же люди..Такие создания! Нам надо в одном предложении использовать и настоящее и прошедшее время. И как быть? Давай- ка начнем с согласования времен в косвенной речи.
Внутри меня поднялся протест. Я и что такое косвенная речь по русски -то не знала, не то,чтобы согласование времен.
- А ты не бойся, - хихикнула Вера Иосифовна. - Ты режь, а пока режешь просто перечисли перечисли мне формы глагола to be в знакомых тебе временах. Я перечислила и посыпая суп солью, вдруг из объяснения спряжения этого глагола поняла, что согласование дело в общем -то плевое. Соорудить хороший суп оказалось значительно трудней.
- А теперь, - вдруг сделавшись очень серьезной, - запиши все правила согласования, - сказала Вера Иосифовна. - Записала?
- Да, Вера Иосифовна.
- Тогда пиши то, что буду диктовать и не останавливайся.
И она продиктовала мне в столбик предложения на русском, которые заняли не много ни мало четыре листа.
- К нашей следующей встрече, - они все должны быть переведены на английский. - Счастливо! - бухнула она. И я поехала домой. Мне казалось,я ухватила суть метода согласования и перевод на английский, в соответствии со школьной программой, мне показался не трудным. Каково же было мое удивление, когда из более чем двадцати предложений, Вера Иосифовна забраковала все!
- Почему? - удивленно спросила я. - Я же все правильно согласовывала?
- Правильно, - ответила мне учитель, нарезая на столе яблоки. - Но грязно. Ты грязно переводишь, используешь слова, которым тебя выучили, но они никому, кроме тебя не пригодятся. Их не поймут. Иди помой посуду и начинай записывать.
И я помыла посуду. И услышала:
- Существуют устойчивые глагольные сочетания, которые переводятся на русский. Они есть в словаре Мюллера, им я тебя научу. Но есть те, на которые тебе придется ориентироваться, по ходу так сказать пьесы. Ты поймешь их из контекста, из позы говорящего, из положения солнца, наконец. Но пока у тебя не выработалось чутье - учи и учи много.
И опять она дала мне четыре страницы. В следующие разы процент брака существенно меньше не становился.
Контекстные глаголы казались мне больше оборотнями или диверсантами. В школе они имели конкретные значения: стоять, сидеть, бегать, нести. Обрастая предлогами и союзами, они вырывались из под моего контроля и принимали значение передать, сэкономить, расплющиться. Это с их стороны казалось нечестным. А тут еще Вера Иосифовна, наоборот, начала задавать тексты, в которых данные глаголы надо было найти и обезвредить. Находили мы их среди мытья полов, поливания цветов, резания и кипячения. А так же обязательного похода в овощной. Красная тетрадка пухла, и когда она была почти заполнена, пришла весна.
Обалдев от неги отмерзших запахов, курсируя среди мокрых снегов и растаявшего льда, я возвращалась от Веры Иосифовны домой, и застала у подъезда родного дома Настьку, бурящуюю взглядом дверь.
- Ты чего? - удивленно спросила я у Анастасии. - Зачем перед дверью стоишь?
- Я хочу, чтобы дверь открылась, - не оборачиваясь ответила Настька, - от моего всеповелевающего взгляда.
- Давно ты ее, - закашлялась я, - открыть хочешь?
- Давно, - ответила Настька с легкой грустинкой.
- Можно я тебе помогу?
- У тебя, - ответила Настька, - ничего не получится. Это движение изнутри идет. Когда сила твоей воли властно приказывает ей подчиниться. А у тебя такой силы нет.
- А у тебя - есть?
- Это неважно, - ответила Настька. - Я выработаю.
В этот момент дверь действительно, открылась, чуть не дав нам обеим по лбам, и из нее вышла наша соседка Клавдия.
- Вы что тут делаете? - возмутилась она. - Идите обе отсюда.
Мы с Настькой развернулись и пошли. Я, потихоньку, от Настьки кинула на дверь взгляд, собравший в единую силу всю мою волю, чтобы преодолеть ее скепсис, но дверь, понятное дело, не сдвинулась даже на сантиметр.
- А зачем тебе это вообще надо? Просто так? - спросила я Настьку с любопытством.
