Эндрю Ваксс. Серия Берк. Книга 1. Флад.


Глава 0
Признательность
Крайняя убогость не признавать свои долги. За материал для этой книги и других, которые выйдут после нее, я обязан многим людям, некоторые из них стали мне так близки, как родные, другие стали моими врагами навсегда. Я никогда не забуду никого из них.
Предисловие к винтажному изданию
«Флад» не первая моя книга. Первой попыткой стала научная литература: учебник по подростковой жестокости и предлагаемые решения, которые возникли после моей работы в колонии строгого режима для несовершеннолетних. Та первая книга получила успех у критиков, но он так и не распространился за пределы "профессии." Странствующий проповедник с тогда неприемлемым Евангелием, что мы сами создаем монстров и выращиваем чудовищ, что распространяющиеся насилие и пренебрежение детьми это куда большая опасность для нашего вида, чем кокаин и коммунизм вместе взятые, я хотел более широкой аудитории. Поэтому я обратился к "романам", по сути, добавив сюжет, персонажей (сохраняя черты) и (я надеюсь) достаточную силу повествования, чтобы читатель серьезно увлекся и представил мой рассказ.
Но я не мог заставить никого опубликовать «Флад», несмотря на все усилия прекрасного, преданного агента (Виктора Чапина, которому эта книга посвящается), который сохранял свою веру в меня, несмотря на пачки отказных писем, которые все были как под копирку: все говорили какой замечательный я писатель, какие чуткие у меня диалоги, какой "мощный повествовательный голос", но… материал был "просто невозможный". В то время (начало 1980-х годов), материал, который содержит всю мою работу, был обесценен, как "страшилка" или "гротескное преувеличение".
Сейчас мы знаем больше. Будь у меня одно желание, я пожелал бы, чтобы материал, на основе которого я пишу свои романы, был вымышленным. После того, как журналистика "открыла" жестокое обращение с детьми, быстро стало очевидно, что я не "изобретал" и не "воображал" что-нибудь. …Я просто вел репортаж из эпицентра. Там, где я работал в течение трех уродливых десятилетий.
Критическая реакция на мои книги разная (крайне), до сих пор. Но критика "подлинности" базы исчезла с волной новостных заголовков. Правда неизбежна. Все, что остается ? это решения и воля к их реализации.
Виктор не дожил до того публикации «Флада». Я хотел бы, чтоб он это увидел. И я хотел бы, чтобы это переиздание датировалось задним числом. Но это не так. Зверь еще ходит среди нас. Я вижу себя не "писателем", а солдатом в единственной «священной войне», достойной этого названия. Это мой первый выстрел, который я сделал.
Эндрю Ваксс
Ноябрь 1997
Глава 1.
Я добрался до офиса в то утро рано – где-то около десяти утра. Как только собака увидела, что это я, она подошла к задней двери, и я выпустил ее. Я вышел с ней, тоже проследовал на пожарную лестницу и смотрел, как она карабкается по металлической лестнице на крышу, где она делала свои собачьи дела. Когда-нибудь у меня дойдут руки все там убрать, хотя, с другой стороны, это удерживает бездомных от использования моей крыши как ночлежки – слишком уж многие из них курят в постели.
Собака намного лучше, чем сигнализация. Полицейские не бросаются в этот район среди ночи, а когда Пэнси на работе, взломщик дождется их обязательно. Она неаполитанский мастиф ? почти 140 фунтов концентрированной ненависти ко всему человечеству, кроме меня. Моей прошлой собакой была доберман по кличке Дьяволица. Она укусила какого-то клоуна, и мне прилетел иск на сто тысяч баксов, так что ей пришлось сбежать из дома. У нее не было никаких документов, и я собирался защищаться изо всех сил, но адвокат, с которым я имел дело тогда, сказал, что мне следует назвать следующую собаку не так зловеще. Я подумывал назвать ее неаполитанский убийца гомо сапиенс, Гомо для краткости, но адвокат сказал , что никогда не знаешь, кто будет среди присяжных, особенно в Нью-Йорке, так что пришлось пойти на компромисс и назвать ее Пэнси. Многие мои клиенты не любят собак, но их у меня не то чтобы адски много.
Когда Пэнси вернулась, я закрыл дверь и насыпал ей еды. Я кормлю ее только сухим кормом, но она все равно пускает слюни, как политик на деньги. Вот почему мой пол застелен ковриками с искусственной травой ? им ничего не страшно, просто смываешь и всё. Многие из моих клиентов думают, что это дешевка, но, как я уже сказал, их не настолько много, чтобы ради них что-то менять.
Я велел собаке оставаться на месте и пошел проверить другой офис. На самом деле, это просто соседняя комната, но между ними нет общей двери, а наружная дверь была плотно запечатана много лет назад. Я пользуюсь им, когда люди, которых я не хочу видеть, стучатся в мою дверь, как-то раз я просидел там три дня. Там есть туалет, холодильник, плита, и даже телевизор с наушниками. Неплохо, но воздух поступает только через маленькое окно, которое выходит на пожарную лестницу, по которой я забираюсь на крышу, так что я не так уж часто им пользуюсь.
То, чем я занимаюсь, приносит не так много денег, но накладные расходы не проблема, например, у меня есть свой метод арендной платы. Я однажды случайно узнал, что сын владельца насолил кое-кому, и те люди его до сих пор ищут. Я нашел его сам – но теперь его и родная мать не узнает. Отец купил ему новое лицо, открыл ему бизнес, и у мальчишки все было в шоколаде, кроме того, что я о нем узнал, и сказал владельцу об этом. Я не платил арендную плату уже где-то четыре года. И никаких проблем с этикой ? никто не нанимал меня на поиски этого хорька.
Я сперва проверил почту – какое-то письмо от Американ Экспресс на одно из моих других имен с требованием немедленно выплатить три тысячи пятьсот четыре доллара двадцать пять центов, иначе они испортят мою кредитную историю, пакет с последней моделью рации от администрации по оказанию помощи правоохранительным органам США на имя Фонда по предупреждению преступности, а также чек на семьсот семьдесят один доллар двадцать пять центов от администрации социального обеспечения на имя госпожи Софии Петровски (единственной оставшейся в живых родственницы несчастного мистера Петровски), это доказывало, что, несмотря на длительное заключение в федеральной тюрьме, Мышка продолжает одну из своих успешных афер. Были также четыре рукописных письма, с обязательными десятью долларами, денежный перевод в ответ на мое объявление, обещающее информацию о «способах заработка в зарубежных странах для квалифицированных авантюристов».
Я выбросил мусор от Американ Экспресс туда, где ему и место, положил чек Петровски в красивый конверт с тисненой надписью «Адвокатское бюро Александра Джеймса Слоуна», напечатал настоящее имя Мышки и адрес тюрьмы. Затем конверт с красным жирным штампом конфиденциальной юридической почты отправился во франкировальную машину, которую невозможно было бы сдать в Питни Боус на гарантийный ремонт. Как я понял), у Мышки есть дружок — охранник, который обналичит чек для него, очевидно, кстати, это его будущий сосед по камере. Потом, я добавил имена четырех потенциальных наемников в ежедневник, взял конверт для каждого и вложил в каждый призывной плакат (конвертов 4, а плакат один; может, взял 4 конверта и вложил в каждый?) Родезийский армии (Будь человеком среди людей!), карту Эксона в Афганистане, телефонные номера двух баров в Эрл Корт в Лондоне и название отеля на острове Сан-Томе у берегов Нигерии. Как обычно, ни один из них не приложил конверт с обратным адресом и маркой. Мир полон жуликов.
Зазвонил зуммер, сообщая, что или ко мне, или к обкуренным хиппи в лофте подо мной пришел клиент. Я нажал «Разговор» и включил запись. Нежный женский голос, записанный на кассете, ответил в домофон: «Слушаю Вас» ?
Ответил тоже женский голос:
—Я хотела бы видеть мистера Берка, пожалуйста.
Я снова нажал кнопку магнитофона, и мой верный секретарь спросил:
— У вас назначена встреча?
— Нет, но это очень важно. Я могу подождать.
Я на секунду задумался, обдумывая состояние моих финансов, и выбрал вариант ответа из двух оставшихся.
— Очень хорошо. Пожалуйста, поднимайтесь, господин Берк встретится с вами через минуту.
— Спасибо, — ответила женщина.
Нажав на кнопку, которая открывала дверь внизу и одновременно отправляла лифт на первый этаж, я прошел через заднюю дверь на пожарную лестницу и влез через окно в офис. Я дошел до конца здания, где у меня был перископ, установленный так, что я мог видеть всю площадку у лифта. Фиговый перископ, несмотря на прожекторы в коридоре, мало что можно было увидеть, особенно когда шел дождь или просто было темно на улице. Но, по крайней мере, можно было понять, если за дверью моего офиса больше одного человека.. На этот раз все было, как заявлено, и я вернулся в комнату.
Пэнси тихо зарычала. Я поправил фальшивый персидский ковер на стене справа (другой офис находился слева) так, чтобы он выглядел, как межкомнатная дверь, и открыл прямо в тот момент, когда она собиралась постучать еще раз. Я жестом пригласил ее войти и сесть на низкий диван рядом с моим столом, нажал кнопку фальшивого интеркома и сказал:
— Салли, не соединяй меня ни с кем какое-то время, хорошо?
Незаметно нажал другую кнопку и услышал:
— Конечно, мистер Берк, – и, наконец, повернулся к новому клиенту.
Обычно на низком диване люди чувствовали себя неловко, но эту дамочку подобное совершенно не волновало. Я прикинул, что она всего пять футов ростом (может, на дюйм или около того ниже), светлые волосы , высокий лоб, тонкий нос, широко расставленные темные глаза, и крепкого телосложения, вы бы назвали ее дородной, если бы не смотрели на нее ниже талии. Я - нет, поэтому мысленно назвал ее старомодно – дородной. На ней были серые широкие шерстяные брюки, черные ботинки на невысоком каблуке, белая водолазка и один из тех бесформенных женских жакетов. На ней не было ни головного убора, ни украшений, по крайней мере, которые я мог бы видеть. Бледная помада, слишком много подводки на глазах, немного румян, не скрывавших тоненький шрам под правым глазом, который выглядел так, словно кто-то отличным скальпелем вырезал решетку для крестиков-ноликов. Она сидела, скрестив ноги и сложив руки на коленях. На костяшке виднелся еле заметный синеватый след.
Она выглядела мило, но с женщинами никогда нельзя сказать, что у них на уме, оценивая их так, как мужчину. Например, то, что на ней нет украшений вовсе не значит, что она на мели. Она сидела спокойно, как жаба, поджидающая муху, а присутствие собаки, казалось, не беспокоило ее. Непохоже, чтобы она пришла по семейному вопросу, но по части промашек я профессионал. Так что я просто нейтральным деловым тоном спросил:
— Чем я могу вам помочь? .
Теперь, когда я слышал ее вживую, не через динамик, ее голос ее звучал, как если бы она забыла прочистить горло.
— Я хочу, чтобы вы нашли кое-кого.
— Зачем? — не то чтобы мне было так нужно знать ее мотивы, но такой вопрос, как правило, дает хорошую подсказку, как много денег клиент хочет потратить.
— Это важно? — спросила она.
— Для меня да. Откуда мне знать, что вы не хотите навредить тому, кого хотите найти, например?
— Если и так, вы не возьметесь за работу?
Сарказм – последнее, что мне было нужно, с утра пораньше. Пэнси одобрительно ухмыльнулась, после чего перекатилась на другой бок и продолжила грызть свою мозговую косточку.
— Я этого не говорил. Но я должен знать, во что вляпываюсь…
— Так вы можете назвать цену?
Ну, ладно, я могу назвать цену. Но она, очевидно, не понимает сложности моего бизнеса. Если я ставлю фиксированную плату за работу и нахожу парня сразу, я зарабатываю какие-то деньги. Но если нет, то я трачу много времени и заработаю немного. И если я устанавливаю ежедневную ставку и найти парня удается сразу, мне тем не менее нужно подержать его под наблюдением пару дней, , прежде чем я передам его клиенту, чтобы получить хороший куш. Я часто кого—нибудь ищу, особенно для коллекторов, но не хватаю людей лично, у меня есть горилла для этой работы, правда, я могу послать его только тогда, когда он не в тюрьме. Он такой гений, что как-то раз я заставил его явиться с повинной в суд, за с нарушение им правил досрочного освобождения за половину комиссионных.
Поэтому я сказал:
— Я получаю деньги за работу и за возможный риск, так же, как и любой другой. Если я должен спуститься в канализацию, я беру плату за риск укуса крысы, даже если меня не укусят, вы понимаете?
— Да, отлично понимаю. Но у меня нет времени торговаться с вами. Я плохо торгуюсь. Я заплачу вам тысячу долларов если вы найдете его за неделю. Точка..
Я сделал вид, что обдумываю ее слова. Без сомнений, кусок за неделю ? это больше, чем получают некоторые настоящие частные детективы.
— Хорошо, звучит разумно. Мне нужны некоторые вводные данные, и я возьмусь за работу.
— Вы уверены, что располагаете временем для этого? — осведомилась она.
— Послушайте, я не напрашиваюсь на это дело. Если хотите, вы вполне можете обратиться к кому-то из вашего круга. Я уверен, вы сможете найти выход сами.
— Ладно, извините, может, мне не стоило уточнять. Но я не хочу, чтобы вы думали, что я одна из тех болвашек , которую забросят, как только появится дельце получше.
(Это забавно. Она не была похожа на проститутку, поэтому не могла платить мне за то, чтоб я нашел ее сутенера. Когда эти хорьки залегают на дно, они не зарабатывают, а когда они не зарабатывают ? они торчат на квартире у какой-нибудь шлюхи, пересчитывают барыши и планируют дальнейший заработок.
— Откуда вы знаете это слово?
— Я прочитала его в книге. Давайте закончим наш прелестный разговор – просто скажите мне, на кого выписать чек?
— На себя. Затем отнесите его в свой банк, обменяйте его на зелененькие и принесите их мне. Я выпишу вам квитанцию, если хотите, но в этом бизнесе мы не принимаем чеки.
Трудновато принимать чеки, когда у вас нет счета в банке, но пусть думает, что ее собственная честность вызывает у меня сомнения.
— Хорошо, я вернусь через пару часов. — она встала с дивана, и ее одежда расправилась на ней, не оставив ни единой складки. Ее походка выдавала человека, который раздражен, но не готов разорвать отношения. Даже Пэнси, казалось очарована, она собрала все силы и подняла массивную голову на пару дюймов, чтобы наблюдать как дама уходит. Я не из тех, кому нужно увидеть чек клиента, чтоб знать, каким банком тот пользуется. Кого это волнует? Любой, у кого есть хотя бы половинка мозга, знает, как обойти это, а она выглядела более чем смекалистой.
Будь я детективом, я бы провел следующие несколько часов, пытаясь выяснить, что это за дело. Я никогда не читал Шерлока Холмса, но видел все фильмы, так что сделал умную штуку и полностью проанализировал ее характер по одежде. Опасная штучка. Когда я сверился с Пэнси, она подтвердила мой вывод.
Я осторожно снял трубку, чтоб удостовериться, что хиппи снизу не обсуждают очередной раз, как толкнуть марихуану. Это их телефон – я просто присоседился к ним, чтоб избавиться от этих неудобных ежемесячных счетов. Но я не злоупотребляю, у меня есть хороший запас фейковых карточек для оплаты телефона внизу, когда меня ждет долгий разговор. Линия была свободна, как правило, с утра, хиппи вставали после полудня, наверное, это приятно ? не работать, ради куска хлеба. Думая об этом, я был уверен, что дама скоро вернется, а я не из тех, кто бросает деньги просто так, не вкладывая их ни во что. Так что я позвонил своему брокеру, Морису.
— Да? – дружески поприветствовал он меня.
— Морис, это Берк. Поставь на третью лошадь в седьмом, сегодня в Йонкерсе.
— Третья лошадь, седьмой заезд, в Йонкерсе – верно?
— Идеально, — ответил я.
— Сомневаюсь, — сказал Морис и повесил трубку.
Глава 2.
Я нажал кнопку быстрого вызова, чтоб связаться с мамой Вонг в Путан Гарденс (к слову, она служила в Форт-Брэгг во время Корейской войны), чтобы узнать, есть ли для меня сообщения. Я кое-что делаю для нее, а она за это отвечает у себя на кухне «офис мистера Берка» когда мне звонят. Мне приходит не много сообщений, так что я не злоупотребляю ее расположением.
- Мама, это Берк. Мне звонили?
- Один раз, звонил мистер Джеймс. Я сказала, что ты ему перезвонишь, но он не оставил свой номер. Сказал, что перезвонит сам, ага.
- Конечно. Когда он перезвонит, скажи ему, что я на встрече, и если он не может оставить номер, я не смогу с ним поговорить еще неделю или около того.
- Берк, не перезванивай ему, ага. Это плохой человек.
- Да как ты поняла по голосу-то?
- Я знаю. Я уже слышала такой голос когда-то, он говорил, что он солдат, но на самом деле он кто угодно, но не солдат, ага.
- Ладно, мама. Но если он сильно хочет найти меня, он найдет, не так ли? Так что возьми у него номер и дай мне ему позвонить.
- Плохая идея, Берк. Но я сделаю, как ты говоришь, ага.
- Хорошо, мама. Я позвоню тебе позже.
Я достал небольшой кусочек бифштекса из холодильника и снова подозвал Пэнси. Как только она увидела бифштекс, она начала пускать слюни литрами и села рядом со мной, внимательно наблюдая. Я помахал бифштексом над ее массивной мордой, она сидела вся такая несчастная, но не двигалась. Через пару минут я посмотрел на нее и сказал: "говори!", она проглотила бифштекс так быстро, что я едва заметил движение ее челюстей. Пэнси не станет ничего есть, если не услышит от меня эту команду. Это не фокус для вечеринок, а защита, если кто-то решит отравить мою собаку. Я не использую обычные указывающие на яд слова, которые любят тренеры, типа, "хорошая еда" или "кошерно", потому что я не представляю такого придурка, который захочет вывести ее из игры и будет просить ее подать голос, когда у него еда в руках. И если вы попытаетесь накормить ее, не сказав волшебное слово, то едой станете вы.
Пэнси умоляюще посмотрела на меня.
- Я говорил тебе тысячу раз, нужно жевать эту проклятую пищу. Если глотать ее целиком, ты не получишь от нее никакого удовольствия. Теперь попробуй жевать его, тупица. - я бросил ей еще один шмат бифштекса, сказав «говори!», пока он был еще в воздухе. Пэнси проглотила его тоже, поняла, что больше не дадут, и порулила к себе на коврик.
Я сел перед зеркалом и начал свои дыхательные упражнения. Я начал их делать много лет назад, когда у меня лицо заживало после лечения. Теперь я их делаю иногда, просто они мне помогают думать. Один старик когда-то научил меня перемещать боль по телу, пока она не соберется в одной точке, а потом выкидывать ее за пределы тела. Все это с помощью дыхательных упражнений, поэтому я их делаю до сих пор. Нужно глубоко медленно вдохнуть через нос, раздувая живот, насколько это возможно, и медленно досчитать до тридцати. Потом медленно выдохнуть, втягивая живот и раскрывая грудь. Я проделал это упражнение двадцать раз, сосредоточив свое внимание на красной точке, которую нарисовал на зеркале. Когда я сосредоточился на ней полностью, комната исчезла, голова стала ясной и я мог подумать об утренней посетительнице и ее проблеме. Я продумал все варианты, которые мог, пока не почувствовал себя совсем пустым. Очнувшись от раздумий, я услышал храп Пэнси, которой, наверняка снилась сочная бедренная кость. Заперев комнату, я спустился в гараж.
Гараж, это на самом деле первый этаж дома, с раздвижной дверью, которая выходит в узкий переулок. Это удача, что я могу добраться до гаража изнутри здания, и могу заехать в гараж, а затем просто исчезнуть. Однажды кто-то следил за мной всю дорогу до гаража, когда я был ранен и не заметил этого. Он просто сидел и терпеливо ждал, где-то шесть часов. Парень был настоящим профессионалом. Дьяволица (мой старый доберман) сняла его легче, чем поссать в пустую бутылку из-под кока-колы, которая была у этого мужика с собой. Как выяснилось позже, он знал правила игры и не сказал ни слова обо мне полиции, пока был в больнице. Просто какой-то частный детектив, которому заказали эту работу по телефону.
Я аккуратно забрался в Плимут. Он выглядит, как конструктор из разных машин, и в последний раз использовал его, как частное такси, поэтому, внутри был беспорядок. Я поднял стальную пластину рядом с коробкой передач, нащупал установочные винты, снял их, и вынул маленький пятизарядный кольт Кобра, который я держу там. Проверил обойму, освободил патронник, и сунул оружие в карман. Я подумал, что лучше взять друга с собой, пока я не понял до конца, чего хочет эта женщина. Я закрутил пол автомобиля обратно, вылез и поднялся наверх.
Пока я сидел в ожидании загадочной леди, я думал о своей ставке на Копытце, и мечтал, что когда-нибудь у меня тоже будет такая великолепная годовалая лошадь. Такая, как Альбатрос, жеребенок кобылы Брета Ганновера, прекрасный легконогий иноходец, который вполне заслужил свои большие ставки. Я бы назвал его Выживший, выиграл целое состояние, и провел бы остаток своей жизни богатым и респектабельным. Я люблю животных, они не причиняют вреда людям, если только не вынуждены, и даже если вынуждены, они никогда не делают это ради забавы. Иногда я вижу объявления о продаже годовалых жеребят в журналах, и нежно произношу их имена про себя, и чувствую себя так, как чувствовал себя в детдоме, когда был ребенком – как тот, у кого никогда не было ничего хорошего. Но это чувство быстро проходит.
Люди не дадут вам жить так, как вы хотите, но если вы достаточно сильный или ловкий, вы, по крайней мере, можете не жить так, как они хотят. А я хотя бы, вообще, живу, несмотря ни на что.
Звук звонка ворвался в мои мысли. Я включил своего секретаря, и убедился, что это та леди вернулась. Я понимал, что она просто принесла мои деньги, но все равно следил, как она поднимается в офис. Сила привычки.
Она была так же одета, похоже, и правда ходила в банк. Если бы она ходила домой, за наличными, она бы переоделась, хотя бы что-то поменяла. Не все женщины это делают, но эта была из таких. Единственное, что изменилось – помада, светлый тон заменил темный оттенок. Она бросила толстую пачку, перетянутую резинкой, мне на стол. Прямо, как гангстер.