- Ничего не просто. Это задание.
- Двери взглядом открывать?
- Да нет же. Нас учат владеть людским сознанием. Подчинять людскую волю. Иначе мы не сможем передать им свою.
- Нифига себе - с уважением воззрилась я на Настьку. - А где ты теперь? Ты сейчас к Вере Иосифовне ходишь?
- Не хожу, - ответила Настька. - Не до нее мне теперь. Я на театральный перешла из художественного. Там учат.
Настька имела ввиду кружки при Дворце Пионеров. Бросив балет, она отдалась рисованию,при этом настолько, что старалась даже внешности своей придать облик прожженой художницы. Она отыскала во Владивостоком ГУМе пальто, достойное самой бедной Лизы, странного буросерого цвета и обладавшего таким несомненным достоинством, в глазах уроженки конца восьмидесятых годов позапрошлого столетия,как пелеринка. Мы, ее дворовые и классные сотоварищи, выколачивающие из родителей их зарплаты на аляски и японские болоневые плащи, были до чрезвычайности скандализированы. Я не могла отказаться от Настькиной пелеринки, ибо это означало предательство всей нашей дружбы, но гуляя по городу и ловя на настасьином пальто удивленные взгляды сверстников, хотела немного отодвинуться. Мол, это не со мной, а так..Хотя на тот момент до моей первой аляски было, кажется далеко. Я являлась обладательницей противного коричневого пальто, но, слава богу, без перелин. Настька выделялась среди сверстников, и, делала это намеренно. Скорее, она от них отделялась.
- Кривляка, - говорили ей одноклассники. Она холодно отводила взгляд, и продолжала свой курс в одиночество.
- Но дверь, - сказала я, возвращаясь к основной теме, - не может услышать твоей воли. Нам же физик говорил, что все состоит из молекул. Молекулы двери- они тупые. Нужен ответ, с той стороны, чтобы сдвинулось. Помнишь ту тетку по телеку, что коробки из под спичек двигала одним взглядом? У ней мыслей много, а коробок маленький. Они могут захватить его молекулы. А дверь шире тебя и больше. Я точно говорю, у меня же олимпиада по физике.
Настька остановилась.
- А ты права, - ответила она. Нам так и говорили, что учиться надо подчинять чужую волю. У двери воли нет. Есть, правда, еще один способ. Но ты за-бо-ишь-ся!!
Мне стало неприятно. Бояться в той школе, где я училась было нельзя. По крайней мере выказывать страх. В голове мелькнуло, что за этим выраженьицем стоит потерянный авторитет,наработанный за семь лет учебы.
- Я - не забоюсь. Что необходимо сделать?
- Нужно перейти Русскую в час пик, - ответила Настька, - А сейчас час пик и есть. В неположенном месте - у больниц.
Русская в этом неположенном месте представляла даже тогда опасность. По ней двигалось, помимо автобусов и троллейбусов скопище автомашин.
- Идешь по дороге прямо, словно никого не видишь. Подчиняешь всехсводителей своей воле - чтобы остановились. - говорила Настька, пока мы шли к дороге.
- А если не остановятся?
- Значит и воли у тебя нет, зачем тогда жить? - ответила она и посмотрела на меня в упор.
- Пошли.
Мы подошли к краю оживленной трассы, вздохнули и сделали шаг вперед. И в эту же минуту раздался визг тормозов - маленький жигуль завертелся на трассе, я взглянув в него, увидела искореженное страхом лицо водителя, и словно, заяц, порскнула обратно, на спасительный тротуар. Настя, не глядя, что происходит, уставившись в одну невидимую точку, шла по дороге,колыхая пелеринкой, оставляя за собой маты и крик. И дойдя до края проезжей части, улыбнулась и помахала мне. Я же в этот момент стояла прислонившись к пыльному столбу и пыталась унять сердце, словно готовое выпрыгнуть сквозь ладони.
- Я не смогу, - мелькнула в голове мысль. - Я не смогу никого и никогда подчинить. И самое главное - не хочу.






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 14
© 09.11.2018 Сибирцева Станислава
Свидетельство о публикации: izba-2018-2408830

Рубрика произведения: Проза -> Повесть











1