- Я подумала, вы предпочтете мелкие купюры, - сказала она.
- Банк такое не волнует, - ответил я. Она усмехнулась и я подумал, что, может, она неслучайно меня выбрала.
- Не хотите пересчитать? – спросила женщина.
- Все в порядке, я уверен, тут все. – я был в этом, действительно, уверен, как только взял пачку в руки. Затем я достал желтый планшет, как у законников, мою ручку, подделку под серебро, и начал опрос.
- Кого вы ищете?
- Мартина Говарда Уилсона.
- Какие-нибудь ники?
- Что?
- Прозвища, клички, понимаете?
- Ну, его называли Марти, если вы про это. Сам он себя называл Кобра.
- Как?
- Кобра, как змея.
- Я знаю, что такое кобра. Это его имя?
- Не имя. Он себя так называл.
- Кто-нибудь еще его так называл?
Она рассмеялась.
- Едва ли.
Леди сложила руки на коленях, я рассмотрел синеватый оттенок на костяшках отчетливее.
- Чем Кобра занимается?
- Много чем. Он говорит людям, что он ветеран Вьетнама. Он изучает, как он думает, каратэ. Он верит, что он профессиональный солдат. И он насилует детей.
- Похоже, вы многое о нем знаете.
- Я знаю все, что мне нужно о нем знать, кроме одного – где он.
- У вас есть его последний адрес?
- Да, он жил в меблированной комнате на Восьмой авеню, недалеко от северо-восточного угла тридцать седьмой улицы.
- Как давно он съехал?
- Прошлой ночью.
- Откуда вы знаете?
- Потому что я упустила его.
- Вы не спросили, куда он ушел?
Еще один короткий смешок.
- Обстоятельства сделали это невозможным, мистер Берк.
- Нельзя ли конкретнее?
- Мне пришлось применить силу.
- Еще конкретнее?..
- Он пытался поднять на меня руку, и я ударила его.
- Ну и?
- Я не имею в виду ударила так, как вы думаете, мистер Берк. Ему придется обратиться в больницу.
И тогда я вспомнил, где я видел такой оттенок на костяшках раньше – на руках старого инструктора кунг-фу, который научил меня дышать.
- Какой стиль вы учите?
Ее глаза сощурились.
- Я не учу какой-то стиль, последние несколько лет, я сама себе учитель. Много лет назад я много чего учила. У меня нет черного пояса, я не разбиваю кирпичи, и я не дерусь в залах.
Ну, это я уже понял.
- Похоже, вы можете о себе позаботиться, мисс…
- Флад.
- Мисс Флад. Так зачем я вам нужен?
- Мистер Берк, я пришла к вам не за защитой, а за информацией. Я понимаю, что ваши источники информации недоступны для меня. Я человек чести. Мне нужна услуга, и я готова платить за нее.
- Слушайте, я не понимаю. Без обид, хорошо? Но первый раз вы пришли ко мне, как биржевик с Восьмой Авеню, сейчас вы приходите, как Фу Манчу . Я думаю, что вы что-то недоговариваете. Я думаю, вы считаете, что я знаю этого Кобру. Но я не знаю.
- Мистер Берк, я знаю, что вы его не знаете. Но я знаю, что вы оказываете услуги придуркам и отбросам, всем, кто считает себя ловкачом. Я знаю, что вы хорошо знаете этот мирок. Этот человек собирается покинуть страну, потому что он знает, что я его ищу, и это в его характере, воспользоваться нелегальным путем. Но он не нелегал. Он извращенец, психопат. И тупой неудачник. Поэтому, я подумала, может, он есть в одном из ваших списков и тогда я смогу до него добраться.
- А если нет?
- Тогда я плачу за неделю вашего времени, чтоб вы нашли его, - коротко указала она в сторону улицы.
- Это может занять больше времени, найти его. Он может быть где угодно.
Она холодно посмотрела на меня и сказала:
- У меня только неделя.
Я видел, как она жестко сомкнула губы и понял в чем дело.
- У вас всего штука, да?
- Вы очень проницательны, мистер Берк. У меня только тысяча долларов, которые я вам отдала. Это займет много времени у меня, собрать еще столько денег.
- Почему?
- Не важно почему. Это не ваше дело и это не поможет вам его найти.
Я посмотрел на нее долгим взглядом. Ее лицо разгладилось, она больше не смыкала жестко губы, и не выдавала своего волнения. Она жила где-то, где непроницаемое лицо давало преимущество, может, где-то там же, где я жил, когда был ребенком. Я спросил:
- Вы мотали срок?
- Почему вы спрашиваете?
- Я люблю знать, с кем работаю.
- Я тоже, мистер Берк. Я навела справки о вас, прежде чем пришла сюда. Я наняла вас на работу, вот и все. Я знаю, что вы делали такую работу много раз, для разных людей, и никогда не задавали так много вопросов. Я не ожидала, что для вас есть разница, потому что я женщина.
- Я не поэтому спрашиваю. Выглядит так, что вы пытаетесь найти этого парня, чтоб прикончить его, и я не хочу быть в это втянут. Этот парень нигде не зарегистрирован. Я не могу отследить его по телефону или по почте – мне придется идти на улицу. Можно не сомневаться. Если я его найду, а потом его найдут мертвым, люди будут задавать мне вопросы. А я не смогу на некоторые из них ответить.
- Не будет никаких вопросов.
- У меня только ваше слово.
- Я всегда держу свое слово, мистер Берк.
- Этого я тоже не знаю. Откуда я, черт возьми, должен это знать? Дайте мне имя кого-нибудь, кто может поручиться за вас.
- Нет никого в Нью-Йорке, кто бы мог за меня поручиться. Вам следует лучше разбираться в людях.
- Слушайте, мисс Флад. Я кое-что повидал. Я всякое делал. Я не тупица, но и не телепат. Вы хотите крови, я знаю, что вы сделаете с парнем, когда я его найду.
Ее белые зубы в обрамлении темной помады обнажились, типа, улыбка. Очень спокойная.
- Что, если я вам скажу, что я только хочу поговорить с ним?
- А это так?
Она внимательно на меня посмотрела, потерла пальцами подбородок, затем дернула головой и снова посмотрела на меня.
- Нет. – она встала. – Верните мне деньги, пожалуйста. Я не думаю, что у нас получится договориться.
Она вытянула руку ладонью вперед. Другая рука ее сжалась в кулак, прижатая к талии. Ноги чуть расставлены, она перенесла вес на бедра. Пистолет был в столе – не заряженный. Я положил деньги ей в руку и она пошла спиной вперед, держа руки перед собой, слегка съежившись и отступая. Она протягивала руки ко мне, как будто просила о чем-то. Деньги исчезли. В офисе стало тихо. Я посмотрел вправо и увидел Пэнси у ног леди – она глухо рычала, почти урчала, но не двигалась. Я нажал кнопку на столе и дверь за мисс Флад с щелчком закрылась. Флад смотрела на собаку и меня. Я достал пистолет медленно и осторожно, положил его на стол. Я говорил мягко, разделяя слова.
- Слушайте меня. Я собираюсь кое-что сказать собаке. Это не сигнал к атаке, не важно, как это будет звучать. Не делайте глупостей, потому что и я не собираюсь их делать. Просто послушайте. Вы тут ничего не сможете со мной сделать. Это мой дом, я тут выживаю. Я не пытаюсь вас дурачить или пугать. Я знаю, вы хотите уйти и уйдете. Я вам не враг. Я просто хочу, чтоб вы поняли, вы не сможете вернуться. Не глупите и не выдумывайте. Когда я скажу собаке кое-что, она ляжет. Потом я открою дверь. Когда я положу пистолет на стол, вы откроете дверь, спуститесь, уйдете и никогда не вернетесь. Вы поняли?
- Поняла, - без выражения сказала она.
Я посмотрел на Пэнси – шерсть вздыбилась у нее на загривке.
- Пэнси, прыгай! – и она тут же упала на пол, как вдавленная гидравлическим прессом. Я отпер замок и Флад снова услышала щелчок. Я мягко положил пистолет на стол, дулом на женщину. Я посмотрел на нее и едва кивнул. Молча она повернулась спиной и пошла к двери, весьма угрожающе. Она закрыла дверь за собой, ни разу не оглянувшись.
Флад бесшумно шла по лестнице, но красные огни на столе сказали мне, что она на лестничном пролете. Другие огни сказали, что она уже внизу. Эти индикаторы хорошо работали, но я бы не дал руку на отсечение. Я услышал, как входная дверь открылась и закрылась. Это ничего не значило. Я прошел к дверям офиса, открыл ее и указал на коридор. Пэнси выбежала и спустилась на площадку. Я вернулся к столу и посмотрел на индикатор. Он горел. Пэнси поставила лапу на три шага от середины лестничного пролета, где предполагалось, могла стоять леди. Я подождал, услышал разочарованный короткий лай Пэнси и понял, что Флад, на самом деле, ушла.
Когда я позвал Пэнси, она пришла и ожидающе посмотрела на меня. Я подошел к холодильнику и достал большой кусок стейка.
- Хорошая девочка, Пэнси. Да, ты отличная девочка, замечательный друг, да?
Пэнси счастливо согласилась, и я бросил стейк ей, приказывая: «говори!». Это был слишком большой кусок, поэтому, ей пришлось его жевать, секунду или две, прежде чем он скрылся у нее в желудке. Хорошее быстро кончается.
Я лег на диван, на котором сидела Флад, снял обувь, сгреб подушку и закрыл глаза.
Глава 3
Когда я проснулся, уже темнело. Пэнси смотрела на меня, как будто сейчас скончается, если не выйдет наружу, но я знал, что это притворство. У этой собаки был метаболизм дизельного двигателя – она не была слишком быстрой, но она могла идти без остановки дни напролет. Я, конечно, выпустил ее на крышу, как и каждый вечер. Пока она делала свои дела наверху, я подготовился к ночной работе. Мисс Флад была не единственная на планете, с кодексом чести. Когда я поставил сотню Морису, я, вообще, имел в виду сотню, которую надеялся получить от нее. Моя ставка выиграла, но я не жду, что я также хорошо разбираюсь в жителях Йонкерса, как разбираюсь в людях, вообще. Морис захочет получить свои деньги завтра. Мое сердце не подсказывало мне не браться за эту работу, я, вообще, пользовался сердцем, только делая ставки на лошадок.
Сегодня в третьем заезде была красивая трехлетка, которая не выигрывала весь чертов год. Но это был жеребенок Амбро Несбита, рекордиста скачек. Я видел, как он поставил рекорд. Как правило, я питаю склонность к лошадям, которые весь заезд бегут сзади, а потом, вырываются вперед, я говорю себе, я когда-нибудь сделаю так же. Но Амбро Несбит всегда вырывался в лидеры, доминируя всю гонку, и просто позволял остальным лошадям приходить после себя. После четырехлетнего сезона, его люди сделали из него племенного жеребца, и он дал только двух наследников, прежде чем умер в своем стойле. Всякие мудаки смеялись, что он умер счастливым, но они ни черта не понимают. Он не умер счастливым. Единственный способ для Амбро Несбита умереть счастливым – это умереть на последней миле финиша.
Ну, в общем, тот конь, на которого я поставил, был его сыном и я хотел, чтобы он победил. И я понял, что я должен увидеть Мориса утром, если я хочу сохранить его кредит доверия.
Когда Пэнси вернулась, я позвонил маме Вонг и узнал, что этот чувачок, Джеймс не перезвонил. Я вошел в чулан, чтоб переодеться, так как мне нужно хорошо выглядеть для вечерней игры в Мерфи. Я потрогал свою единственную шелковую рубашку. Мне нравится эта рубашка – она от «Сулка» и она стоила мне сто пятьдесят долларов. «Сулка» работает так- вы заказываете у них дюжину рубашек, тогда они относятся к вам, как к человеку. Но прежде вы должны знать, что они не сделают вам дюжину рубашек, пока не добьются, чтоб они сидели идеально. Так что, когда у меня были деньги, я пошел туда и сделал заказ. Они сделали мне эту рубашку, как образец, из красивого розового шелка, без карманов, с французскими манжетами и с моими инициалами ( "МБ" - что значило «Мистер Берк») на левой манжете. Я заплатил за одну рубашку (классно вышколенные, они и бровью не повели, глядя на наличные деньги), и сказал им, что вернусь через пару дней, чтобы выбрать цвета для остальных. Я так и не вернулся, конечно. Но я не мог надеть эту рубашку для этой игры, так что я выбрал синюю, из хорошей оксфордской ткани, на пуговицах, простой синий галстук с темно-синим зажимом, он свалился со стойки в отделе одежды, с несколькими другими в прошлом году. Во всех универмагах есть мой размер, он называется "уценка". На мне были начищенные черные «Броганы», и в цвет к ним, я взял дипломат. Теперь я готов к работе. Я подумал, что надо бы заскочить к Маме, если получится, так что, я сказал Пэнси, что принесу ей что-нибудь вкусное, когда вернусь.
Я спустился в гараж, положил пистолет обратно в углубление, рядом с коробкой передач - по крайней мере, я знал, где находится эта Кобра, моя, - и аккуратно одернул пиджак так, чтоб он не морщился сзади. Я хотел добраться до уголовного суда, прежде чем они начнут свою тяжелую работу по предъявлению обвинений.
Хорошо, что суд недалеко от моего офиса. Я припарковался в неположенном месте, с обратной стороны, положил карточку с серебряным тисненым полицейским щитком и гордой надписью «адвокат» на приборную панель, и щелкнул переключатель в бардачке, теперь машина не двинется с места, если кто-то попытается ее угнать. Потом я пошел к парадному входу, высматривая Блумберга, Артули или кого-то еще из моих обычных клиентов.
Когда я вошел внутрь гладкого склепа с мраморным полом, я заметил Блумберга, там, где он обычно был. Он прислонился к информационной будке, которая не использовалась годами и старался не выглядеть тем, кем он и являлся - толстым неряхой, вот кем он был, но он был не хуже других из юридической помощи ночных судов. Блумберг не станет судиться, но он будет упрашивать вас договориться, и, ко всему прочему, упрашивать он умеет здорово. Его рыхлое лицо изобразило улыбку, когда он увидел меня.
- Ну что, Берк, как поживаешь, парень?
- Есть что-нибудь на вечер, Сэм?
- Ну, парень, я не знаю. Мне позвонил клиент, попросил встретиться, но не назвал имени. Он сказал, что узнает меня.
- По фото с обложки, после твоего последнего большого дела, конечно?
- Нет проку во враждебности, Берк. Хочешь поработать ночью?
- Это то, зачем я здесь, Сэм. Обычные двадцать пять процентов?
- Ну, я скажу тебе кое-что, сынок. Есть парни, которые работают за двадцать сейчас, а один испанец тут работает за десять, знаешь ли.
- Ага, знаю. Слушай, ты хочешь же сотню, да? Хорошо. Я отдам тебе всю сотню, никаких процентов, но мое все, что сверху. Как насчет этого?
- Берк, ты уверен, что ты не еврей? Как насчет двадцати пяти процентов с двух сотен, и третья сделка твоя.
- Хорошо. Слушай, я пришел заработать. Попробуй хотя бы выглядеть, как настоящий адвокат, всего пару часов, ладно?
Он не ответил и я пошел работать.
Вы должны знать, искать кого-то - это всегда игра. Забудьте о шлюхах. У них никогда нет ни цента, и если они уже не в загонах в ожидании предъявления обвинения, они несут деньги какого-нибудь подонка сутенера чтобы оплатить штрафы для одной из своих девчонок. И настоящие бедные люди пустая трата времени тоже, по очевидным практическим соображениям. Тот, кто вам нужен, это тот, кто думает, что частный адвокат сделает для него больше, чем – адвокат из бесплатной юридической помощи, кто думает, что у него есть имидж, даже если он был задержан за кражу социальных карточек. Но лучше всего это родители, чьего ребенка только что арестовали. О большем мечтать неразумно, я просто быстро заберу свою сотку и уйду. Я всегда пытаюсь жить вне радаров. Люди внутри большого здания беспокоятся о приговорах – и вот прихожу я, готовый помочь самому себе. Мои первые клиенты - черная пара - мужчина около сорока пяти лет, по-прежнему носит рабочую одежду, и его жена, наряженная в свой лучший наряд для церкви пятидесятников. Я стоял и выглядел, как один из этих чертовых адвокатов, но они не сделали даже попытки обратиться ко мне. Тогда я это сделал.
- Простите, сэр, вы ждете предъявления обвинения вашему сыну?
- Да-да, я. Вы из юридической помощи?
Легкий язвительный смешок.
- Нет, сэр, их вы достаточно легко узнаете. Это будут дети, в синих джинсах с длинными волосами. Просто выбирайте первого встречного, кто не похож на адвоката.
- О боже, Гарри, ты?.. – начала женщина, я повернулся и сделал вид, что собираюсь уйти, потому что у меня есть более важные дела. Мужчина коснулся моего рукава.
- Сэр, вы адвокат?
- Нет, я частный детектив. Я работаю на мистера Блумберга. Вы знаете Сэма Блумберга? - как будто имя толстяка что-то значило для них. – Я здесь сегодня по одному делу, для него, но думаю, его последнее выступление, было настолько убедительным, что все обвинения разлетятся, так что мне тут нечего будет делать.
- У нас нет частного адвоката. Полицейские сказали, что Генри дадут адвоката из юридической помощи, и нам не нужно будет нанимать своего.
Это, конечно, меня разозлило, и я не стал этого скрывать.
- Вот расистская свинья! Какие ужасные вещи вам говорят, люди.
- Вы имеете в виду, что это не так? - спросила мать.
- Ну, верно то, что вашему сыну выделят адвоката из юридической помощи, если вы не наймете частного. Но то, что полицейские, действительно, имеют в виду, это то, что вы, вероятно, на субсидиях и не можете позволить себе настоящего адвоката.
Гарри сказал:
- Послушайте, я работаю. У меня хорошая работа. Я работаю на ней почти пятнадцать лет. Что за фигня?
- Ну, сэр, я не могу говорить за полицию, но вы знаете, так же как и я, что они бы предпочли, чтоб вас защищал бесплатный адвокат, так у них больше шансов осудить вашего сына.
- Да, это имеет смысл. Можно ли найти частного адвоката прямо здесь?
- Ну, сам мистер Блумберг здесь, у него дело, о котором я вам говорил. Если оно не затянется, я уверен, что он сможет взять вас.
- Он дорого берет?
- Ну, сэр, лучшее стоит дороже, как вы знаете. Но я также знаю, что мистер Блумберг особенно заинтересован в оправдании молодых людей, поэтому, я уверен, что вы сможете договориться. Конечно, вы должны иметь задаток, чтобы немедленно заплатить ему, тогда он сможет подать Извещение о явке от имени вашего сына.
Теперь дама вмешалась в разговор.
- Сколько это будет стоить, мистер?
- Ну, как правило, около пяти сотен долларов, но мистер Блумберг не ждет, что люди ходят с такими деньгами, учитывая преступность на улицах в наше время.
- Вы знаете, сколько он возьмет?
- Ну, я знаю, что он никогда не берет менее двухсот, независимо от дела. Но иногда с делом везет, и все дело может быть решено за один вечер.
Мамочка говорит:
- О, Боже, это было бы замечательно. Они держали моего мальчика в этой тюрьме со вчерашнего полудня и…
- Хорошо, позвольте мне пойти и найти мистера Блумберга, и я вернусь к вам, ладно?
- Спасибо, да.
Я был рад пристроить их, они казались хорошими людьми. Конечно, был шанс, что ребенку назначат присяжных, и Блумберг тогда сможет подать только свое уведомление для предъявления обвинения, но, по крайней мере, у них будет частный адвокат за две сотни. Да и вдруг сработает - кто знает? Эта часть моей работы, на самом деле, не афера, люди получают то, за что они заплатили. К тому же, когда дело доходит до заключения сделки, Блумберг может потягаться с лучшими адвокатами. Он разрешил так много дел, что знает, чего они на самом деле стоят, и он не собирается позволять полицейским прессовать мальчишку из-за какой-то мелкой чепухи. Сэм не часто участвует в процессах, сейчас, но он по-прежнему может отлично держаться в суде, если берется за это. Все лучше, чем эти хиппи из юридической помощи, которые толкают свою херню о расизме или "системе", а судья удваивает залог.
Я быстро нашел Блумберга, сказал ему о деле, привел к нему хороших людей, посмотрел, как они расплатились и пошел с ним, заверить его уведомление. Я обнял его на полдороге, забрал свои пятьдесят баксов и вернулся к работе.
Я сказал чернокожей паре, что им нужно дождаться сына внутри комнаты заседаний, потому что, хорошо, чтоб судья видела, как они поддерживают друг друга и ушел. Я не добрый самаритянин, но это честная уловка.
Дальше уже дело толстяка встряхнуть их хорошенько.
Дела в тот вечер шли хорошо. Дурацкое обвинение за взлом, на котором Сэм смог получить свои полторы сотки, потом пятьдесят баксов от какого-то чувака, который что-то мямлил про частного адвоката, так что наверняка, это был не первый и не последний его раз в суде, и самый большой улов, от какого-то пуэрториканца, чьего брата продержали четыре дня в тюрьме по обвинению в убийстве. Сэм был на небесах от радости, а я получил чистыми сто восемьдесят три доллара. Я сказал ему, что он может оставить третью сделку себе (которая была на три сотни, как раз), чем довел его до оргазма.
Пара часов интенсивной работы и я покрыл долг Морису, и сверх того заработал что-то на несколько дней вперед. Когда я подошел к своему Плимуту, я увидел пару полицейских, которые облепили его. Они оценили мою одежду и кивнули на машину.
- Вы по работе?
Я улыбнулся им.
- Нет, по личному делу.
И они ушли, всем видом демонстрируя отвращение. Милые ребята.
Глава 4.
Я вставил ключ, повернул его вправо два раза и один раз влево, чтобы отключить сигнализацию и забрался внутрь. Я просто посидел с минуту в нем, иногда я даже спускаюсь в гараж, просто посидеть в «Плимуте». «Плимут» 1970-го года, который стоил сорок тысяч долларов. Предполагалось, что он станет самым крутым такси в Нью-Йорке. У него автономная задняя подвеска, поэтому этот автомобиль не трясет даже на Вэст Сайд Хайвей. Бак на сорок галлонов, впрыск топлива, так что он не застрянет в дороге, монстр-радиатор с соединительными трубками для охлаждения масла и трансмиссионной жидкости, чтобы он не перегревался, никогда не выцветающие дисковые тормоза со всех сторон, пуленепробиваемые Лексан вместо стекла во всех окнах, и бамперы, которые выдержали бы удар носорога. Он весит около двух с половиной тонн, поэтому он не умеет реально разгоняться, но когда его делали, о таком не думали. Парень, который собрал все это, сказал мне, что это седьмая версия, и он переделывал его, до тех пор, пока не понял, теперь все сделано правильно. Супер-такси должно было сделать его богатым - достаточно богатым, чтобы его жена могла иметь все, что хочет. Но со временем они все потеряли, такси было прожорливее наркомана. Все, что парень сделал, водил такси и придумал эту модель.
Я сел в эту машину впервые, когда парень нанял меня проследить за его женой. Ему пришла в голову мысль, что она встречается с кем-то еще, и он узнал обо мне от мамы Вонг, где он ел во время поздней смены.
Я пришел. Он сказал мне, что там, вероятно, ничего и нет, но он просто хотел быть уверенным, ты же знаешь. Мне не потребовалось много времени, чтобы выяснить, что делает его жена. У нее была подружка в том же доме. Я смотрел и слушал несколько дней, но я не хотел просто пойти и сказать мальчишке, что его жена изменяет ему с женщиной - я полагал, что за этим что-то стояло.
Однажды ночью я пришел к его жене, пока он был на работе. Я знал, что она всегда выжидала пару часов, прежде чем подняться к своей подруге, поэтому я просто постучал в дверь.
- Да, кто это?
- Меня зовут Берк, мэм. Я насчет вашего мужа.
Она быстро распахнула дверь. На ней был старый халат, но лицо было накрашено.
- Что? Что случилось? Он?. .
- Ваш муж в порядке, миссис Джефко. Я делал для него определенную работу, и я должен поговорить с вами об этом.
- Слушай, если это про эту проклятую машину, тебе лучше увидеться с ним. Я не…
- Дело не в машине, мэм. Могу я зайти на минутку?
Она внимательно посмотрела на меня, пожала плечами, отвернулась и пошла в гостиную. Я последовал за ней, но я прошел мимо входа в гостиную и сел за кухонный стол. Она взяла сигареты с холодильника и села лицом ко мне.
- Миссис Джефко, я частный детектив. Ваш муж меня нанял. . .
- Черт возьми, следить за мной, да? Я знала, что он это сделает. Мари говорила, что рано или поздно он это сделает.
- Не следить за вами, мэм. Он знал, что вы несчастны, и он подумал, что, возможно, с вами что-то не так, возможно, что-то медицинское, о чем вы не говорили ему. Он беспокоился о вас, вот и все.
Она делано рассмеялась.
- Беспокоился. Какое прекрасное слово. Все, о чем он беспокоится, это этот долбаный автомобиль и миллионы и миллионы долларов, которые он собирается сделать на нем когда-нибудь.
- Вы знаете, зачем ему столько денег, миссис Джефко?
- Нет. Я знаю, почему он говорит, что ему нужны деньги. Для меня, правильно? Это херня – ему не больше дела до меня, чем мне до этой машины. Он больше не разговаривает со мной, никогда не смотрит на то, что я ношу, больше не хочет ничего делать со мной вместе. Мари говорит ...
- Я знаю, что говорит Мари.
- Откуда ты можешь это знать? Записываешь разговоры или как?
- Нет, но я знаю, как звучит вербовка.
- О чем ты говоришь?
- Мари понимает вас, да? Мари знает, что вы действительно очень чувствительная личность, с многими неразвитыми талантами, не так ли? Мари знает, что вы рождены для лучшей жизни, чем сидеть в этой жалкой квартире, ожидая, что какая-то жирная обезьяна вернется домой. Мари знает, что у вашего мужа чувствительность свиньи, верно? Он даже не умеет заниматься любовью, верно? Просто трахается.
Она просто сидела и смотрела на меня.
- Возможно, все так и есть.
Я посмотрел на нее.
- Может быть, все так и есть, я не знаю. Но я знаю, что твой муж любит тебя, это точно. Я знаю, что он может стать кем-то, и что он хочет, чтобы ты тоже кем-то стала. Но у него нет шансов соперничать с Мари, не так ли? Он должен работать.
- Мари тоже работает.
- Вы знаете, что я имею в виду, миссис Джефко. Это должно закончиться.
- Ты не можешь заставить меня сделать что-то - у меня своя жизнь ...
- Я не говорю вам, что делать - я говорю, что это должно закончиться. И вы это знаете. Рано или поздно ваш муж узнает, или вы переедете к Мари или что-то еще случится. Я просто хочу сказать, что как было это не будет продолжаться.
Я посмотрел ей в лицо, и я увидел, что она не загадывала так далеко, хотя вероятно Мари да. Затем она спросила меня, что ей делать, и я сказал, что не знаю. Я сказал ей, что единственной причиной, по которой я пришел, было то, что я не хотел быть тем, кто скажет ее мужу обо всем этом, что она может попытаться начать с ним все сначала, или, может, переехать.
- Поговорите с кем-нибудь, или друг с другом. Я не знаю. Сделайте что-нибудь.
- Ты не выглядишь, как Дорогая Эбби .
- А как я выгляжу?
- Ты выглядишь, как неприятный холодный тип. И я думаю, тебе лучше убраться из моего дома.
Я тоже так думал. Мне больше нечего было сказать. У меня не было нужных слов и она понимала это. Я вернулся в офис. Когда я увидел парнишку, несколько часов спустя, я сказал ему, что его жена не изменяет ему с мужчиной, насколько я смог выяснить.
Пару дней спустя он выволок меня из кафе «У мамы Вонг». Он сказал мне, что его жена ему все рассказала, в том числе, про мой визит. Он плохо выглядел, и он разрывался между тем, что делать.
- Мистер Берк, я знаю зачем вы ее навещали. Вам нужно было сказать мне самому. Вы не чертов брачный консультант. Это моя проблема и я смогу с ней справиться.
- Хорошо, парень, прости.
- Ага, прости. Ты все сделал неправильно. Тебе следовало просто сказать мне.
- Слушай, парень…
- Да иди ты, а! Сколько я тебе должен за твою работу?
- Две сотни.
Парень посмотрел на меня, пытаясь успокоиться. Наконец, ему это удалось.
- Ну, тебе следовало почесаться за эти деньги, Берк. Я не заплачу тебе. Ты не сделал свою чертову работу. Как тебе это?
- Хорошо, парень, - сказал я и пошел прочь. Я знал, что он пялится мне вслед, но, как он сказал, я не заработал денег.
Мама Вонг передала мне письмо от парнишки, несколько недель спустя. Как только я увидел обратный адрес, я понял, что случилось.
Я пошел к парням в Гробницах, надел свои красивые запонки, взял дипломат, полный папок с файлами и визитных карточек, на случай, если охранники захотят проверить, адвокат ли я. Но им было наплевать. Они задержали этого парня за убийство - его жены. Он выглядел нормально, когда его привели в комнату для допросов, спокойно и расслабленно, в руках он держал кучу документов.
- Мистер Берк, мой адвокат говорит, что через несколько недель я предстану перед судом. Сначала я хотел поговорить с вами.
- Что я могу сделать сейчас?
- Теперь никто ничего не может сделать. Я сделал то, что должен был сделать, то, что я считал правильным. Так же, как и вы, точно так же, как и она. Сначала я должен кое-что прояснить. Про мою машину.
- А что с ней, парень?
- Я не хочу, чтобы адвокат ее получил, ясно? Мой отец уже заплатил слишком много. Мой отец больше ничего не может - он хочет, чтобы я получил за непредумышленное убийство или что-то вроде того, тогда я получу несколько лет. Я не хочу несколько лет.
- Вы хотите, чтобы я расследовал…
- Я не хочу, чтоб вы что-то делали, мистер Берк. Я понял кое-что. Не все, но кое-что – зато довольно хорошо. Я просто хочу привести дела в порядок.
- И что вы поняли?
- То, что случилось. С Ненси ничего не могло получиться. Я знал это, я думаю. Но если этот чертов адвокат получит мою машину…
- Что ты хочешь, парень, я не могу просто…
- Вот бумаги. Мне прислал их отец. Я хочу переписать ее на тебя, я должен тебе денег, как никак. Кроме того, ты будешь пользоваться машиной, да? Я имею в виду, ты будешь ездить на ней по улице, на работу, да? Я не хочу, чтоб они спустили ее с аукциона, чтобы заплатить этому уроду.
- Слушай, ты не должен этого делать. Ты молод, у тебя еще будет время. Я знаю – я был там. Это плохо, но не невыносимо. Есть пути, по которым ты сможешь пойти. И тогда ты выйдешь и закончишь машину.
- Машина закончена, мистер Берк. Она теперь долго прослужит, я думаю. И дело было не в деньгах, понимаете?
Сейчас я понимаю, но тогда не понимал. Парень переписал машину на меня, и я ее зарегистрировал. Я даже нашел парня, который застраховал меня – с минимальным покрытием. Этой машине не нужна была страховка.
Было не трудно догадаться, что парень собирался сделать. Я ничего никому не сказал. Он был мужчиной и заслуживал уважения. Даже охранники знали, поэтому они поместили его в камеру, защищенную от совершения суицида. Но это его не остановило. В конце концов, он был техническим гением, как говорили. Он повесился пару дней спустя. Я слышал, что его адвокат спрашивал про машину, но они нашли другой Плимут 1970, который этот парень разобрал на части. Это было несколько лет назад. Раньше, я вспоминал этого парня, каждый раз, когда вел Плимут. А потом перестал, до сегодняшнего вечера, почему-то.
Глава 5.
Я медленно ехал к маме Вонг. Эта Флад очевидно собиралась найти этого своего Кобру любым способом, наверняка, нехорошим. Нельзя найти урода, преследуя его. Нужно использовать технику стада призраков и заставить его проявить себя. Когда я был в Африке, я заметил, что многие хищники выбирают стадо, а затем что-то делают, чтобы оно впало в панику. Есть разные способы - дикие собаки прикидывались, как будто они хотят отбить антилопу, а львы просто нарочно мочились на землю. Это имело тот же эффект - антилопы бежали, как будто за ними черти гнались, а хищники просто смотрели и ждали. Вскоре, хотя бы одна из антилоп уставала и бежала медленнее. Может быть, она была слишком стара, или слишком больна, или что-то еще. Но после того, как хищники это замечали, они переключались на нее и кончали с ней. Лучший способ найти определенного урода - заставить их всех выйти из пещер, чтобы вы могли легко их разглядеть. Но она не знает этого, и просто будет тыкать палкой повсюду. Вероятно, она просто пойдет на улицы и станет задавать глупые вопросы и, наверняка, зайдет за грань допустимого. Просто потому, что она уделала кого-то, кто пытался совладать с той, кого он считал беспомощной девушкой, не делало ее сертифицированным обезбашенным бойцом в моих глазах. Вероятно, она бывала на ринге, но она, вероятно, избегала таких уродов, как чумы, если могла. Я не избегал их - я наблюдал за ними. Возможно, она думала, что улица лучше тюрьмы, это не так, я знал это лучше.
Когда я добрался до мамы, она стояла на кассе, как всегда. Как всегда, она не поздоровалась со мной. Я просто прошел мимо нее, к последнему столику, в самой глубине кафе, заказал утку и жареный рис и стал ждать.
Через полчаса она вернулась и села за мой столик. Затем сказала что-то по-китайски официанту, который появился через две секунды. Он ушел и вернулся с большой супницей с горячим кислым супом и двумя тарелками.
- Берк, съешь немного супа. Он очень хорош. Ты сразу почувствуешь себя лучше.
- Я хорошо себя чувствую, Мама. Я не хочу суп.
- Ешь суп, Берк. На тебя слишком многое свалилось. Это лучше для тебя, чем утка.
Она наполнила тарелку и пододвинула ее мне.
- По китайскому обычаю, мужчину обслуживают первым, всегда.
Я улыбнулся ей. Она продолжала разливать суп, улыбнулась мне в ответ и сказала:
- Не все китайские обычаи хороши.
Суп был насыщенный и свежий. Я почувствовал, как раздулись мои ноздри, только поднеся ложку к лицу. Взгляд мамы пробежался по комнате, лучше любого электронного сканера. Она жила в страхе быть обнаруженной туристами и заполучить столько клиентов, что это может разрушить ее бизнес. Я был там в тот вечер, когда она узнала, что придет ресторанный критик из журнала «Нью-Йорк». Они дали парню и его спутнику нечто, что было чертовски близко к прогорклому собачьему мясу, поданному в стылом жидком соусе. Но она все еще боялась, что клоуну понравится атмосфера ее свалки, и он скажет всем придуркам из «Сегодня и сейчас», чтобы они пришли, поэтому я грубо докопался до приятеля критика, когда тот был в мужской комнате, отбиваясь от одного из мальчиков мамы, который вел себя так, как будто был пьян, и ему нужно было на кого-то вскочить - желательно на человеческое существо. Мама еще кричала на меня на мандаринском, что б я был погрубее, когда он вернулся к столу, поэтому я назвал его педиком и попытался облапать его. Но промахнулся и упал на его стол. Мы все неделями внимательно смотрели обзоры, и с облегчением увидели, что Мамино заведение не упомянули.
Я отделил сотню от моих доходов в суде и вручил ее маме.
- Мама, пожалуйста, придержи это для меня. Если я позвоню завтра, пожалуйста, передай это Максу Морису, хорошо? Если по какой-то причине я не позвоню… - она начала грустно улыбаться, - придержи для меня.
Макс - один из ее родственников. По крайней мере, я так думаю. Макс не слышит и не говорит, но он способен общаться. И у него нет программы страха – тот, кто складывал его гены, просто выбросил все, что связано со страхом. Если Мама попросит Мака передать пакет дьяволу, Макс пойдет прямо в ад. И в отличие от других моих знакомых, которые туда ходили, я всегда полностью уверен, что Макс вернется. Макс Тихий - крепкий парень. Вообще, он настолько невезучий, что однажды в ночном суде, когда его привлекали к суду за покушение на убийство, никто даже не смеялся, когда судья сказал ему, что он имеет право хранить молчание. Все знали, что Макс никогда не пытался убить кого-либо.
Мама вытащила из складок платья записку.
- Этот мужик, Джеймс, снова тебе звонил, Берк. Он оставил номер, но сказал, что позвонить ему ты можешь только завтра, между шестью и половиной седьмого. Он сказал, что он очень занят, и его не будет в офисе, кроме как в это в время, ясно?
Я посмотрел на бумажку, которую она мне дала. Нужно пробить номер по моему списку, но сто к одному, что это просто одноразовый телефон.
- Может, ты не звони ему, а, Берк? У него такой голос, ну, я тебе говорила. Он плохой человек, ясно?
- Посмотрим, Мама. Мне нужно работать, чтобы жить, верно? Дела не так хорошо идут в последнее время. У тебя есть мозговая косточка для моего щеночка?
- Да, большого щеночка, Берк, - рассмеялась Мама. Она еще не видела Пэнси, но она знала прошлого добермана.
- Да, она довольно большая.
- Берк, если у этого человека, который тебе звонил, есть собака, я знаю, какая.
- О чем ты говоришь, Мама?
- Берк, я говорю тебе. У него собака с темной спиной, понимаешь?
- Нет, не понимаю. Откуда ты знаешь, какая у него собака?
- Я не сказала, что у него есть собака, но, если есть, я знаю, какой она породы.
Я взял мозговую кость для Пэнси и попрощался с Мамой. Вернул машину в гараж, поднялся и выпустил Пэнси на крышу. Мозговую кость я положил в миску с кипящей водой, чтобы собаке было проще ее есть.
Неудивительно, я пробил номер по списку, который я получил от телефонной компании неофициально, конечно, номер Джеймса оказался телефонной будкой на Шестой авеню, рядом с тридцать четвертой улицей. Если я правильно помнил, это рядом с Метро Отелем.
Пэнси и я смотрели телевизор, ожидая, пока косточка выварится получше. Когда она была готова, я промыл ее, дал собаке, и услышал довольный хруст прежде, чем вернулся на диван.
Глава 6.
Меня разбудил далекий грохот – это Пэнси скреблась в заднюю дверь, пытаясь сказать мне, чтоб я выпустил ее на крышу. Я встал, открыл дверь, и пошел варганить завтрак из еды, которую дала мне Мама.
Когда все было на плите, я накинул куртку и спустился за новостями. Мои часы утверждали, что сейчас было около одиннадцати утра, так что, даже вор, который открыл магазинчик на углу уже бы должен выложить «Фор стар эдишн». Он хорошо готовит омлет и я подумал, что могу себя побаловать, за счет законных доходов прошлого вечера, поэтому я сел у кассы и стал ждать владельца. Так как я собирался купить Ньюс, я взял со стойки Пост, пролистывая его.
Какие-то ребята тусовались вокруг музыкального аппарата, прикидываясь, что они из последней серии Крестного отца. Хорошо хоть, они не пытались прикинуться Брюсом Ли, как парни несколькими кварталами восточнее отсюда. Их болтовня была ни о чем.
- У нее такое красивое тело, ну, понимаешь, но ее лицо уродливое, как дерьмо.
- Мужик, ты же не трахаешь ее лицо.
Третий добавил свой мудрый комментарий:
- Эй, ты откуда, лузер? Из Канзаса?
Проснись я однажды утром не в себе, как хиппи, что живут подо мной, я бы дошатался до угла, чтобы убедиться, что я в Нью-Йорке. Я положил Пост обратно, заплатил за Ньюс, встретил кислый взгляд владельца забегаловки и вернулся к себе. Моя китайская еда была почти готова. А я настоящий гурман – я знаю, что нужно прожарить свинину получше, чтоб ее было безопасно есть.
Обычно, когда я дома утром, я читаю результаты забега Пэнси, поэтому я могу объяснить, почему моя лошадь прошла не так хорошо, как ожидалось. Поэтому сегодня я позвал ее и скормил ей несколько лишних порций свинины, пока проверял результаты прошлой ночи. Я никогда не начинаю читать с забега своей лошади - я начинаю с первого заезда и не спеша дохожу до своего. Седьмым был Йонкерс, моя лошадь выиграла. Эта проклятая лошадь выиграла, и этот сукин сын заплатил за это 21,40 доллар. Я проверил имя лошади, проверил ее позицию и. . . Да, это был номер три наверняка. Я мог получить хороший выигрыш – проклятье! Я хотел просто сидеть и читать результаты снова и снова, чтобы проследить путь моей лошади к победе так медленно, как только мог. Но я знал, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой - что-то должно быть не так.
Поэтому я собрался всю смелость и позвонил Морису, через телефон хиппи. Когда он скажет мне, почему моя лошадь не та, которая выиграла, я просто скажу, что Макс принесет его деньги позже, но сегодня же. Я поразительный неудачник, но постоянно повышаю мастерство.
- Морис, это Берк.
- Берк, я думал, ты умер - я подумал, что ты будешь на чертовом телефоне, как только я откроюсь, этим утром. Ты сменил того, кто подсказывает тебе лошадей?
Теперь я знал, что действительно выиграл.
- О, да, - сказал я небрежно, как будто мой последний большой выигрыш был на прошлой неделе, а не три года назад. - Послушай, Морис, можешь ли ты придержать выигрыш до позднего вечера?
- Ты думаешь, тупица, я уеду из города с ним?
- Нет, я просто ...
- Я буду здесь, - говорит Морис и вешает трубку. Какой очаровашка.
Я вернулся, сел за стол и прочитал результаты Пэнси, пока ей не стало скучно до слез. Моя лошадь только что провела проводку по полю - он ушел с третьей позиции, добрался до лидера, за 28,4 обошел его на четверть корпуса, дожал за 59,3 до половины корпуса, прошел на три четверти, за 1,31 поравнялся и добрался до финиша, вырвавшись на полтора корпуса за 200,4. Его лучшая гонка, пожизненный рекорд - его отец был бы горд. Было похоже на то, что Флад никогда не получит свои деньги назад.
Я почему-то долго одевался этим утром. Я надел костюм, достал свой плащ и сунул диктофон в один из многочисленных карманов, пристегнул микрофон к карману рубашки, смотрелось это как колпачок от ручки в кармане. По щелчку выдвигалась машинная антенна длиной в 6 футов, как стальной хлыст. Это хорошо только против ножа, а те, с кем я собирался увидеться, работают только с огнестрелом. Как бы то ни было, я планировал быть на улице, когда буду звонить этому мистеру Джеймсу.
Я оставил Пэнси дополнительную миску с водой и немного сухого корма в ванной, которую она использует как обеденную миску. Затем, я спустился в гараж, вытащил пистолет из обычного места, достал рожок и заменил пулями с пурпурными точками, продуманно наполненными ртутью. Затем я выкопал длинноствольный автоматический Раджер, 22 калибра. Девять выстрелов, считая патронник - я положил четыре с дробью, две ослепляющие и две со слезоточивым газом. Идеально подходит для комнаты полной людей и не годится ни для чего другого. 22 калибр лег в дверную панель со стороны водителя, а 38-ой вернулся туда, где лежал раньше. Я выпрямился. Топливный датчик сказал, что у меня половина бака, а это значит больше двадцати галлонов. Гараж всегда отапливается, поэтому я не беспокоюсь о том, что машина не заведется, если датчик опустится. Я заправлюсь позже, когда получу деньги от Мориса.
Каждый раз, когда я немного вырываюсь вперед, я всегда покупаю какую-то одежду, даю Маме немного денег, чтобы придержала для платы Морису и на другие непредвиденные обстоятельства, и давала машину в любое время. Пару недель назад мне пришлось влезть в мой загашник у Мамы, потому что была эпидемия смертельной собачей болезни, вирус Парво. Вакцины не хватало, и мне пришлось отдать семьдесят пять баксов только за два шприца одному ветеринару, которого я знаю. Я всегда ставлю Пэнси уколы сам - иглы не беспокоят ее, а вот незнакомцы еще как.
Я ехал вдоль Гудзона на Уэст-стрит, где доки, под тем, что было бы Уэст-Сайд-хайвеем, если бы строительство зашло так далеко, подрулил к одному из пирсов и притормозил, вот я и на улице. Я ждал. Плимут выглядел достаточно связанным с законом, чтобы на некоторое время удержать местных жителей, но это не на долго. Я просто сидел, тихо играясь с радио и курил. Нельзя спешить, когда работаешь тут - здесь нужно поселиться. Одна из них, наконец, приблизилась, медленно. Она была среднего роста, на нелепых тонких высоких каблуках, в черных узких брюках, на ней был широкий пояс, подчеркивающий узкую талию, квази-шелковая блузка и рыжий парик до плеч. Тощая и бледная, хотя она работала на солнце. Ветеран, она осторожно прошла через щебень, не раз спотыкаясь на высоких каблуках. Подошла к Плимуту.
- Привет. Ищешь где здесь вечеринка?
- Нет, жду друга.
- Кого-то, кого я знаю, детка?
- Надеюсь. Я ищу Мишель.
- Не знаю никакой Мишель, скадкий. Но что бы она ни умела делать, я тоже могу.
- Уверен, что так, но мне с ней нужно поговорить.
- Покажи мне свой значок, сначала, детка.
- Я не легавый. Я друг Мишель.
- Детка, Мишель больше не работает.
- Это очень плохо.
- Я бы постояла и поболтала тут с тобой, детка. Но если ты не хочешь развлечься, я пойду, ладно?
- Как скажешь. Но скажи Мишель, что Берк искал ее, скажи ей, что я тут.
Она повернулась и пошла прочь, так, чтобы показать мне, что я упустил, выбрав именно Мишель, но, по крайней мере, она не разозлилась.
Я сидел и ждал. Двое мужчин прошли мимо, рука одного парня на шее у другого, и нырнула в одно из покинутых зданий на пирсе. Однажды я зашел в одно из них, искал беглого ребенка. Я не нашел его. И я бы не пошел туда туда снова, без Пэнси.
Примерно через час я увидел, как она возвращается. Я снял 22-ой с предохранителя и прижал его к полу левой рукой. Она не спешила подходить ко мне. Я не двигался, радио не выключал. Я хотел курить, но не стал.
- Помнишь меня, детка?
- Да.
- Я слышала, Мишель будет на сороковом пирсе через несколько минут. Я не знаю, правда это или нет, ну, знаешь. Но я просто так слышала, понятно?
- Спасибо, я ценю, что ты вернулась, чтоб передать мне сообщение.
- Это не сообщение, детка. Это просто то, что я слышала, понятно?
- Как скажешь.
Она просто стояла у машины. Я медленно достал сигареты из бардачка, протянул ей пачку. Она взяла одну и склонилась ко мне, прикурить.
- Я слышала кое-что еще, детка.
- И что же?
- Я слышала, что иногда, когда у девочки есть проблема с ее мужиком, ты можешь с ним потолковать.
- От Мишель слышала?
- У Мишель нет мужика. Ты же знаешь.
- Да, знаю. Ну и?
- У меня есть.
- Ну?
- И я просто слышала, что иногда ты толкуешь с мужиками девочек, если есть проблемы.
- Ты можешь говорить конкретнее.
- Мой черный.
Ни один мускул не дрогнул на моем лице.
- И?
- Это для тебя ничего не значит?
- А должно?
- На нас давят. Некоторые люди кое во что вляпываются. Люди, которые ненавидят ниггеров.
- Во что вляпываются?
- В Банду. Со всей этой детской байдой – картинки, фильмы, ну все такое.
- И?
- Я уже достаточно сказала, может, это и не так, это просто то, что я слышала. Слушай, я просто оказала тебе услугу, верно?
- Если Мишель придет на Сороковой, то да.
- Она будет там, детка. Я оказала тебе услугу. Если мне понадобится услуга, могу я тебе позвонить?
Я посмотрел на нее, пытаясь рассмотреть ее лицо под макияжем, стараясь рассмотреть ее череп под кожей. Солнце било ей в глаза, пробивая солнечные очки, которые она носила. Я ничего не мог рассмотреть. Ее руки немного дрожали.
-Ты можешь позвонить мне по этому номеру, в любое время, между десятью утра и полуночью. – я назвал ей Мамин платный телефон. Она ничего не сказала, несколько раз беззвучно повторив номер, чтоб запомнить.
Потом она снова ушла, уже не вихляя нарочито бедрами. Я завел двигатель, дал ему минуту на разогрев, выкинул окурок в окно (в этой машине нельзя пользоваться пепельницами), и поехал на Сороковой Пирс.
Я заметил Мишель, как только подъехал. Она была в белой мягкой шляпе, такие носят в фильмах про юг. Вообще, это глупо выглядит с голубыми джинсами и толстовкой с дурацким именем дизайнера на ней, но на ней это так не выглядело. Я не успел заглушить двигатель, как она ко мне подошла. Запрыгнула на пассажирское сиденье и хлопнула дверью, склонилась ко мне,
быстро поцеловала в щеку и откинулась на дверь.
- Привет, Берк.
- Как дела, Мишель?
- Обычная байда, дорогой. Убийственно обычная. Честному человеку все труднее выжить в этом городе.
- Я слышал об этом. Слушай, Мишель, мне нужна кое-какая информация, про парня, который залег на дно где-то тут. Ядерный придурок, возможно, насильник детей.
Мишель посмотрела на меня, хихикнула и сказала:
- Я этот парень, - и снова захихикала.
Ее не слишком заботило то, кто она, говорили, что даже дальнобойщики, которые платили ей за быстрый отсос, знали, что она не женщина. Она говорила, что им это даже больше нравится – как тут знать?
- Все, что я о нем знаю, это его имя, Мартин Говард Уилсон. Он называет себя Кобра.
Мишель цыкнула.
- Кобра? Господь милосердный, он не змеееб, нет?
- Я не знаю, кто такие змееебы?
- Ну, Берк, это человек, который трахает куст, думая, что там может быть змея.
- Нет, это не наш парень. Вообще, я не много о нем знаю, у меня даже описания нет, только имя и прозвище. Но я думал, что ты могла слышать такое имя, и что-то мне рассказать.
- Дорогой, я не слышала никогда об этом придурке, поверь мне, но это не значит, что и не услышу. Но мне надо слушать с далекого расстояния, понимаешь? Выгребная яма сейчас еще более скользкая, чем обычно, хоть и трудно в это поверить. Это не место для такой сладкой юной штучки, как я, дорогой. Теперь люди создали такое место, которое заставляет даже придурков выглядеть хорошо.
- Я только что слышал что-то подобное от твоей подруги.
- Ты имеешь в виду Марго? Она без башни, это верно. Приходит сюда каждый день и откалывает фокусы. Ты можешь в это поверить? Она не очень толковая. Хотя она умная, она училась в колледже и все такое. Она одна из немногих девочек, чей интеллект я считаю равным своему, дорогой.
- Она знает, о чем говорит?
- Если ты имеешь в виду, что какая-то новая мерзость движется на Таймс-сквер, она уверена в этом, детка.
- Есть идеи, почему?
- Да, дорогой. Есть люди, которые занимаются всякой грязью, это для них не просто бизнес, это люди, которые просто не знают, как все работает, если ты понимаешь, о чем я.
- Марго сказала, они ненавидят ниггеров.
- Это не все, я думаю. Сейчас их мало, и они американцы. Но они все притворяются иностранцами.
- Откуда?
- Подумай о стране, еще более жестокой для таких людей, как я, детка. Подумай о стране, в которую половина придурков этой страны мечтает ее превратить.
- Мишель, перестань. География не моя сильная сторона.
- Может быть, преступление - твоя сильная сторона - подумай о стране, в которой они применяют смертную казнь, там где мы используем гребаную реабилитацию.
- Южная Африка?
- Дайте ему золотую звезду или быстрый минет, на выбор, - и Мишель снова захихикала.
- Откуда ты знаешь, что это Южная Африка?
- Детка, я не знаю. Это может быть Родезия, как ее сейчас там называют, или что-то в этом роде. Но это белые люди, с замашками африканских солдат.
- Есть идеи почему?
И я подумал о маме Вонг и собаке с темной спиной - родезийском риджбеке, их разводят, чтобы выслеживать беглых рабов. Эти собаки могут даже лазать по деревьям. Не то, чтобы они милые домашние животные, но некоторые без ума от них. Мишель видела, что я пытался поймать кончик мысли и додумать ее. Она молчала, курила. Я думал обо всех разговорах во дворе, когда был Внутри. Ребята с короткими битами мечтали об условно-досрочном освобождении - ребята с телефонными номерами думали только о побеге. И белые воины, неонацисты, расисты всех видов всегда думали о ней… Они всегда говорили о Родезии, как о Земле обетованной. Где они могут быть собой.
- Мишель, чего они хотят?
- Дорогой, только Бог знает, но Она не рассказывает. А они здесь и доставляют много проблем людям.
- Каких проблем?
- Не могу сказать. Я не много об этом знаю. Просто слышала, что с ними лучше не иметь дел, что они не признают уличных правил, понимаешь?
Я просто сидел, глядя через ветровик на улицу. Мишель смотрела на меня.
- У тебя еще вопросы, милый, или ты передумал насчет поцелуя жизни?
- Еще один. Поспрашиваешь о придурке, о котором я тебе рассказал?
- Все, что скажешь, Берк. В это замешаны деньги? Я все еще хочу съездить в Данию и вернуться блондинкой.
Снова захихикала.
- Я не знаю, если честно, Мишель, может быть. Я могу дать тебе двадцатку, как вклад.
И дал ей часть вчерашней налички.
Опять хихиканье.
- Как вклад во что?
Я коснулся лба, словно отдал ей честь и она выскользнула из машины.
Я не знал, что Мишель хочет еще… операцию на ее причиндалах, или на голове, да это и не имело для меня значения. Может быть, парни, который платили ей двадцать пять баксов за автомобильный минет точно не знали, что они покупают, может быть знали. Ее пол может быть и загадка, но в моем мире, ты не то, кто ты есть, а то, что ты отстаиваешь.
Глава 7.
Я завел двигатель. Плимут скатился с пирса и направился на север, словно у него на носу был метеорадар, указывающий куда скользить. Я остановился как можно ближе к реке, когда въехал в центр города, я знал одного парня и сейчас высматривал его. Большинство уличных знаков исчезли, как только я въехал на Вэст Тридцать, но мне они были и не нужны. Я остановился на красный свет в подземном переходе и посмотрел в глаза молодому парню в армейском плаще и черном берете. Он осторожно подошел к машине, пытаясь улыбнуться раздувшимся лицом. Я продолжал смотреть на него, не двигаясь. Он распахнул плащ, чтобы показать то, что выглядело как ножны с длинной ручкой наверху, и посмотрел на меня, чтобы посмотреть, смотрю ли я еще. Когда он удостоверился, что я смотрю, он приподнял ручку, чтобы показать мне часть блестящего лезвия мачете. Затем он вернул нож в ножны, запахнул плащ, снова попытался улыбнуться и поднял правую руку, с растопыренными пальцами. Трижды он сжимал и разжимал кулак, чтобы показать мне, что ему нужно пятнадцать баксов за лезвие, поднял брови, чтобы посмотреть, хочу я его купить или буду торговаться. Я достал из кармана золотой значок - если подойти достаточно близко, можно было прочитать на нем, что являюсь официальным офицером по поддержанию мира в ASPCA. Он не подошел ближе, но и не убежал. Только шагал и шагал, спиной вперед, пока не исчез из виду. Как я уже сказал, мне не нужны указатели.
Я медленно катил по улочкам Вэст Тридцатой, пока не нашел то, что искал – парковочное место, на котором сидел какой-то парень. Мускулистый черный парень едва поднялся, когда я парковался, и не двинулся с места, когда я шел к нему. Еще не стемнело, так что до работы ему оставалось, как минимум, пара часов. Он уже был одет для работы – в зеленых кожаных кроссовках, с ярко-желтыми подошвами и золотыми замшевыми полосками, в грязно-зеленых слаксах, широкой футболке с зелено-золотыми короткими рукавами и в зеленом вязаном берете с большим желтым бобом. Оба его запястья были обмотаны кожаными браслетами, с латунными вставками. Когда я только подошел, он напряг бицепсы, но быстро переключился на ноги, когда решил, что я слишком похож на полицейского.
Я вытащил двадцатку, чем, наконец, привлек его полное внимание и осторожно разорвал ее пополам. Протянул ему половину.
- Я не хочу, чтобы кто-то беспокоил мою машину пару часов, хорошо?
Он взял половинку купюры, быстро посмотрел на меня и кивнул головой. Я улыбнулся, сказав ему, что в машине ничего не стоит больше двадцати баксов, я улыбался так, пока он не понял, что я запомнил его лицо, и только потом я углубился в квартал. Я не оглядывался – тот, кто выживает, работает с тем, что у него есть. Это стоило мне уже много наличных, но я думал, что в конце радуги все еще остался золотой доллар и для меня.
Без описания я не ожидал столкнуться с Коброй на улице, но я знал достаточно, чтобы начать проверять кое-какие места. Однажды, у меня была работенка, я искал одного порно-придурка, поэтому я пошел в одну такую забегаловку, где знал владельца. Это место называлось «Кожаное удовольствие», а владелец был главным в каком-то обществе, где они собирались вместе ради кофе и добровольных пыток. Я сказал ему, что мой объект зависим от порнографии, и владелец сказал мне, что он управляет специальным домом, и не участвует в общем рынке. Когда я спросил его, о чем он говорит, он затянул длинное объяснение, которое начиналось где-то с Римской империи, коснулось его уникального нацистского бренда: «Немцы не понимают творчества боли, они не понимают что вы должны дать, чтобы получить. Только англичане искренне осмысливают человеческие отношения», и закончилось густым снобизмом: «Если вы просто хотите порно, ну, знаете, эти грязные картинки и все такое, мой друг, вы должны отправиться на Таймс-сквер. А здесь каждый магазин имеет свой уникальный характер, свою личность, если хотите. Клиент знает, что он зашел куда-то не туда, через минуту, если он придет сюда без надлежащего отношения.» Забавное место - владелец такой приятный парень, который разговаривает, как профессор колледжа, а его товар полон насилия.
Все порно-дома выглядели одинаково снаружи. Только притоны, которые предлагали людей, делали какие-либо зазывалки, которые обещали все, что можно вообразить, за десять баксов, а те, кто продавал журналы и фотографии, просто разрисовывали окна или витрины, с обычным меню снаружи - «связывание, дисциплина, любовь к животным, лесбиянки, новое из Дании».
Ничто на обложках этих отвалов не говорило о том, что внутри есть детская порнография. Я вошел в первую дверь, посмотрел на толстого парня, сидящего у регистратора, и увидел ряды ровных проходов. Журналы и книги, все в пластиковой термопленке, были аккуратно расположены в соответствии с темой - своего рода десятичная система грязи. Но детской порнографии не было. Я продолжал ходить туда и обратно по рядам, изредка снимая журнал с полки, смотрел на переднюю и заднюю обложки, и ставил назад. Это было хорошее место для работы, вообще-то, поскольку все остальные пять клиентов старательно смотрели вниз. Никакого зрительного контакта – какая неожиданность. Я сделал два полных круга, прежде чем обнаружил, что задняя часть зала помечена «только для взрослых». Похоже босс знал, что такое ирония: в разделе не было ничего, кроме фотографий детей, книг о детях и журналов с детьми. Хороший материал - все, от голых детей, купающихся под солнцем, до маленького мальчика с связанными руками и ногами, и которого двое содомировали.
В этом отделе был только один парень. Красиво одетый, у него был костюм-тройка, начищенная до блеска обувь, портфель. Он ходил от полки к полке, как будто он был в оцепенении, ничего не трогая. Не мой человек, я бы сказал. Налево, еще дальше, были несколько кабинок с дверями, над ними была надпись «Частная читальная зона. Обратитесь к сотруднику за ключом». Я знал, как выглядят все эти частные зоны – внутри все из пластика и винила, поэтому Лизоль не будет даже заметен на стенах, когда войдет следующий клиент.
Когда я прошел мимо сотрудника, я распахнул плащ обеими руками, чтобы показать, что я не украл ничего. Он бросил на меня быстрый взгляд и вернулся к тому, чем занимался. Я подумал и решил пойти напрямую. Здесь не нужно светить фальшивым значком. Половина квази-полицейских (например, «Гражданский патруль» или те, кто носит карточки ПДО , как будто они члены тайного общества, или ламеры, которые отправляют журналы в свою Международную организацию частных детективов) в городе, зависают здесь. Я также знаю, что тут не много осталось работающих одиночек, в Пите.
Я пялился на парня за стойкой с минуту, прежде, чем он поднял на меня глаза.
- Я не хочу зря тратить твое время, - сказал я, - я частный детектив, ищу девушку, которая должна быть где-то здесь. Если ты мне поможешь, ты не пожалеешь.
- Послушай, приятель. Сюда приходит много женщин – ты не поверишь. Я не смотрю на них, я просто делаю свою работу.
- Босс бы захотел, чтоб ты эту заметил.
- Н-да?
- Слушай, она из тех пуританских организаций, которые хотят закрыть эти рассадники греха, понимаешь?
- И что? Они приходят сюда постоянно – с проверками и осмотрами. Это ничего не значит.
- Это серьезный бизнес, мой друг. Она только что вышла из Мэттавана за то, что бросила в одно из таких заведений бомбу, парня убила. Она сказала, что Иисус сказал ей сделать это. Помнишь, это было на сорок четвертой, около двух лет назад?
Он посмотрел на меня, мысленно оценивая потенциальную опасность для себя. Баланс немого сдвинулся в мою сторону.
- И?
- Итак, Карло нанял меня, сказал, чтобы я нашел ее и позаботился о ней, прежде чем она взорвет одно из его заведений, ясно?
- И?
- То, что твой босс обещал мне содействие, ясно?
- Моего босса зовут не Карло.
- Слушай, я пытаюсь быть разумным. Я думал, что имею дело с умным парнем. - я передразнил его визгливо, - «моего босса зовут не Карло!»
Он вскинул голову. Я сказал:
- Ты мудак, я имею в виду твоего гребаного босса, а не шестерку, которая говорит тебе, когда открывать этот притон.
Он огляделся по сторонам, словно что-то решая. Затем он быстро взглянул на телефон в углу. Я пошел ва-банк.
- Послушай, сними трубку, позвони своему боссу и скажи ему, что Тони должен сделать работу для Карло. Думаешь, сможешь сделать это, ничего не перепутав?
Он снова посмотрел на меня, пытаясь шевелить тем, что непроницательные люди могли бы назвать мозгами. Я сказал:
- Давай, иди и звони, я присмотрю за рукоблудскими картинками пока, - я снова привлек его внимание, чуть показал приклад 38калиберного кольта подмышкой.
Он потер висок.
- Если вы из офиса, как меня зовут?
Я посмотрел ему в глаза, и увидел в них страх. Он посмотрел в мои и увидел, то, что он ожидал. Я насмешливо прошептал.
- Не пытайся показаться важнее, чем ты есть.
Мы посмотрели друг на друга. Он моргнул, вытер свой лоб грязным рукавом. Я слегка приоткрыл переднюю дверь, настолько, чтобы хватило выбросить окурок, в то же время делая быстрый жест рукой, словно подавая кому-то знак, который он ловко заметил, своим чувствительным зрением. Он решил.
- Ты сказал, что я не пожалею?
- Именно.
- Киска была здесь, может, час назад – невысокая блондинистая киска. Задавала мне кучу глупых вопросов про детские шоу на Восьмой. Я думал, она пришла ко мне, понимаешь. Я сказал ей что-то, и она ударила меня, сапом , прямо, блядь, в лицо. Я даже думал, что она выбила мне зуб – адски больно.
- Она ударила тебя сапом?
- Я этого не видел, но наверняка, это был сап. Я даже не видел, как ее гребаная рука движется.
- Да, это, скорее всего она. Ты поступил правильно, не пытаясь остановить ее, возможно, она носит бомбу в своем кошельке.
Он с благодарностью посмотрел на меня.
- Да, я понял, что она что-то несла, понимаешь? Что за сумасшедшая сука.
- Ты видел, куда она ушла?
- Нет, мужик. Она просто хлопнула дверью.
- Ты звонил в офис?
- Э-э… Нет, мужик. Я имею в виду, я подумал… что она просто очередная чокнутая, как я уже сказал. Я не знал, что это важно.
- Да, ты поступил правильно. Хорошо.
- Ты сказал, что для меня что-то есть?
- Да, у меня есть кое-что для тебя.
Вопреки инстинкту, я достал из кармана две двадцатки, сложил их и сунул в карман его трикотажной рубашки. Он попытался держаться круто, но не мог удержаться и держал руку в кармане, пока я не ушел.
Выйдя на улицу, я быстро ушел, прежде чем ему придет в голову идея позвонить по телефону и рассказать об удачном содействии. Флад была где-то здесь. Я знал, что она будет шариться здесь – слабоумие и отвага - с паршивым умением спрашивать и еще более паршивым характером. Ничего удивительного.
Но куда она пойдет дальше? Даже кто-то вроде Флад могла бы придумать что-то получше, чем ходить по Сорок второй и раздавать пощечины, пока не получит ответы. Если бы я искал кого-то достаточно долго, мне пришлось бы придумать что-нибудь получше.
Я бесцельно шел, пока не поднял голову и не увидел, что я около здания Управления порта. Флад вряд ли там. Там много уродов, это да, но другого сорта, не того, что она искала. Я все шел мимо шлюх, алкашей, гомосексуалов-шлюх, торговцев наркотиками и опустившихся художников, мимо узких улочек. Ничего. Я всматривался в лица, искал что-то - холодные неоновые огни, вспыхивающие в мертвых глазах, потерянных детей, бомжей, которые ищут потерянных детей, чтобы получить награду, сумасшедших Иисусов, воровок, скучающих полицейские. Ничего.
Затем я увидел огромного испанского парня, сидящего на ящике из-под молока в начале переулка, и держал гигантский приемник у головы так близко, что казалось, что тот растет из уха. Он пел про себя. Другие уличные парни прошли передо мной, взглянули на испанца, посмотрели через его плечо в переулок и быстро прошли мимо. Что-то затевалось. Я тоже пошел, оглядываясь через плечо, и увидел в переулке вспышку белого цвета, без звука. Слишком много людей, чтобы вывести парня из игры, и я не хотел, чтобы он оказался за моей спиной, если бы он увидел, как я прохожу мимо. Ни разу. Я ввалился в первую дверь, топлесс-клуб рядом с переулком. Тусклый свет, синий дым, диско-музыка, никаких разговоров. Вышибала прижимает меня к двери:
- Десять долларов вход.
Замечательно. Вероятно, ему понадобилась неделя, чтобы запомнить слова. Я бросил ему десять баксов и прошел внутрь, взглянул на топлесс- танцовщиц с обвисающими телами и мертвыми мозгами, и прошел к бару. Я шел, как будто искал хорошее место, чтоб присесть.
Никто не обращал на меня внимания. Я шел по бару, виляя и обходя множественные препятствия. Наконец, я нашел дверь в мужской туалет и вошел - парень в красном свободном костюме, в раковине лежали белые туфли. Я прошел мимо него. Нет окон. Ничего. Я пошел искать кухню. На двери было написано «Не входить», я мягко толкнул ее, и она открылась. Я вошел внутрь, как будто знал, куда иду. Повар поднял взгляд от куска металла, который был когда-то плитой, и крикнул «Эй!», но я уже прошел мимо него к задней двери. Та была заперта в трех местах. Я отодвинул щеколды, вышел в переулок и посмотрел направо, где испанский парень все еще сидел на своем ящике, теперь со спиной ко мне. Дверь захлопнулась за моей спиной, слева от меня раздался высокий, тонкий смех, и звук ботинок скользящих на гравии. Я пошел туда, медленно.
Я осторожно повернул за угол и увидел четверых, они застыли, ожидая - один парень с большим афро, латинос, похоже, размахивал цепью от велосипеда, а другой, поменьше – держал стилет, третий просто стоял… и Флад. Она стояла спиной к стене переулка, одна нога согнута, рука сжата в кулак, а другая застыла, готовая ударить. За детьми зияла открытая дверь - подвал? Потоп стояла как кусок мрамора, тихо дыша через нос. Ее кошелек, закрытый, лежал на земле между ними. Тот, с ножом, двинулся вперед, махнул рукой перед Флад и схватил кошелек. Флад шагнула назад, как будто отшатнулась, развернулась на ноге и выстрелила ногой в лицо парня. Он вовремя отпрыгнул. Кошелек остался лежать.
Ребенок с большим афро сказал:
- Да ладно, мамаша, без шансов, кошелек у тебя не останется. Просто оставь его и уходи.
Флад раскрыла руки, подалась к парню, как боец, который показывал своему противнику, что последний удар не навредил ему. Малыш с афро сделал обманный выпад и тут же отпрыгнул назад. Парень без оружия засмеялся, все время приближаясь к Флад слева. Ребенок с афро взвизгнул.
- Чертова сука, чертова свинья. Ты задаешь слишком много вопросов, белая сучка.
Флад подалась к нему, и он отступил. Парень с ножом подался вправо, но неуклюже, и она вырубила его, отступая еще дальше от третьего.
Переговорщик компании перестал пытаться быть вежливым.
- Гребаная сука. Мы заберем этот кошелек, и заберем тебя, и вставим метлу в твою жирную задницу. Как тебе это понравится, ты, пизда?
Губы Флад вытянулись и она зашипела. Она сделала обманный выпад вперед, развернулась и ударила левой ногой парня без оружия, несколько раз еще повернулась, отшвырнув кошелек себе за спину, затем скрестила руки на груди и резко развела их в стороны, встав в ту же позу, в которой я ее увидел.
Все они стояли застыв, может быть, минуту, а может и больше. Затем тот, у которого был нож, попытался обойти Флад справа, двигаясь спиной ко мне. Я крепко сжал 38-ой в правой руке, приблизился и ударил его по почкам прикладом. Он с мерзким стоном упал на землю. Все повернулись в мою сторону. Я пнул парня, который лежал, окованным сталью носком ботинка и подошел к нему, держа кольт перед собой, чтобы другие увидели. Они отступили к стене, куда я указал им всем встать. Я поднял пистолет, и поставил его на колено, направив в лицо парня с афро.
- Знаешь, что это?
Теперь он молчал, но его приятель знал, когда заговорить.
- Да, мужик, мы знаем, что это. Мы ничего не имели такого.
Конечно. Я отступил, чтобы дать им возможность двигаться.
- Заходите туда, - сказал я, указывая на открытую дверь. Они не двигались. Застыв, они смотрели мимо меня. Я слегка повернулся и увидел, что Флад подняла нож. Она стояла на коленях над лежащим парнем, сжав его гениталии в кулаке, а другой держала один кулак, полный его гениталий, а другой держал лезвие наготове.
- Делайте. - сказала она, и парни, оба побежали к открытой двери.
Я был прямо за ними.
- Повернись и руки за голову, - сказал я. – Немедленно!
Они подчинились. Флад подтащила парня и швырнула его внутрь, словно это был легкий мешок с мусором. Я сказал двум другим войти внутрь, и молчаливый вошел в дверной проем. Афро застыл. Мой нос сказал мне, что он обмочился. Я просто коснулся его кольтом, и он последовал за своим другом. Мы с Флад шли следом.
Мы оказались в подвальной комнате с ложем в углу, играло радио - было слишком темно, чтобы увидеть что-нибудь еще.
- На пол, - сказал я тем двум, которые все еще могли двигаться. Третий лежал там, куда его бросила Флад. С 38-ым в левой руке я вытащил 22ой из плаща и прицелился в этих троих, лежащим на полу. Этим было никого не убить, но они этого не знали. Флад тоже этого не знала. Затем я начал спускать курок, так быстро, как мог.
Один из них закричал еще до того, как я опустошил обойму. После шрапнельных выстрелов, вспышек, и слезоточивого газа подвал превратился в ад, которого они заслуживали навсегда – пока на нескольких минут. Я захлопнул дверь и вышел из переулка, Флад шла рядом. 22ой не производил много шума, особенно с этими особыми пулями, к тому же, все происходило внутри, но парень на молочном ящике, должно быть, знал, что что-то не так. Когда мы вышли в начало переулка, он осторожно отложил радио, прежде чем отправился узнавать в чем дело. Нога Флад врезалась ему в ребра, я услышал треск. Парень врезался в стену, Флад упала на землю, перекатилась и в одно движение встала. Мы побежали по улице. За нами раздался шум, оттуда, где упал радиоман, но, это вероятно, кто-то пытался украсть радио и боролся с кем-то другим за эту привилегию. Мы повернули за угол и направились к машине. Я хотел сбросить пушки, но их было бы трудно заменить. Кроме того, у каждого окна был наблюдатель, все хотели видеть, как одна из рыб в этой выгребной яме всплыла пузом вверх.
Я запыхался, колющая боль в груди и судороги в ногах - а еще два квартала. У Флад даже дыхание не сбилось.
Черный парень в майке сидел на капоте моей машины. Я достал половину двадцатки и протянул ее левой рукой. Он посмотрел на меня, посмотрел на двадцатку, посмотрел на Флад.
- Похоже, мне причитается немного больше, - он улыбнулся мне. У меня уже кончилась наличка, я поднял 38ой, заметил, что рука дрожит.
- Хочешь еще?
Он поднял руки, как жертва ограбления, и начал отступать. Я смотрел на него, взглянул на машину, и он бросился бежать. Я открыл дверь водителя, и Флад запрыгнула вперед меня, скользнув набок. Быстро развернув машину, я поехал обратно к реке. Посмотрел в зеркало – погони не было. Мы поехали на север, через Гарлем, на Вест сайд драйв, затем, выехали на девяносто шестой улице, проехали по Риверсайду на юг до семьдесят девятой, а затем свернули на магистраль ФДР. Я не успокоился, пока мы не проехали центр города, в сторону Бруклинского моста.
Флад глубоко дышала носом, вдыхала и задерживала дыхание, как я, когда пытаюсь расслабиться. Казалось, что она заряжает батарейки.
Мне не понравилось, как руки управляются с рулем, поэтому я выехал с трассы, у съезда с Манхэттенского моста, свернул на обочину и припарковал Плимут на Уотер-стрит недалеко от Пайк-Слип. В этом районе нет правоохранительных органов. Я отключил двигатель, опустил окно и потянулся за сигаретами, но не мог попасть в карман. После нескольких неудачных попыток я просто положил обе руки на руль, чтобы остановить дрожь и уставился перед собой. Флад сцепила руки на коленях и слегка откинулась назад. Она была спокойна. Накрыл мою руку своей, она спросила:
- Хочешь, я прикурю тебе?
Я кивнул. Она потянулась к карману моей рубашки, вытащила пачку, выбила сигарету, сунув ее в рот и потянулась к прикуривателю.
У меня хватило ума рявкнуть «Нет!», и она так быстро отдернула руку, что я почти мог видеть след. Я хотел просто сигарету, а не чтобы проклятые задние фары отбивали «SOS» снова и снова. Это было одно из замечательных изобретений для супертакси, если внутри что-то бы случилось, достаточно было стукнуть по прикуривателю, и люди за машиной поняли бы, что что-то не так. Предположительно, машина при этом вызывала копов. Я не знаю, действительно ли это работает так (у меня были сомнения по этому поводу), но сейчас был плохой момент для экспериментов.
Флад не удивилась. Она просто сидела с сигаретой во рту.
- У тебя есть зажигалка, которой можно прикурить сигарету? - на ее губах не было и намека на улыбку, но ее глаза слегка прищурились в уголках. Я уже чувствовал себя лучше, и достал прозрачную газовую зажигалку за шестьдесят девять центов. У меня есть несколько таких, в офисе, которые наполнены напалмом, и выглядят так же, как эта, что пугает меня до смерти. Сумасшедший, который продал их мне, поклялся, что их можно использовать так же, как обычные зажигалки, если хочется, даже продемонстрировал это для меня. Я ему не поверил.
Флад чиркнула зажигалкой, затянулась, выпуская дым из носа, как будто маленького белого дракона, и отдала сигарету мне. Я полагал, что она не курит, но, похоже, раньше курила. Я курил и смотрел в окно. Я чувствовал Флад рядом, но она долго ничего не говорила. Наконец, она спросила:
- Что ты делал там, а?
Я посмотрел ей прямо в глаза. Я могу солгать кому угодно - когда я наконец доберусь до ада, я собираюсь убедить дьявола, что у него сбоит доставка. Но, похоже, сейчас не стоило врать.
- Я искал тебя. Я решил, что возьму это дело, даже без информации.
Улыбка из глаз метнулась к ее губам, но всего на секунду.
- Забавно. Я собиралась тебя найти и дать ту информацию, которую ты хотел.
Мне стало лучше.
- У тебя все еще есть штука?
Она весело рассмеялась и сказала:
- Да, мистер Берк. Мое собственное расследование было довольно недорогим.
- Да, - сказал я. - Я видел.
Она зажгла еще одну сигарету для меня. Я мог бы сделать это уже и сам, но да и ладно. Нам пора было ехать - Плимут не знали, что было хорошо, но Флад и я не завели друзей за последние несколько часов, так что лучше перестраховаться.
- Куда? - спросил я ее.
- Я думаю, ты должен пойти со мной, - сказала она, - у меня есть информация, которую ты хочешь знать, но я могу показать ее тебе только там, где я живу.
Я кивнул, и она сказала, куда ехать. Она знала город лучше, чем я ожидал.
Это было старое здание фабрики на Десятой Авеню, к югу от Двадцать третьей. Знак над входом сказал, что лофты доступны для любого коммерческого назначения. Просторные. Не для проживания. И стояло имя какого-то агента для связи. На справочной доске было множество предприятий, большинство из которых относятся к планктону, которые едят вино и сыр на завтрак и хвастают тем, что словили самые новые венерические заболевания.
У Флад был ключ, и мы приехали на грузовом лифте на четвертый этаж. Маленькая вывеска от руки гласила, что это студия Йоги и Флад достала еще один ключ. Мы вошли в огромную пустую комнату, маты на полу, белые ровные стены, стерео в углу и динамики по периметру. Одна целая стена была из стекла. Потолок был утыкан противопожарной системой, с покрашенными трубками в белый. Еще стоял маленький белый пластиковый стол, на нем белый кнопочный телефон. Даже доски объявлений были белыми. В центре линолеума большой квадрат очерчивала широкая черная промышленная лента. Флад прошла к квадрату, и свернула, по линии, я наступил в квадрат, и вышел из него, потому что Флад отрицательно покачала головой. Она подошла к двери в стене и достала еще один ключ. Я прошел за ней.
Мы оказались в крошечной квартире. На печке большой котел, закрывающий обе конфорки, маленький холодильник, с белым деревянным шкафом сверху, рядом с ним комод с гардеробом, оба окрашены в белый цвет. Через открытую дверь я увидел душ, раковину и туалет. В комнате рядом с маленькой кухней лежал коврик из ротанга на полу, вероятно, для сна. Больше никакой мебели.
Флад оставила дверь открытой. Она бросила сумочку на комод, пожала плечами и показала жестом, что я могу сесть на пол. Я внимательно осмотрел маленькую комнату - никаких пепельниц. Она поймала мой взгляд, взяла маленькую красную глазурованную миску у раковины и вручила ее мне.
- Вот.
Я сел, выкурил пару сигарет, а Флад возилась с чем-то. Она спросила меня, не хочу ли я чаю, и, казалось, не удивилась, когда я отказался. Наконец, она подошла ко мне и села напротив меня в позе лотоса.
- Мистер Берк, я должна кое-что объяснить тебе. И я должна показать тебе кое-что, тогда ты поймешь, почему я должна найти этого человека, который называет себя Кобра. Я буду рассказывать, как умею, а когда я закончу, ты сможешь задать любые вопросы, которые захочешь.
Я кивнул, и Флад встала, не помогая себе руками, как туман, поднимающийся с земли. Стоя в пяти футах от меня, она потянулась и сняла туфли, по одной за раз. На ней были брюки из какого-то темного шелковистого материала - штанины были широкими и свободными, но плотно прилегали на бедрах и талии. Темный трикотажный джерси, так ее обтягивал, что сидел, как боди. У нее была хорошая фигура, как песочные часы, но она была так плотно затянута в одежду, и выглядела одновременно сильной и красивой.
Она сделала что-то на талии, и шелковые штаны упали на пол. Я был прав - это был боди. Флад отошла от блестящей лужицы у ее ног, согнувшись пополам в талии, и я услышал, как щелкнули застежки. Она стянула боди через голову одним движением и аккуратно бросила его поверх штанов. Ее бюстгальтер и трусики были тоже из какого-то гладкого материала, это выглядело, скорее, как довольно скромный купальный костюм, чем как нижнее белье. Она зацепила большими пальцами трусики, спустила и выступила из них. Я просто сидел и смотрел, но не курил. Некоторое время она стояла на месте, держа руки на бедрах, глядя на меня. Про нее много чего можно было сказать, но ее нельзя было назвать уязвимой. Она медленно повернулась вправо, открывая взгляду левый бок. Даже задница ее выглядела, как мускул, обтянутый бледной кожей. Я слышал свое дыхание.
Она продолжала поворачиваться, пока полностью не предстала передо мной и я увидел ее – на ягодице и бедре были темно-красные пятна - кожа под пятном была вздыблена и зарубцована. Я мгновенно узнал, что это - ожоги. Она слегка наклонилась вперед, чтобы показать мне все это, затем снова повернулась. Она подошла ближе и снова показала шрам. Шрам был рваный, неровный, как будто она села в камин, а не зашивала его в больнице. Возможно, кожные трансплантанты придумали много лет назад, но теперь было уже слишком поздно. Когда она снова повернулась, чтобы посмотреть на меня, я кивнул, чтобы показать, что я понял, что это. Она отошла от меня к ванной. Шрамы не влияли на мышцы ниже. Она шла, так изящно двигая бедрами, как и у стриптизерш не получалось. Я сидел, глядя на лужу ее отброшенной одежды и слышал шипение душа. Она не поет в душе.
Через несколько минут она вышла в желтом махровом халате, собрала одежду с пола и бросила их в большую плетеную корзину рядом с комодом. Затем она подошла и села рядом со мной. Там было темно, но белые стены из студии слегка светились, и я видел ее лицо. Я прикурил еще одну сигарету, и она заговорила.
- Я мало что помню о своей матери, но я знаю, что меня забрали у нее, когда я была еще маленькой. Сначала я жила в приемных семьях, но потом они вернули меня в приют, когда семья, где я жила, уехала из страны. Когда мне было четырнадцать лет, они нашли для меня еще один приемный дом, и они отдали меня туда жить. Человек в этом доме изнасиловал меня. Я сказала об этом социальным работникам, и они спросили его об этом. Он сказал, что мы занимаемся сексом, но что я пришла к нему сама, и он не мог с собой ничего поделать. Он пошел на терапию, я пошла в дом для девочек. Я сбежала, они поймали меня. Я все время сбегала. Через некоторое время меня поймали, и посадили меня в пустую комнату, в которой ничего не было, даже книг. Социальные работники сказали мне, что грустить, это нормально, а злиться нет. Это нездорово.
Она глубоко вздохнула.
-У меня была подруга, мой лучшая, прекрасная подруга. Ее звали Сэди. Ее мать была еврейкой, а отец черным. Она была такой умной. Она сказала мне, что ее никогда бы не посадили в интернат, если бы это не было модно. Я не могла это понять, сперва. Но она была моим другом. Мы сделали все вместе. Мы всегда делились друг с другом. Всем. Мы вместе сражались с отморозками и воспитателями. Тогда я не умела драться, но я был сильной, и всегда злился. Сэди не умела драться, но никогда не отступала. Нас посадили в Тихую комнату на две недели вместе, и это сблизило нас еще сильнее, больше, чем сестер, потому что мы это решили. Однажды мы сбежали вместе в Нью-Йорк. Мы хотели поехать в деревню. Сэди встретила парня на мотоцикле, который сказал, что у него есть местечко, где дети могут остаться. Я ему не доверяла - я никому не доверяла. Сэди была обаятельной. Она сказала, что даже если он плохой парень, для нас это не плохо. Я никогда не была обаятельной.
Выражение, которое я не мог прочитать, промелькнуло на ее лице, и она продолжила:
- Мы пошли с ним, и он был милым сначала. Но в ту же ночь он привез нескольких своих приятелей. Они сказали нам раздеться и потанцевать для них. Мы отказались. Меня бы отпустили, но я пыталась отбить Сэди у них. Я разбила бутылку и порезала одному из них лицо. Они сильно избили нас. Когда я очнулась, там был старик с чемоданом. Он спорил с бандой. Он сказал что-то о том, что он не может этого сделать - мы были слишком молоды. Один из банды подошел к нам и сказал, что он сожалеет о том, что сделали с нами другие. Он сказал, что этот человек врач, и он вылечит нас. Он дал нам что-то выпить. Я ничего не помню, кроме как пыталась добраться до Сэди, прежде чем потеряла сознание.
Когда я очнулась, я увидела, что Сэди лежит рядом со мной. Мы были раздеты, у Сэди кровь текла между ног. Я осмотрела себя, но у меня крови не было. Все мое лицо было настолько распухшим, что я едва могла говорить. Я думаю, что прошел день, прежде чем мы обе действительно пришли в себя. На моем бедре была грязная повязка, на Сэди тоже. Я подумала, что это может быть, когда доктор сделал нам укол, но это была большая повязка. Я выползла в коридор. Отморозок спал в соседней комнате. Это было похоже на пещеру дьяволов - грязную и вонючую. Сэди и я нашли одежду, и спустились по лестнице. Полицейский нашёл нас и привел в гостиницу для беглых, потому что Сэди сказала ему, что мы сестры из Огайо. Она была умна - я не могла придумать ничего путного. Когда они сняли повязки, чтоб мы могли принять душ, мы увидели, что они с нами сделали, почему они позвали старика туда. У нас были татуировки на задницах. Просто имя этого отморозка, но татуированное. Когда я увидела ее на Сэди, я впервые за несколько лет заплакала. Она тоже заплакала. Медсестра сказала нам, что это постоянные татуировки - они никогда не сойдут. Потом мы остались с Сэди одни, мы поговорили и решили, что нам нужно сделать. Я не боялась. Меня больше не волновало то, что они сделали с нами.
Сэди и я просто ушли оттуда. Нас даже не пытались остановить. Сэди попрошайничала в деревне, и нам дали немного денег, затем мы купили четыре пятигаллонных канистр, пошли на бензоколонку и наполнили их. Мы просто сидели снаружи этого здания, где собиралась банда, а поздно ночью, мы поднялись к ним. Там все уже перепились и упоролись. Это было легко. Мы с Сэди знали, что с нами будет, но это не имело значения. Мы облили все бензином - всех этих спящих дьяволов. Затем мы зажгли спички и бросили их в бензин. Мы даже не выбежали из здания, просто ушли. Они сильно кричали - мне жаль, что меня там не было, и я этого не видела. В газетах написали, что одиннадцать человек погибли. Ни один человек не умер. Они не были людьми. Их могло быть одиннадцать сотен, нам было все равно.
Тогда мы с Сэди пошли в ночлежку. Мы заплатили за комнату из того, что осталось от выпрошенных денег, и направились наверх, держа одну из канистр с бензином, там немного оставалось. В этой комнате мы выполняли свои обещания, данные друг другу. Мы сняли с себя одежду, мы легли на живот, и мы налили бензин на задницы друг дружки. Мы хорошенько намочили простыни, мы как будто лежали в болоте. Мы сказали, что любим друг друга. Мы знали, что нельзя кричать, иначе ничего не выйдет. Я поцеловала ее. Мы плакали, но мы это сделали. Мы закусили мокрые простыни, взялись за руки, и бросили зажженные спички на себя. Мы решили, что будем считать до десяти, а потом затушим огонь о простыни. Сэди попыталась, но она затушила огонь на себе, прежде чем я досчитала до трех. Я держала ее за руку, как я и обещала, - она боролась со мной, но я продержалась. Мы упали на простыни, катаясь и туша огонь, выплюнули их изо рта и хорошенько проорались. Копы взяли нас, когда пришли в ночлежку. Они сказали, что мы слишком молоды, чтобы нас судили как взрослых. Мы знали это и раньше, но будь это не так, это ничего бы не изменило.
Врач скорой помощи был большим толстым черным парнем. Он выглядел таким суровым, но он заплакал, увидев меня и Сэди. После того, как мы вышли из больницы, мы отправились в какой-то суд, и они упекли нас, как всегда, в колонию. У меня был адвокат - какой-то молодой парнишка. Он спросил меня, почему мы убили этих дьяволов, и я сказала ему, тогда он сказал, что если бы я притворилась безумной, возможно, они отправили бы меня в госпиталь вместо колонии. Я попыталась на него напасть, и после этого они надели на меня наручники.
В колонии было хорошо. Никто больше нас не беспокоил, ни другие девушки, ни воспитатели. Никто. Все боятся огня - все уважают месть. И все они знали, что мы стоящие люди - я сказала судье, что все это было моей идеей, и я заставляла Сэди свалить все на меня, но она сказала им то же самое, что это только ее идея, поэтому мы обе отправились в тюрьму. Мы всегда говорили, что когда мы выйдем, мы никогда не вернемся - мы все для этого сделаем. Сэди была такой умной, такой очаровательной, даже после пожара. Я хотел быть гимнасткой. Сэди все время читала книги. Они выпустили нас, когда мне исполнился двадцать один год. Она была старше меня, но она осталась, чтобы мы вышли вместе.
У нас была квартира и работа. Сэди пошла в колледж. Я встретила того, кто начал учить меня боевым искусствам. Сэди вышла замуж, она собиралась преподавать в школе, после колледжа. Я жила с ней и ее мужем, экономя деньги, чтобы отправиться в Японию. Мой учитель сказал, что мне больше нечему учиться здесь - мне нужно было отправиться на Восток, чтобы закончить учебу.
У Сэди была дочь. Она присылала мне фотографии в Японию. Ребенка звали Цветок, потому что это была единственная часть моего японского имени, которое она могла перевести на английский язык - другая часть означает огонь. Она и ее муж так хорошо жили - только у него был рак, и они этого не знали. Когда он умер, я была с Сэди и Цветком. Она была сильной. У нее остался ребенок, и у нее была работа. Я помогла ей выплакаться и уехала.
Она нашла детский сад для Цветка, при церкви, которая активно выступала против любых нарушений прав – права геев, мирные марши, реформы социального обеспечения. Там был один мужчина, ветеран Вьетнама, который работал в центре. Они говорили, что он очень жестокий человек, но мягкий с детьми. Человек, пострадавший в войне, но добрый внутри. Этот человек даже сидел с детьми некоторых членов церкви, когда тем нужно было уйти куда-нибудь.
Однажды полиция начала искать этого человека. Он содомировал некоторых из детей, за которыми он присматривал - они взяли его, когда он попытался продать фотографии, которые он сделал. В тот день он не был в центре, он присматривал за ребенком Сэди. Должно быть, он знал, что полиция идет за ним. Позже они сказали, что он находился под сильным психологическим давлением. Конечно. Пока полиция искала его, он изнасиловал Цветок и задушил.
Сэди отправила мне телеграмму, но когда та пришла, Сэди уже была мертва - автомобильная катастрофа - ничего общего с Цветком. Человек, который изнасиловал и замучил Цветок дал окружному прокурору много хорошей информации о бизнесе детской порнографии. По крайней мере, это то, что мне сказали. Он был признан недееспособным или как-то так. Он так и не предстал перед судом. Он лег в больницу на год, а потом ему прописали терапию. Он не распространяется о том, что он содомирует детей, но он много говорит о своих воинских навыках и о том, как он хочет записаться в отряд наемников и сражаться в Африке.
Его зовут Мартин Говард Уилсон.
Глава 9
Флад, казалось, больше нечего сказать. К тому времени, так стемнело, что все, что я мог видеть, это ее контур, блики от огней на ее волосах и блеск ее глаз. Наверняка, она дышала, но было совершенно не видно, как вздымается ее грудь. Она словно ждала чего-то, но особо ни на что не рассчитывая. Как в тюрьме, когда ждут досрочного освобождения.
Все это нужно было переварить. Мне нужно было время, чтобы подумать, поэтому я сказал:
- Ты говоришь, я могу задать вопросы.
Она кивнула. Я прикурил еще одну сигарету. Не из-за нервов, просто они вкуснее после всплеска адреналина, так я называю страх.
- Мне нужно знать, откуда ты знаешь то, что рассказала.
- Зачем?
- Потому что я не хочу полагаться на информацию, которая может быть неверной.
- Ладно. Что тебе рассказать?
- Ты говоришь, что он ветеран Вьетнама, что он заключил сделку с офисом окружного прокурора, что он был в больнице и что он хочет стать наемником, верно?
- Да.
- Ну, и кто тебе все это сказал?
- Одна из женщин в церкви. Она говорила, что знает Сэди, и рассказала мне, все, что знала.
- Ты ей поверила?
- Я знала, что она говорит мне правду, потому что я пообещала, что вернусь и увижусь с ней, если она скажет правду.
- Это не имеет никакого смысла для меня. Я мог бы понять, если бы ты пообещала, что вернешься к ней, если она сказала неправду, но…
- Она видела меня иначе, чем ты, мистер Берк.
- Ты имеешь в виду, что она никогда не видела, как ты проламываешь черепа?
- Я имею в виду, что она лесбиянка.
- А ты?
- Я пообещала, что вернусь к ней и увижусь с ней, это обещание, которое я сдержу. Это единственное обещание, которое я дала.
- Но, может быть, она не так на это смотрит.
Флад слегка пожала плечами, так, что грудь даже не шевельнулась.
- Я не знаю, как она на это смотрит. Некоторые люди не видят акулу в собственном бассейне.
- Откуда эта женщина узнала о суде?
- Мать еще одного ребенка из тех, кого изнасиловал этот дьявол, планировала подать в суд на церковь за халатность или что-то в этом роде. Она наняла адвоката, и этот адвокат провел расследование. Он заплатил детективу, и детектив заплатил кому-то в суде, так это выяснилось.
- Адвокат взял такое дело на авось?
- На авось?
- Без денег вперед, ну, типа, если не выиграет, то ничего не получит, как при автомобильной аварии, например.
- О. Да, так и было, очевидно.
- Что-то не складывается. Такое дело трудно доказать в суде. Кроме того, эти церкви никогда не имеют достойной страховки. Вот если бы это была епархия...
- Адвокат сказал, что просто хочет помочь этой женщине, - Флад пожала плечами снова, как раньше. Я начинал понимать, что значит такой ее жест.
- Так этот клоун думал, что благодарная дамочка будет у него в руках?
- Думаю, да.
- А ты узнала обо всем через женщину, которая была ее подругой, и которая рассказала тебе это, потому что ты ей нравишься.
- Да.
- А эта женщина и женщина, которая пошла к адвокату, близкие подруги?
- Очень близкие.
- Значит, адвокату не повезет с ней, как ее подруге с тобой?
Флад усмехнулась. Слишком гортанно, чтобы это сошло за хихиканье, но похоже. Ее грудь дрогнула на этот раз. Наконец, она сказала:
- Да, думаю, что так, - подтвердила она.
Я вздохнул.
- Никто не честен, да?
Флад попыталась сделать каменное лицо, чтобы показать, что она не согласна, но поняла, что не стоит этого делать и снова пожала плечами.
- Хорошо, давай предположим, на минуту, что эта информация верна. У тебя есть подробное описание этого Уилсона? Фото было бы, вообще, идеально.
- У меня есть описание, но не очень подробное. И у меня нет фотографий. Я знаю, они, должно быть, фотографировали его, когда арестовали – для базы, верно? Так что я подумала, может быть, тебе удастся ее достать.
- Можно попробовать, если прокурор ее не уничтожил.
- А они могут?
- Конечно. Если он не в программе защиты свидетелей, то они не станут этого делать. Но знаешь, если он выдал федералам некоторую опасную информацию, они дали ему новую личность, увезли его и все такое. Хотя, похоже, у этого парня другая история. Он где-то тут, раз пытается связаться с наемниками, как ты сказала.
- Да, именно поэтому в первую очередь я пришла к тебе. Я слышала, что ты был рекрутером для одной из наемных армий, и что люди, которые хотели уехать за границу воевать, должны были сначала пройти проверку у тебя.
- Где ты это слышала?
- Есть бар в Джерси-Сити, на другом берегу реки, очень странное место. Вроде притона в Западной Вирджинии или что-то похожее. Они играют кантри, и я знаю, что у них проходят всякие странные встречи в задних комнатах.
- Странные встречи? Типа, наркоторговцы, оружие, такое?
- Нет, типа, ку-клукс-клана или американской нацистской партии.
- Ого, действительно – странно.
- Тебя это пугает?
- Да и нет, - сказал я, и это была правда. - Уроды по отдельности меня не пугают - они обычно вопиющие неадекватны. Но идея пугает меня до чертиков. Это неестественно, понимаешь, о чем я? Уроды должны оставаться сами по себе - в меблированных комнатах, с книгами с картинками и надувными пластиковыми куклами. Проблема, если они начинают объединяться в свои гребаные братства. В прошлом я вел с ними дела. И знаю несколько из них.
- Какого рода дела у тебя могли быть с такими людьми?
- Чисто профессиональные, ничего личного, - сказал я.
Нет смысла рассказывать ей о подлинных записях выступлений Гитлера, которые я им продал. Настоящий дорогой, эксклюзивный товар, пиратский, из бункера, где Адольф-мудак ждал своей последней награды. Только одна копия была во всем мире, и та (конечно) находилась в архивах неонацистской партии в Западной Германии. Да, я получил запись от старого нациста, который сбежал в Аргентину, где он вербует наемников, чтобы напасть на Израиль. Я не ожидал, что смогу продать фальшивку на том сборище, но они послушали кассеты и заплатили, сколько я запросил. Они извинились за то, что не смогли понять немецкий язык (хотя один из них сказал мне, что изучает его по переписке), но они сказали, что у них есть точный перевод заключительных речей Адольфа, которые они приобрели у другого предприимчивого бизнесмена. Да и к черту - идиш звучит, как немецкий, и шесть часов обращения Саймона Визенталя к немецким толпам на митинге памяти жертв Холокоста обошлись мне всего в двадцать баксов. Небольшая работка, знак Железного Креста, свастика или две, и я стал богаче на пару тысяч. Я сделал им скидку, конечно, потому что, в конце концов, они были истинно верующими. Но Флад никогда не поймет, на что приходится идти человеку, чтобы заработать на жизнь.
Она снова пожала плечами.
- Как и профессиональный рекрутинговый бизнес с наемниками?
Может быть, она поняла.
- Да, точно так. И что в том клубе?
- Я ходила туда несколько раз и слушала. Твое имя упоминалось неоднократно.
- В связи с наемнической аферой? - больше не было смысла в эвфемизмах.
- Да. Ты довольно легендарная фигура для этих людей, мистер Берк.
- Да и для других тоже. Я удивлен, что ты не использовала свою знаменитую тактику допроса, чтобы получить больше информации.
Она снова пожала плечами.
- Ну, с одним все-таки пришлось повозиться. Он сказал, что твой телефон в машине. Я вышла на стоянку с ним, чтобы взять его, и он сглупил.
- И что случилось?
- Я оставила его там.
- Живым?
- Конечно, живым, ты думаешь, я хожу и убиваю людей?
- Ну, там, в переулке, когда ты схватила пацана за достоинство, какое-то время я не смогу выкинуть это из головы.
- Почему?
- Ну, не каждый день такое видишь, верно? Ты бы правда зарезала ребенка?
- Это не важно. Важно, чтобы остальные считали, что я способна на это, и слушались. Это отняло у них волю к борьбе.
- Это почти отняло у меня волю держать обед в желудке. Ты бы сделала это?
- Ты помнишь, того, с всклокоченными волосами, который сказал, что собирается сделать со мной? Думаешь, он просто пытался меня напугать?
- Да, он пытался напугать тебя, - Я воссоздал в памяти сцену в переулке. - Но он сделал бы это, да.
- Так что и я бы сделала, но только потому, что обещала это сделать, а это такое обещание, которое нужно соблюдать всегда. Я бы просто убила его.
- Да, черт возьми, еще несколько убийств не повредит.
- Почему ты язвишь, Берк? Я была готова убить, чтобы выжить, а не ради удовольствия. Ты убил этих трех гадов, просто ради убийства. Хотя они бы не пошли за нами.
Это сбило меня с толку.
- Что? Я никого не убивал. Какого черта ты говоришь?
- Те люди, которых мы оставили в комнате, ты столько раз стрелял из пистолета, прямо в них. Ты наверняка убил их.
И я рассмеялся. Должно быть, я долго смеялся, потому что следующее, что я помню, это Флад, которая одной рукой удерживала мою челюсть, а другую прижала к моему животу. Я посмотрел на нее - она была всего в нескольких дюймах от меня. Флад спросила:
- Ну все?
Я выдохнул и попытался объяснить.
- Я смеялся, потому что... ну, это не важно. Но я никого не убивал в той комнате. Пистолет был заряжен специальной смесью, которую мне подарила подруга. Слушай, - сказал я и вытащил свой пистолет двадцать второго калибра и запасную обойму. - Вот пистолет, которым я пользовался, а вот пули.
Я высыпал пули на ладонь и показал ей ослепляющие, слезоточивые и дробовые. Флад, открыв рот, сосредоточенно слушала мои объяснения.
- Смотри. Сначала выпускаешь пару ослепляющих, это выглядит, как будто в комнате взорвались гранаты, затем дробь, чтоб они думали, что их задело осколками. Как правило, все падают на пол, затаив дыхание или вопя. Затем, стреляешь слезоточивыми, чтобы они начали задыхаться, затем еще ослепляющие, и еще немного дроби, чтобы они не пытались встать. Такая схема превращает любое закрытое пространство в ад, но все это у них в голове – от этого нельзя умереть. Я бы убивал не так – не мой стиль. Никого нельзя убить из пистолета заряженного такой смесью, даже если бы я стрелял им прямо в лица. Это просто заставляет людей оставаться на месте.
Флад аккуратно потрогала патроны, затем улыбнулась.
- Ты мирный человек, не так ли, мистер Берк?
- Это да. Я чертовски боюсь убить кого-то, оно того не стоит. Я выживаю. Больше мне ничего не нужно.
- А другой пистолет тем же был заряжен?
- Нет, тридцать восьмой особый, там две учебные, две холостые и одна высокого давления.
Флад снова гортанно хихикнула. Может, она думала, что изучила меня, но это я кое-что теперь знал о ней. Я заметил, что ее грудь вздымалась только тогда, когда она усмехалась, а когда она пожимала плечами – нет. Очень уместно.
- Мне надо начинать поиски, - сказал я.
- Это не опасно для тебя?
- Наверное, нет. Но мне нужно поспать, взять кое-что из офиса, сделать несколько звонков, ну, понимаешь.
- Понимаю, - Флад, наконец, сменила свою чертову позу лотоса, и теперь сидела рядом со мной. Она протянула руку убийцы и погладила меня тыльной стороной ладони по щеке. Я понял, что пора уходить.
Глава 10
За дверями студии Флад было пусто, никто не ходил по коридорам. Я вызвал грузовой лифт и пошел к лестнице, когда услышал, что он выехал. Проверил вход в лифт, никого. Плимут стоял нетронутым там, где я его оставил. Я не ожидал другого - любой дурак, который попытался бы снять шины, должен был бы носить перчатки с защитой от лезвий.
Я вернулся в офис как раз, когда солнце садилось над Гудзоном. Несколько одиноких мужчин стояли на пирсах с рыболовными снастями, собирали улов за день. Рыба в Гудзоне - смотреть не на что, мелкая и тусклая. Но парни, которые там ловят рыбу, говорили мне, что они просто дьявольски сильны. Я подумал, что любая рыба, которая может выжить в реке Гудзон, должна быть крутой, как собака, выращенная в приюте. Или ребенок, воспитанный государством.
Я поехал прочь, мысленно отметив, что надо бы починить Плимут, прежде чем этот случай с Флад сделает машину слишком запоминаемой. Я поднялся наверх, отключил все ловушки и вошел. Пэнси тихо зарычала, чтобы я знал, что она на работе, а затем пошла ко мне, виляя своим обрубком хвоста. Даже без систем безопасности, я знал, что посетителей не было. Пэнси из того же теста, что и моя старая доберманиха, Дьяволица, никто не мог попасть сюда без боя.
Такое случилось однажды, и это дало Блумбергу шанс показать себя, настоящим адвокатом. Я прятал одного джентльмена в своей старой квартире. Он сказал мне, что люди его ищут, но ничего не сказал о тех, кто носит голубые плащи и значки вместо деловых костюмов. Во всяком случае, пока я пытался разобраться с одним чуваком, копы пришли и решили войти с ордером Смита и Вессона в мою квартиру. Они вломились, и Дьяволица встретила их. У моего клиента было более, чем достаточно времени, чтобы уйти через заднее окно, и Дьяволица прокусила двух копов, прежде чем у них рассвело в голове, и они не отступили, до прибытия представителей общества по предотвращению жестокости к животным. Эти клоуны накачали мою собаку транквилизаторами и отвезли ее в приют. К тому времени, как я узнал, что произошло, она уже была за решеткой, ожидая пока ее заберут или усыпят, одно их двух. Как и многие дети в детских домах.
Общество защиты животных сначала не возвращало ее мне, объяснив это тем, что полиция держит ее, как улику. Придурки ... я знал, что она никогда не заговорит. Во всяком случае, к тому времени, как я доказал, что этот доберман действительно моя собака, они сказали мне, что ее держат чтобы отдать кому-то еще. Я подумал, что тут они не соврали, так как она была слишком породистая, чтобы просто запихнуть ее в газовую камеру, но я не был готов так просто от нее отказаться. Так что я поехал к Блумбергу.
К счастью, к тому времени уже было поздно, и ночной суд скоро должен был приступить к работе. Я объяснил Блумбергу ситуацию, и он завел свое обычное, прощупывая почву:
-Берк, у тебя есть деньги, парень?
-Сколько, Блумберг?
- Ну, это серьезное дело, мой мальчик. Я не знаю такого юридического прецедента, который бы охватывал этот вопрос. Нам придется шерстить законы, пройти весь этот путь через апелляционные суды, возможно, даже придется подавать в Южный округ. Ты и твоя собака имеете конституционные права, а нет прав без способов их защитить. И, как известно, способы правовой защиты стоят недешево.
- Блумберг, у меня ровно сотка, точка. Больше ни цента. И мне нужна гарантия, что я верну свою собаку.
- Ты сошел с ума? Никаких гарантий — это правило профессии. Да меня лишат лицензии, если я скажу такое.
- Ты хочешь сказать, что тебя ее не лишили?
- Это не смешно, Берк. Дело закрыли. Все необоснованные обвинения в проступках с моей стороны были исключены из протокола.
- Что насчет обвинений, которые не были необоснованы?
- Берк, если ты так к этому относишься, мы просто не можем вести дела.
- Сэм, я серьезно. Я знаю, что ты лучший в этом деле, когда хочешь. Это не какой-то прощелыга, которого отправят на остров Райкера* на год. Моя собака ничего не сделала— и эти ублюдки из общества усыпят ее, если я ее не вытащу.
- О, дело о смертной казни, не так ли? Ну, обычно я беру семь с половиной за такие дела, но, учитывая, что это ты, я возьму дело за пятьсот баксов, которые ты предложил. По рукам?
- Сэм, я сказал сотка, а не пять. Я могу разбить платеж на две части— это все, что я могу сделать. Половина до, половина, когда все закончится.
- Ты совсем сошел с ума, мой мальчик? Будь умницей. Где бы я был, если бы позволял своим клиентам удерживать половину платы, пока они не получат, что хотят?
- Ты бы работал на пятьдесят процентов лучше, чем обычно.
- Я собираюсь проигнорировать этот комментарий, учитывая тот факт, что ты, очевидно, убит горем из-за потенциальной потери любимого питомца. И, мой мальчик, так уж случилось, что тебе повезло. Судья Сеймур сегодня сидит в уголовном суде из-за переполненного расписания. Поскольку он судья Верховного Суда, нам не придется ждать до утра, чтобы подать твое заявление об освобождении.
И все прошло так, как сказал Блумберг. Он был слишком скользким, чтобы втиснуть дело в расписание и ждать очереди, так как ночной суд только предъявляет обвинения, а не разбирает дела об освобождении, поэтому он подождал, пока не окажется перед судьей по делу о краже в магазине. До того, как бедный подсудимый узнал, кто его адвокат, Блумберг, Окружной прокурор, и судья быстро превратили дело в нарушение общественного порядка. Обвиняемый получил штраф в размере 50 долларов и условное, и пока его вели к секретарю, он все еще пытался благодарить Блумберга за то, что он спас его от десяти лет в тюрьме, в угрозе чего убедил его толстяк. Затем Блумберг одернул жилет над круглым животом, прочистил горло так серьезно, что весь суд смолк, и он обратился к судье мелодичным баритоном:
- Ваша честь, в настоящее время у меня есть чрезвычайное заявление от имени моего клиента, который в данный момент находится в заключении и ожидает казни.
Судья выглядел ошеломленным. Его друзья в Верховном Суде говорили ему, что ночью может что-то произойти, но к этому он был не готов. Он резко посмотрел на Блюмберга, и в голосе, призванном показать смесь чистого презрения и превосходства, с нажимом сказал:
- Советник, конечно, вы понимаете, что этот суд не является подходящим местом для возбуждения такого дела.
Блумберг не отступил.
- Ваша честь, пожалуйста. Ваша честь - судья Верховного суда и, позвольте добавить, самый выдающийся юрист. Действительно, я знаю из личного опыта, что знаковые юридические заключения Вашей чести были необходимы для чтения студентам права в течение многих лет. Как председатель Верховного Суда, Ваша честь обладает юрисдикцией в отношении должным образом представленных чрезвычайных судебных приказов, и Ваша честь должна осознавать, что этот вопрос является одним из самых неотложных, так как угрожает, и это безусловно, самой жизни моего клиента.
Судья попытался перебить его, сказав:
- Советник, пожалуйста, - но он с тем же успехом мог пытаться оттянуть голодную крысу подальше от сыра. Блумберг отмахнулся от слабых попыток судьи остановить лавовый поток своей риторики, одновременно нанося свой коронный удар.
- Ваша честь, пожалуйста. Жизнь, эта священная вещь, не должна быть растоптана или поругана. Вера общественности в систему уголовного правосудия необходимо постоянно защищать, и кто лучше справится с ролью ее защитника, чем судья нашего Верховного Суда? Ваша честь, моему клиенту грозит смерть - порочная и позорная смерть от рук агентов государства. Мой клиент не сделал ничего плохого, и все же мой клиент может умереть этой ночью, если ваша честь не услышит моего заявления. Представители прессы, - здесь Блюмберг махнул на единственного стажера из Дейли Ньюс, словно тут была целая толпа журналистов, - спрашивали меня об этом деле, прежде чем я вошел в этот уважаемый зал суда, и даже эти закаленные мужчины задавались вопросом, как такая вещь, как казнь без суда, может, вообще, иметь место в Соединенных Штатах. Ваша честь, это Америка, а не Иран!
При этих словах, разномастная толпа стажеров, неудачников и люмпенов от пролетариата ожила и зашумела, получив бодрящий заряд слов Блумберга, словно переливание крови.
- Даже самый ничтожный из нас имеет право на надлежащее судебное разбирательство—даже самые бедные из нас имеют право на время суда. Если ваша честь позволит мне только изложить факты по этому делу, я уверен, Ваша честь сочтет нужным…
- Советник. Советник, пожалуйста. Мне еще предстоит понять, о чем вы говорите, и, как вы хорошо знаете, сегодня вечером в нашем списке довольно много дел. Но в интересах справедливости, если вы будете говорить кратко, я выслушаю ваше заявление.
Блумберг провел рукой по тому, что осталось от его густых волос, сделал глубокий вдох, сделал паузу, чтобы удостовериться, что все глаза и уши сосредоточены на нем, и выдал:
- Ваша честь, прошлой ночью помещение, в котором работал мой клиент, было захвачено вооруженными полицейскими. Эти офицеры не были вооружены ордерами; они не были вооружены основанием; они не были вооружены оправданием своих действий. Но они были вооружены смертоносным оружием, Ваша честь. Дверь выбили, мой клиент подвергся насильственному и физическому нападению, и когда он доблестно пытался противостоять незаконному аресту, полиция вызвала дополнительных агентов и жестоко застрелила моего клиента так называемым транквилизатором, сделав его бесчувственным и неспособным сопротивляться. Моего клиента затем утащили с лестницы и посадили в клетку, а теперь его удерживают против его воли. Мне сказали, что моего клиента казнят, возможно, даже этой ночью, если суд не вмешается, чтобы предотвратить трагедию.
- Мистер Блумберг, вы выдвигаете шокирующее обвинение. Я не знаю об этом событии. Как зовут вашего клиента?
- Имя моего клиента . . . мм, имя моего клиента- Доберман, Ваша честь.
- Доберман, Доберман. Какой… как зовут вашего клиента, еще раз скажите, пожалуйста?
- Ну, Ваша честь, в настоящее время я не знаю полного имени моего клиента. Однако владелец моего клиента присутствует в суде, - он указал на меня, - и предоставит эту информацию.
- Владелец вашего клиента? Советник, если это шутка…
- Уверяю вас, это не шутка, Ваша честь. Возможно, вы читали об этом случае в последних газетах?
Вдруг забрезжил свет.
- Советник, вы случайно не имеете в виду попытку полиции задержать бежавшего от правосудия сегодня вечером на нижнем Ист-Сайде?
- Именно так, Ваша честь.
- Но, я читал, беглец скрылся.
- Да, Ваша честь, беглец скрылся, но мой клиент не сбежал. И мой клиент в обществе защиты животных, не по своей вине, и будет казнен, если его не вернут своему законному владельцу.
- Мистер Блумберг! Вы хотите сказать, что ваш клиент - собака? Вы вторглись на мой суд с заявлением о защите личной свободы собаки?
- Ваша честь, при всем уважении, я предпочитаю ссылаться на это экстраординарное приложение как на предписание о собачьих правах, учитывая уникальный характер моего клиента.
- Предписание о собачьих правах. Советник, этот суд не место для упражнений извращенного чувства юмора отдельного адвоката. Вы понимаете это?
- Ваша честь, при всем уважении, я полностью это понимаю. Но если бы я действовал по обычным гражданским каналам, я не сомневаюсь, что мой клиент умер бы, прежде чем я мог бы даже попасть в расписание. Ваша честь, независимо от того, что мы называем судом, будь то уголовный суд, Верховный суд, суд по делам суррогатного материнства или суд по семейным делам, все они являются судами права и справедливости. Это места, через которые мы, народ, осуществляем свое право на справедливость. Мой клиент может быть собакой, и я могу сказать, что я лично представлял лиц, так характеризуемых этим же самым судом, даже когда они обладали как именами, так и фамилиями, а мой клиент все еще живое существо. Не является ли сама жизнь священной и святой? Может ли адвокат, которого попросили защитить жизнь любимого питомца, отказаться, только потому, что на пути стоит некое процессуальное предписание?
Сейчас Блумберг пустил корни в сердца людей в суде, которые, обычно, и бровью не ведут, если речь идет о детях, брошенных в мусоросжигатели. Теперь все они были возмущены рассказом о жестоком обращении с животным. У толстяка адвоката редко получалось вести популярное дело, и сейчас он отрывался.
- Ваша честь, я говорю вам, сейчас, я предпочел бы быть собакой в Америке, чем так называемым гражданином страны, который не может воспользоваться нашими свободами. Мой клиент здесь не первый клиент, которого я представлял, который не понимает процедуры суда, и он не будет последним. Мой клиент делал свою работу. Он сделал все ради своего владельца - должен ли он также отдать свою жизнь? Мой клиент молод, Ваша честь. Если он совершил ошибку, то ошибка была случайной. Откуда ему было знать, что люди, выбивающие дверь его хозяина, были агентами полиции? Возможно, он думал, что это воры или вооруженные грабители, или наркоманы, сумасшедшие торчки. Конечно, таких людей в нашем прекрасном городе достаточно. Ваша честь, умоляю вас, пощадите жизнь моего клиента. Отпустите его, чтобы он снова мог резвиться на солнышке, исполнять свой долг, возможно, вырастить потомство, которое будет носить гордое имя Доберман. Жизнь священна, Ваша честь, и никто не имеет права отбирать ее. Ваша честь, я скромно думаю, что это дело Всемогущего, и только его. Умоляю суд, отпустите моего клиента!
К тому времени Блумберг на самом деле всхлипывал, и наблюдающая за ним толпа была явно на его стороне—даже постоянные насмешки судебных чиновников сменились сочувствующими взглядами на молодую жизнь, которой угрожала смерть.
Судья попытался еще раз, зная, что обречен на провал.
- Советник, вы можете сослаться хоть на один юридический прецедент в обоснование своих аргументов?
- Ваша честь, - звенел Блумберг, - у каждой собаки должно быть право на время суда!
И он заслужил, возможно, первые овации, когда-либо звучавшие в ночном суде Нью-Йорка.
Судья вызвал меня, убедился, что я владелец собаки, и отпустил нас всех. Он сделал быстрый звонок в общество защиты животных, подробно рассказав им, с какими последствиями они столкнутся, если они уже убили мою собаку. Просто на всякий случай, я напечатал приказ об освобождении на фирменном бланке суда, взятом со стола секретаря, в то время как Блумберг поздравлял судью с его справедливой мудростью. Я забрал свою собаку и отвез ее на свалку Крота, где Дьяволица могла присоединиться к стае. Никто не знает имени в свидетельстве о рождении Крота, но он живет под землей, и он надежен, как смерть. Позже я слышал, что Блумберг провел еще полдюжины дел, пока меня не было. У большинства парней кишка тонка даже себя отстоять, но в Блумберге определенно что-то было, раз он смог сделать то, что сделал.
Пока преемница доберманихи рыскала по крыше, я начал готовиться к предстоящей охоте.
* Остров Райкера – остров-тюрьма в Америке.
Глава 11
Первым вопросом была идентификация. Если Уилсон действительно ветеран Вьетнама, ему должно бы хватить мозгов, чтобы хапнуть мешок привилегий, который предлагает дядя Сэм. Если, например, он регулярно получал пенсию, он должен был использовать свое настоящее имя. И это имя должно быть привязано к адресу где-то в государственных компьютерах. Я знал парня, который долгое время специализировался на этом - компьютерного волшебника, который просто любил играться с клавиатурой и телефонами. Это он дал Мышке идею для большой аферы с социальным обеспечением (которая, как видно из моей недавней почты, очевидно, все еще работала). К сожалению, найти этого парня будет сложнее, чем Уилсона. Он делал мне много одолжений на протяжении многих лет, поэтому, когда он пришел ко мне, чтоб я помог ему исчезнуть, я помог, и он исчез. Он мог бы жить припеваючи, делая прибыль незаметно, но он слишком много болтал. Один мафиози подслушал его хвастовство в баре о том, что он может получить доступ к любому правительственному компьютеру и обратился к нему, чтобы попасть в систему программы защиты свидетелей. Мафиози хотели узнать новые личности некоторых информаторов, которых правительство спрятало. Это сработало отлично, но потом люди начали умирать повсюду (особенно в Калифорнии, почему-то большинство гангстеров, которые выбирают переселение, должны попробовать святое побережье), и мой друг решил сойти со сцены. Было много шума, когда его искали, к мафии подключились и федералы. А возможно, - такая ирония, - один из мафии, который нанял моего друга доставать информацию сам был крысой. Кто знает?
Так как парень был мне другом, я не отправил его в Родезию, а рекомендовал Ирландию. У них нет договора об экстрадиции с США, и с ним все будет в порядке, если он не будет высовываться. Израиль - тоже хороший выбор, тем более, что у моего друга были такие хорошие навыки в торговле, но эти люди слишком серьезны, и я не думаю, что они бы терпели его глупости. У парня были вредные привычки и не было инстинкта самосохранения. Между необходимостью говорить не с теми людьми, то есть, с любыми людьми, и потребностью в компьютерных игрушках и телефонах, он, вероятно, не выберет последнее.
Я продаю много идентификационных карточек, в основном клоунам, которые хотят исчезнуть, но никогда этого не делают. Такие карточки выглядят довольно хорошо—все, что вам нужно, это немного подлинных государственных бланков, как для водительских удостоверений, и правильная пишущая машинка. Компьютер ставит специальную невидимую печать, которая выглядит как шипованный мяч для гольфа, для компьютерного чтения. Они называют это OCR-код, и его нельзя просто купить, но это мелочь, и не может остановить людей, которые воруют, чтобы жить. У меня есть полный комплект в офисе. Белая простынь, Полароид 180 с черно-белой пленкой, государственные бланки, я могу посадить вас за руль за полчаса. Я также продаю увольнительные армейские бумаги, кредитные карты (хотя сейчас ими уже не занимаюсь), карты социального обеспечения, брачные свидетельства и всякие разрешения на огнестрельное оружие.
Но все это дерьмо. Правильный способ (именно так я помог своему другу компьютерному наркоману) - просто найти кого-то, который умер вскоре после рождения, у кого теперь возраст близкий к человеку, кому нужна новая личность, ну и раса чтобы совпала. Затем вы подаете заявку на дубликат свидетельства о рождении на имя этого человека, и, после выдачи свидетельства имя ваше. Этот совершенно законный лист бумаги открывает дверь для всех остальных - водительские права, карточка социального страхования, да что душе угодно. Отличный документ. Чтобы получить паспорт, например, все, что им нужно, это свидетельство о рождении, которое можно получить в отделе здравоохранения за пару баксов, и водительское удостоверение или что-то подобное.
Последний штрих – нанять местного адвоката и сказать ему, что вы хотите изменить свое имя по профессиональным причинам, например, вы хотите быть актером или кем-то подобным. Затем вы размещаете объявление в газете, объявляющее миру, включая ваших кредиторов, что вы хотите изменить свое имя. У большинства умерших людей не так много кредиторов, особенно тех, которые ждут несколько десятилетий или около того. Поэтому никто не возразит против смены имени и суд выдаст вам решение, чтобы вы могли легально изменить свое имя на всех остальных документах. Это добавляет еще один слой тумана к тому, что уже и так было фальшивкой, с самого начала, и этого более чем достаточно, чтобы жить дальше. Весь пакет стоит меньше, чем $500, от начала до конца. Это хорошая сделка – за один фальшивый паспорт вы заплатите в два раза больше.
Следующее, что вы делаете, это заводите несколько кредиток. Это не займет много времени-большинство кредитных компаний охотно выдадут один из своих кусочков волшебного пластика на траты. Затем вы оплачиваете счета, не обязательно вовремя, но прилежно. Когда полицейский остановит вас, ничто лучше, чем American Express Gold, не покажет ему, что вы законопослушный гражданин, особенно если вас остановили не в Нью-Йорке.
Раньше люди использовали абонентские ящики для почты, но сейчас это вышло из моды. Любая служба теперь может получить на почте домашний адрес того, кто снимает абонентский ящик, потому что у него нет другого способа, чтобы получать юридические документы. В любом случае, любой теперь может проследить за абонентом до дома. Я работаю по-другому. Обратный адрес, который я оставляю на своей корреспонденции, — это абонентский ящик, да, но никакая почта туда не приходит. Когда я арендовал ящик (на другие имя и адрес, который был бы где-то в Ист-Ривер, если бы вообще существовал), я оформил перенаправление на адрес в местечке в Джерси-Сити. Парень отправляет почту на склад, которым владеет мама Вонг, хотя ее имя не фигурирует в документах о регистрации. Они складывают всю мою почту в этот старый потрепанный стол в подсобке, и Макс молча забирает ее раз в пару недель или около того. Затем он отдает ее мне или маме. Доставка не быстрая, но я не получаю никакой личной почты. Если бы кто-то пришел на склад, задавать вопросы, им сказали бы, что почта приходит ко мне регулярно, и они так же регулярно выбросают ее в мусор. Если бы любопытствующий спросил, почему они не уведомили почтовое отделение о том, что я не живу там, он бы получил либо поток речи на ломаном английском и кантонском, либо ушат враждебности, в зависимости, как бы он себя повел. Но никакой информации. Парни, которые там работают, никогда бы не стали связываться с мамой Вонг — оно того не стоило бы. Да и у мамы нет моего адреса.
Так что Уилсон мог использовать такой ящик, чтобы забирать чеки от правительства, если он их получал. Это был бы самый простой способ. Вы думаете, что правительство не позволит вам получать чеки в почтовом отделении, но вы ошибаетесь. Во-первых, в Нью-Йорке многие люди получают свои чеки от социальных служб на почте, потому что их собственные почтовые ящики используют местные наркоманы для закладок. Во-вторых, совет ветеранов не хочет знать, кто получает чеки – это просто вгоняет их в депрессию. Помните, этого Сына дяди Сэма, придурка, который убил всех этих женщин какое-то время назад, прежде чем полицейские поймали его? Я слышал, что они заключили с ним сделку в тюрьме. Не потому, что зэки ненавидят насильников – это больше не так – но потому, что какой-то репортер узнал, что он ветеран Вьетнама и получает чек по инвалидности каждый месяц, имея около семи пожизненных приговоров. Это подняло общественность, и последующее расследование показало, что буквально тысячи заключенных, получают такие чеки, пока отсиживают срок. Некоторые из заключенных решили, что во вспышке интереса СМИ виноват Сын дяди Сэма, так что враждебность к нему возросла. (А им еще нужно было беречь силы для того, чтобы обмануть комиссию по условно-досрочному освобождению – да и какой смысл возмущаться, ни один политик не проголосует за то, чтобы отобрать правительственное пособие только потому, что получатель в тюрьме. Это же рыть яму себе самому.)
Если Уилсон использовал абонентский ящик где-нибудь между нижним Манхэттеном и Виллиджем, я смог бы найти его рано или поздно, если бы знал, как, черт возьми, он выглядит. Флад тут помочь не может. Я бегло проверил свои файлы (от желающих стать наемником), но ни у одного из них не было фотографии, и не от кого не пахло достаточно похоже на того, кого я ищу, поэтому, я не думал, что нам там повезет.
Пэнси возилась внизу, пока я просматривал файлы, и я приготовил для нее завтрак. Затем я подошел к телефону, проверил, чтобы убедиться, что хиппи не стали ранними пташками в мое отсутствие, и набрал номер, который дала мне Флад.
- Школа йоги.
- Это ты, Флад?
- Да, что случилось?
- Кое-что, но я не могу долго говорить по этому телефону. Знаешь где находится городская библиотека, на сорок второй улице?
- Да.
- Встретимся внутри, у входа, около десяти часов завтра утром, хорошо? Вход с Пятой авеню, дверь со львами.
- Я знаю, где это.
- Ладно, слушай, у тебя есть пара белых виниловых сапог, как у танцовщи гоу-гоу?
- Берк! Ты сошел с ума? Зачем бы мне такое?
- Для маскировки.
- О чем ты говоришь?
- Я объясню, когда увижу тебя, Флад. В десять, да?
Я почти услышал раздражение в ее голосе, но она взяла себя в руки и просто сказала:
- Да.
Глава 12
После разговора с Флад, я какое-то время просто сидел у открытой задней двери, глядя на реку вместе с Пэнси, рассказывая ей всякую фигню. Часть меня просто хотела оставаться там, где я был, в безопасности. Но я уже сильно замутил воду. Если бы я просто не ввязывался в дела людей, если бы мог просто жить, как Крот. Но начинать думать так – не слишком хорошая идея. Это сводит с ума. Бояться - нормально, быть безумным - опасно.
Некоторые люди так боятся бояться, что сходят с ума от страха - я видел много таких в тюрьме. Когда мне было около десяти лет, там была собака, которую Босс держал в общежитии - фокстерьер по имени Пеппер. Он держал Пеппера, чтобы тот защищал нас от крыс. Пеппер был намного лучше, чем какой-то чертов кот, ему очень нравилось таскать сочных крыс примерно в половину его размера, и он знал свою работу. Пеппер просто убивал их - он не играл с ними. Это была его работа.
Мне никогда не хватало смелости сбежать из этой тюрьмы, кроме того раза, когда Пеппер пошел со мной. Я оказался в тех же доках, в которых бываю и сейчас. Я сидел там, боялся всего на свете, кроме крыс, у меня был Пеппер. Я прожил там почти шесть месяцев, пока какой-то полицейский не поймал меня, потому что он думал, что я должен был учиться в школе. Я мог бы уйти, но я не хотел бросать Пеппера.
Я думал, они вернут нас обоих в то же место, но они этого не сделали. Они отправили меня в какое-то место на севере, судья сказала, что я неисправим, и у меня не было семьи. Думаю, она была хорошей судьей. Она спросила меня, хочу ли я что-нибудь сказать, и я спросил ее, могу ли я взять Пеппера с собой, и она загрустила на минуту, а потом сказала мне, что у меня будет другая собака, там, куда они меня посылают. Она солгала, и с тех пор я не доверял ни судьям, ни социальным работникам. Я надеялся, что они отправили Пеппера куда-нибудь, где были крысы, поэтому он мог выполнять свою работу. Там, куда отправили меня, крыс было много.
Я прошел в заднюю комнату, надел хороший темный строгий костюм, темно-синюю рубашку и черный галстук. Я оставил Пэнси еды и воды на день и отправился в доки, чтобы найти Мишель. На этот раз это не заняло много времени - она была в задней комнате в Голодном Сердце, потягивала какое-то пойло зловещего вида и ела странный стейк со взбитым сыром. Я прошел прямо к ней, чувствуя на себе взгляды, и сделал вид, будто пришел на свидание с Мишель. Никаких проблем - я сел, и появился официант, он посмотрел на Мишель, чтобы удостовериться, что я не доставил ей неприятностей. Она выставила руку, как высокородная графиня, улыбнулась, и официант удалился. Никто не ходит сюда, чтобы поесть.
- Мишель, ты можешь сделать кое-какую работу по телефону для меня?
- Начинаем сегодня?
- Через несколько часов.
- Дорогой, все знают, что я лучше всех по телефону во всем Нью-Йорке. Но я подозреваю, что это не имеет ничего общего с чьей-то любовной жизнью, верно?
- Верно.
- Расскажешь подробности?
- Когда мы будем на месте.
- Так загадочно, Берк. Клиент платит?
- Сколько ты хочешь?
- Не будь таким, детка. Я не такая. Если есть деньги за эту работу, просто скажи, сколько ты можешь заплатить. Если это просто ради заработка для тебя, мне нужно позаботиться кое о чем если какое-то время я не буду зарабатывать, понятно?
- Да. Но я не могу платить тебе, столько, сколько ты заслуживаешь.
- Никто не может, сладкий, никто не может.
- Это немного на окраине, Мишель. Мы открываем временный офис - понимаешь, что я имею в виду?
- Только не на каком-нибудь проклятом складе.
- На складе.
- И это связано с?..
- Я все еще ищу этого урода, о котором я тебе рассказывал.
Она помолчала минуту, затем склонилась и похлопала меня по руке.
- Поехали-ка ко мне в отель, Берк.
- На долго?
- Чтобы взять косметику и одежду.
- Мишель, это строго телефонная работа, понимаешь? Никто тебя не увидит.
- Дорогой, я увижу себя. Если я хочу звучать по телефону как полается, я должна чувствовать себя как полагается. И чтобы чувствовать себя как полагается, я должна выглядеть как полагается. Такие дела.
Я досадливо поворчал на эту задержку, хотя и знал, что она права.
Мишель не испугалась. Она только распахнула глаза, посмотрела на меня и сказала:
- Малыш, ты позвал меня на эту работу - если тебе не нравятся мои персики, не тряси мое дерево.
Я только взглянул на нее – почти то же самое я говорил Флад.
- Это важно, - сказала Мишель серьезным, не беспечным тоном. И я ничего не мог возразить на это. Мы все знаем, что именно нам нужно для выполнения нашей работы.
Она была так же хороша, как и ее слова. Меньше, чем через пятнадцать минут после того, как я высадил ее, она спустилась по ступеням отеля, с ярким макияжем, как у модели. Я сидел в машине с газетой на лице – газетой, в которой я пробил дыру ножом для колки льда, который я всегда держу в машине. Это позволяет мне хорошо видеть улицу и впереди, и сзади через зеркало. Я не выключал двигатель, но Плимут работал тихо, как электрическая пишущая машинка. Я держал руку на передаче, а ногу на педали тормоза, но тормозные огни не горели. Как только Мишель села в Плимут, я снял ногу с тормоза, и мы исчезли, как дым в тумане.
Глава 13
Макса не было на складе. Я припарковался, и мы с Мишель пошли вглубь, где я держал стол и телефонные будки.
Пока она переодевалась в свой наряд, я проверил оборудование, созданное для меня Кротом. Это было прекрасно - работа Крота заставила Ма Белл выглядеть старой сукой, которой она и была.
Мишель вернулась, поставил стол удобнее для себя и начала листать книгу, которую я ей дал. Проклятая книга стоит около пятисот баксов в год только за обновления—покупать военные секреты дешевле, чем прямые номера государственных служащих. Она нашла номер, который искала, и вбила его в штуковину Крота. Я слышал, как прошел звонок в динамиках, разговор с обоих сторон был слышен громко и ясно.
- Администрация ветеранов, - ответил скучающий голос на другом конце.
- Внутренний три-шесть-шесть-четыре, пожалуйста, - сказала Мишель голосом исполнительного секретаря. Прошло четыре гудка, прежде чем там подняли трубку.
- Кабинет мистера Лири, - ответил бесцветный женский голос.
- Мистера Лири, пожалуйста, помощник прокурора Соединенных Штатов Уэйн на линии, - сказала Мишель, уже лаконичным тоном высшего класса. Если Лири был рядом, было ясно, что он должен нести свою задницу к телефону - скоренько.
Пауза, затем голос:
- Это мистер Лири. Чем могу помочь?
- Подождите, мистер Уэйн, пожалуйста, - сказала Мишель, нажимая на тумблер и с улыбкой отдавая мне телефон. Я взял трубку, смягчил голос (все эти парни активисты были из Лиги плюща) и начал диалог.
- Мистер Лири? Приятно, что вы согласились поговорить со мной, сэр. Меня зовут Патрик Уэйн, помощник прокурора США по Южному округу Нью-Йорка. У нас тут возникла ситуация, в которой, надеюсь, вы нам поможете.
- Ну… Помогу, если смогу. Вы уверены, что хотите говорить именно со мной?
- Да, сэр, позвольте мне объяснить. Нас интересует человек, который в настоящее время получает ветеранские выплаты и наш интерес, честно говоря, касается торговли наркотиками. Мы готовим повестку в суд, на основании ваших платежных записей, чтобы мы могли определить степень способности этого человека поддерживать себя.
- Повестку…
- Да, сэр. Она будет передана вам лично и будет охватывать весь спектр вашей деятельности в соответствии с . . . но позвольте мне объяснить. Вот почему я звоню вам. Эта повестка - и, конечно же, показания присяжных - могут не понадобиться, если мы сможем обеспечить наше сотрудничество.
- Сотрудничество? Но я не сделал…
- Конечно, нет, мистер Лири. Все, что нам действительно нужно, так это возможность поговорить с этим конкретным человеком. Видите ли, мы узнали, что у него нет постоянного адреса—что он приходит прямо к вам за чеком каждый месяц. Все, что мы хотим, чтобы вы сделали, это приостановили его чек, в следующий раз, когда он придет, и позвонили в наш офис. Даже задержка на сутки - это более чем достаточно. Затем, когда он вернется на следующий день, мы сможем поговорить с ним.
- И тогда не будет повестки?
- Нет, сэр - в этом нет никакой необходимости. – Сначала надавить, потом смазать. - Конечно, я понимаю, что вы, вероятно, не заинтересованы в таких вещах, но политика нашего управления заключается в том, чтобы выделять государственные награды тем, кто помогает нам так, как вы. Если вы стесняетесь СМИ, мы можем избежать огласки, но наш офис считает, что вы должны иметь официальную благодарность.
- О, это не обязательно, - заверил бюрократ, - я просто делаю свою работу.
- И мы ценим это, мистер Лири, будьте уверены, ценим. Нашего человека зовут Мартин Говард Уилсон.
- Какой у него номер?
- Сэр, я буду откровенен с вами. У нас есть только старый номер, и мы уверены, что он сейчас с новым. Мы запросили вашу компьютерную сеть…
- Ну, мы полностью компьютеризированы. Но поиск по имени занимает больше времени.
- Поможет ли вам его последний известный адрес?
- Конечно, - ответил он, теперь он говорил официальным тоном.
- У нас есть шесть, ноль, девять Уэст тридцать седьмая улица, но мы понимаем, что он давно покинул это место.
Хитрая нота проникла в голос госслужащего Лири, когда он сказал:
- Это займет всего несколько минут, чтобы проверить, я могу вам перезвонить?
- Конечно, сэр, пожалуйста, запишите наш номер, - и я назвал номер.
Мы попрощались. Я выкурил еще пару сигарет, и Мишель вернулась к своему готическому роману, сунув в рот жвачку. Примерно через пятнадцать минут телефон зазвонил.
Мишель нажала переключатель, прикусила жвачку.
- Офис прокурора Соединенных Штатов, - сказала она приятным, живым голосом администратора.
- Могу я поговорить с мистером Патриком Уэйном, пожалуйста? - спросил Лири.
- Соединяю. - Мишель щелкнула выключателем, молча подсчитала до двадцати на пальцах, щелкнула переключателем снова и сказала: - Офис мистера Уэйна.
Голосом, которым говорила раньше.
- Могу я поговорить с мистером Уэйном? - спросил Лири снова.
- Представьтесь, пожалуйста?
- Мистер Лири, из Администрации ветеранов.
- Секунду, сэр, он ждал вашего звонка. - Она щелкнула выключателем и передала мне телефон.
- Патрик Уэйн.
- О, Мистер Уэйн. Это Лири. Из АВ, - он говорил так, словно я мог забыть его.
- Да, сэр. Спасибо, что перезвонили так быстро.
- Мистер Уэйн, у нас проблема.
- Проблема? – спросил я сдержанно.
- Ну, не то, чтобы проблема. Но вы сказали, что этот Уилсон забирает у нас чек каждый месяц. Но наши записи показывают, что чек отправляют на его домашний адрес.
- И его домашний адрес?.. – я старался сдерживать нетерпение - Возможно, это другой Уилсон.
- Нет, сэр, - заверил бюрократ, теперь уже уверенно. - Это точно то имя, что вы назвали и тот же адрес.
- Вы имеете в виду…
- Абсолютно. Чеки Мартина Ховарда Уилсона отправляют ему по почте на тридцать седьмую улицу шесть, ноль, девять Уэст, квартира номер четыре, Нью-Йорк Сити, Нью-Йорк один, ноль, ноль, ноль, один, восемь. Как вы знаете, у него инвалидность второй степени. Этот адрес был использован . . . дайте посмотреть . . . для последних девяти чеков. Он получил последний только на прошлой неделе или около того.
- Я понял. - И я начал проклинать себя за тупость. - Ну, сэр, наша информация заставляет нас поверить, что он отказался от этого адреса. Позвольте мне спросить вас, мистер Лири согласитесь ли вы задержать свой чек на день, чтобы он пришел лично? Вы же не пересылаете эти чеки по новым адресам?
- Конечно, нет, мистер Уэйн. На самом деле, на конверте указано, не пересылать. Если он переехал, чек будет возвращен нам. Мы не меняем адрес, если не получим официального уведомления от самого ветерана.
- Хорошо, сэр. Теперь, при условии, что чек вернется к вам, он может просто прийти к вам в офис и забрать его, если у него есть надлежащее удостоверение личности, конечно?
- Да, он мог бы так сделать. Некоторые так и делают.
- Что ж, сэр, вы согласитесь задержать его чек на день, если он будет вам возвращен? Все, что мы хотим, чтобы вы сделали, это сказали ему прийти на следующий день и позвонить нам в офис. Вы сможете это сделать?
- Ну, это немного необычно, может, я мог бы просто задержать его на некоторое время и позвонить вам?
- Что ж, сэр, мы предпочли бы предложенный вам алгоритм действий. Но мы ценим ваши усилия, и я считаю, что решение, которое вы разработали, будет более чем удовлетворительным.
- Да, так будет лучше, я имею в виду, эти ребята привыкли ждать пока их проверят, понимаете? Еще несколько часов ничего не изменят. Но целый день . . . для этого мне придется получить одобрение.
- Поможет ли вам письмо от моего начальства на официальном бланке, сэр?
- Да, сэр, мистер Уэйн. Это было бы идеально.
- Очень хорошо, оно будет отправлено Вам позже на этой неделе. Знаете, каково это заставить босса подписать что-нибудь. - Я заговорщицки усмехнулся.
- Мне ли не знать, - согласился он, расслабившись.
- Хорошо, сэр, договоримся так. Если Уилсон появится до того, как придет наше письмо, вы задержите его на пару часов и немедленно уведомите мой офис. И, если наше письмо придет первым, я уверен, у вас не будет никаких проблем с получением одобрения, чтобы задержать чек на день.
- Хорошо, это будет прекрасно, мистер Уэйн.
- Сэр, от имени всего нашего офиса, я ценю вашу помощь. Мы вам позвоним.
- Спасибо, мистер Уэйн.
- Спасибо, мистер Лири, - сказал я и повесил трубку.
Глава 14
Я посидел минутку, упиваясь собственной глупостью. Какая-то блондинка бимбо приходит в мой офис и говорит мне, что она спугнула тяжеловесного урода, отпинав военного, и я принимаю ее слова на веру. Это как когда я вернулся из тюрьмы - все ребята хотели знать, как попасть на условно-досрочное освобождение, как подать на УДО, что вам сойдет с рук, как тщательно они вас проверяют . . . всякое такое. Так кого им спрашивать? Естественно, только тех, кто был там, кто знал что-нибудь об условно-досрочном освобождении, были болванами, которые вернулись в тюрьму при нарушении условий УДО. Все мы, во всем мире продолжаем путать повторяющиеся неудачи с богатым опытом. Возможно, этот Уилсон подсунул смотрителю несколько баксов и наказал ему говорить всем, кто приходит, что он съехал несколько дней назад. А на деле, возможно, он все еще там.
Я не хотел брать такого персонажа без поддержки Макса, но я не знал, где он, и у меня не было времени, чтобы найти его. Я сказал Мишель собрать вещи и сваливать. Если Уилсон все еще там, он может быть на пути сюда, прямо сейчас.
Я был всего в паре миль от адреса, который мне дали в администрации, но это было в паре миль через город, и был уже почти час дня. Мишель позвонила Маме и сказала, чтобы Макс приехал на тридцать седьмую улицу, но я не знал, когда она сможет с ним связаться. Макс может многое, но пользоваться телефоном он не может.
Большой Плимут ехал по улицам, двигаясь сквозь плотный поток, как хороший карманник на работе. Может быть, Уилсон был там все время - сидел в своей меблированной комнате, окруженной детскими порнографическими журналами, доставал контейнер с едой и думал, что он в безопасности. Или, может быть, адрес никогда не был его—может быть, у него были мозги, чтобы жить не там, куда приходит почта, может, у него был адрес пересылки. Или, может быть, он паковал свои вещи, уже тогда, когда я направлялся к нему. Слишком много может быть, и нет времени, чтобы разобраться с ними. Мне придется ударить в одиночку - ни Макса, ни Пэнси. Но ничего не поделаешь, это нужно сделать.
Плимут пересек Одиннадцатую авеню и проехал мимо гигантской строительной площадки, где очередной мультимиллионер строил очередное здание для своих братьев и сестер. Я нашел тридцать седьмую улицу и стал искать, куда припарковаться - мне, возможно, придется быстро убраться оттуда. Все занято. Ладно, вернемся на тридцать восьмую, и там я, наконец-то, нашел, где встать.
Я поставил машину, готовую ехать в обратном направлении, и начал сдавать назад, когда услышал сигналку позади себя: какой-то жалкий кусок мусора хотел мое место. Я проигнорировал его, но подонок сунул нос своей Эльдорадо впереди меня. Тупик - он не мог поместиться там, но этого было достаточно, чтобы заблокировать меня. Таранить его или заговорить? Я выскочил из Плимута, как будто я был достаточно зол, чтобы пришибить его, выхватил значок и свой пистолет 38 калибра. Я подошел Эльдорадо—водитель нажал кнопку стеклоподъемника, там сидел сутенер в шляпе и улыбнулся, показывая золотой зуб с бриллиантом в центре.
- Полиция! Уберите свой сраный автомобиль! Сейчас же!
Я перевел дыхание, сутенер поднял руки и молча отъехал. Плохой ход с моей стороны - может быть, я привлек слишком много внимания к Плимуту, но он выглядел достаточно похожим на немаркированные автомобили, которые использовались полицией на юге Мидтауна. Я припарковал Плимут и включил все ловушки на случай, если сутенер решит вернуться и вытворить глупость. Это была бы плохая идея - у меня был его номер.
Я вышел на улицу. В тот час квартал был мертв - рабочие ушли, воры еще спали, а дельцы смотрели телевизор. Номер 609 был на углу, как раз там, где сказала Флад. Шестиэтажный многоквартирный, кирпичный дом. Две деревянные двери из стекла, незапертые, внутри ряд почтовых ящиков, большинство из них без имен, без зуммера. Внутренняя дверь была заперта. Один звонок был отмечен, как смотритель, я позвонил. Ожидая ответа, я думал, как сыграть следующую роль. Если бы это был дом среднего класса, я бы выступил в роли детектива Берка из полиции Нью-Йорка. Я выглядел очень похоже, я был одет прямо, как коп, в представлении среднего класса, и я мог бы сыграть копа. Но любой житель этого района бы мигом раскусил меня.
Детективы больше не работают в одиночку - Департамент им не позволяет. И они не одеваются так, как я, если они не на захвате - я оставил двойную вязаную маску дома в шкафу, где она всегда лежала. Если бы у меня было время, я мог бы взять одного из квази-копа с собой, ну, знаете, такие придурки со значками, любят притворяться, что они настоящие полицейские. Они присоединяются к какой-нибудь организации, получают почетный значок, выходят и сразу же покупают себе набор наручников и синюю мигалку для своей машины. Они тусуются в полицейских барах и разговаривают, как будто их показывают по телевизору. Я - основатель и единственный бенефициар Ассоциации детективов метро, которая зарегистрировала десятки таких неудачников. Мы не взимаем членские взносы, конечно, так как все наши люди делают важную волонтерскую правоохранительную работу. Но вы будете поражены тем, как многие из них покупают дополнительный сертификат, наклейку на бампер, ламинированную пластиковую карточку с фотографией, золотой значок в футляре из натуральной кожи—все это. Это стоит им в среднем по штуке на человека. Вы говорите носителю значка, что он настоящий «офицер мира», и у него сразу наступает оргазм, возможно, первый раз в жизни. Неплохая задумка, мне иногда помогает, но на этот раз, как раз, когда он был мне нужен, никого из них рядом не было.
Я позвонил в звонок и подождал. Я позвонил еще раз - дохлый номер, как и мои шансы найти Уилсона, сидящим наверху. Дверной замок был почти таким же жестким, как творог. Я оказался внутри через несколько секунд. Я шел по коридору и искал подвал, где мог быть смотритель. Если он взял деньги у Уилсона, чтобы лгать, он возьмет еще, чтобы сказать правду. Освещение зала было таким же тусклым, как тоннель метро—не было больше половины ламп.
Я нашел правильную дверь, постучал, но мне никто не ответил. Я постучал еще, приложив ухо к двери. Ничего - ни радио, ни телевизора, ни голосов. На этой помойке, наверное, нет и смотрителя для сбора аренды.
Если бы я перестал думать об этом, я бы не пошел дальше. Я мог бы попытаться найти таксофон, откуда я бы мог наблюдать за дверью и позвонил Маме, чтобы она прислала Макса. Но нет смысла портить идеальный рекорд.
Где, черт возьми, квартира 4? Четвертый этаж? Четвертая квартира на втором этаже? Ладно, шесть этажей, четыре квартиры на каждом этаже, в общей сложности двадцать четыре. Лифта не было. Я нашел центральную лестницу, прислушался на секунду. Тихо. Пахло плохо - не опасно, просто, так, как эти здания пахнут после достаточно долгих лет жестокого обращения. На втором этаже я увидел, что был прав - две квартиры справа, еще две слева. Я заметил номер 3 в том, что осталось от выцветшей позолоченной надписи на одной двери. С другой стороны, число 6, тоже черный номер на золотом фоне—очень высококлассно. Если цифры до 6 на этом этаже, с четырьмя квартирами, номера 1 и 2 должны быть внизу. Так что номер 4 должен быть на этом этаже—рядом с 3.
Я приложил ухо к двери—ничего. Я надел перчатки и тихо постучал - все равно ничего. Вскрыть замок? Нет - сначала попробуем другие квартиры. Номер 3 мне показался неподходящим. Было еще тихо, когда я пересек коридор к квартирам 5 и 6. Когда я поднял руку, чтобы постучать, я услышал звук удара руки по коже и крик, подошел и услышал голос молодого темнокожего, скулящего, что люди думают, раз они из гетто, то это отличает их от обычных граждан.
- Кто твой папочка? - шлепок - Я не слышу тебя, сука - пощечина. Какое-то бормотание. - Сука, я не играю, ты слышишь меня? Я серьезно—ты понимаешь?
Опять бормотания. Еще одна резкая пощечина. Звуки плача.
- Убегаешь из дома, нашла другой дом, правда, маленькая сучка? Теперь у тебя новый папочка, верно? - Еще несколько пощечин. Я знал, что происходило за той дверью, и это был не Уилсон. Я вернулся к номеру 4, вытащил инструменты и вскрыл замок. Я вошел внутрь, как будто это моя квартира.
Мне взгляда хватило, чтобы понять, что тут никто не живет. Квартира была такой, как я и представлял — раскладной диван, посеревшие, в пятнах простыни, круглый пластмассовый столик в углу, два мягких кресла, местами порваны, повсюду коробки из-под фаст-фуда. В одном углу намокшая стопка журналов - Нимфетки в игре, леденцы Лолиты, - ну и подобные. В шкафу ничего, кроме грязного нижнего белья, брошенного в угол.
На стене коллаж Кобры из социально приемлемого порно-объявления для рабочих с маленькими девочками, выставляющими свои маленькие попки в камеру, нижнее белье, объявления из каталогов с детьми, позирующими своими недоразвитыми телами для фотографа. Некоторые из фотографий были вырезаны ножницами—возможно, в рекламе были взрослые, и Кобра был оскорблен их вторжением в его мерзкие фантазии.
На стене ванной был один из плакатов с точками давления, показывающих точки, в которые можно убить одним ударом. Там была грязная ванна, без душа — только крем для бритья остался в аптечке над раковиной. Штукатурка, покрывающая стены, потела от тепла радиаторов. Должно быть, он ушел совсем недавно, или смотритель бы их отключил.
Я прошел через логово Кобры, но его не было - его не было, и он не вернется сюда. Флад как-то его напугала, и он бежал. Я проверил всю квартиру снова, проклиная себя: если бы я просто слушал свой опыт, а не эту чертову блондинку, я мог бы получить его уже на блюдечке. Пустая трата времени – его квартира не сказала мне ничего, чего я не знал.
Я вышел из двери Кобры в коридор, потянув за собой дверь, и сутенер вышел из номера 6 через холл, толкая маленькую девочку перед собой. Я бросил только взгляд на них, и тут же шагнул вперед - тощая девушка, возможно, тринадцати лет, носившая длинный плащ, который расходился, открывая крошечные белые трусики и красный топ, платформа и высокие каблуки - ее лицо было скрыто толстым слоем макияжа. Сутенер носил тоже длинный плащ, леопардовой окраски. У него была шляпа сафари с леопардовой лентой - я поймал стеклянную вспышку поддельного алмаза на его руке. Сутенер поднял меня на глаза, а затем быстро пошел прочь, но было слишком поздно-к тому времени я был уже рядом. Сутенер крикнул:
- Эй, чувак! - но у меня в руке был маленький баллон газа, и я прыснул ему в лицо. Я видел, как газ собрался в капли на его коже прямо между его испуганными глазами.
- Эй, мистер. Эй, пожалуйста. Чувак, я ничего не знал, чувак. Я думал, она совершеннолетняя, понимаешь? Эй, чувак—я не знал, - он кричал и хлопал себя по лицу одновременно.
Я бросил баллончик в карман и схватил сутенера за пальто и поволок его в его квартиру. Он попытался встать у стены, но удар коленом в пах заставило его сложиться пополам. Я прижал его предплечьем к стене, когда он скользнул вниз, на пол.
Я упал на одно колено, держа его пальто одной рукой.
- Ебаный ямаец. Ты знаешь, кто это? Это, - я указал на маленькую девочку, которая ютилась в углу, наблюдая з нами широко распахнув глаза. - Это дочь мистера Джи, засранец.
И затем он понял, что это было больше, чем изнасилование—он боролся в суде за свою жизнь, и присяжные не были слишком глубокими приверженцами гражданских прав. Он искал выход, пытался говорить, но ничего не мог сказать. Я наклонился, очень близко к его лицу, нащупал в кармане рулон с мелочью, который я держу в куртке, и перешел на тюремный шепот.
- Возвращайся в Алабаму, ниггер. Никогда больше не попадайся мне на глаза, понимаешь? Я увижу тебя снова и принесу мистеру Джи твое гребаное лицо в бумажном мешке. Понял? – Спрашивал я, перемежая каждый вопрос ударом по боку, пока не почувствовал, что треснуло ребро. Я подтянул его лицо прямо к своему и плюнул ему в глаза. Он не двигался - он запомнит мое лицо - я этого и хотел. Чем ближе, тем лучше работает.
Я встал на ноги и поменял мешочек с мелочью на свой 38-ой, стянул шапку с головы и обернул ее вокруг ствола. Сутенер знал, что будет дальше, когда я встану на колени рядом с ним, он слышал, как щелкнул затвор.
- Мистер-мистер, я исчезну. Клянусь . . . Клянусь Богом, чувак! Пожалуйста…
Я вел себя так, будто раздумываю, но, конечно, это было не так. Его жизнь не стоила девяноста дней в тюрьме, которые бы мне впаяли. Девушка все еще была в углу, ее раскрашенный рот открылся и расслабился, но она не собиралась кричать. Я схватил ее за руку и высунул ее из квартиры передо мной, наполовину сбросив ее с лестницы. Белое лицо высунулось из квартиры на первом этаже, когда мы прошли мимо - я ткнул пистолет в него и оно исчезло за хлопающей дверью. Мы вышли на тротуар - я быстро шел и тянул ребенка за собой. Ее рука была как веточка у меня в ладони. Она не сказала ни слова.
Я нашел Плимут нетронутым, толкнул ее внутрь и забрался следом, опуская переключатель, чтобы она не могла открыть свою дверь. Мы выехали за считанные секунды, направляясь к шоссе.
Я въехал в одну из парковок под эстакадой, где знаю менеджера, и сказал девушке:
- Сиди, мать твою, спокойно, - запер машину и подошел к маленькой будке, где сидит менеджер. Я бросил двадцатку на его стол, и он вышел, как будто у него была встреча где-то в другом месте. Я взял его телефон, набрал номер отряда полиции Нью-Йорка, которые ищут беглецов, я бы только им и платил, это единственная чертова полицейская группа в Нью-Йорке, стоящая зарплаты членов городского совета.
- Отряд пропавших, офицер Моралес.
- Детектив Макгоуэн рядом? - спросил я.
- Подождите, - сказал Моралес. Затем сильный ирландский голос Макгоуэна раздался в трубке. - Это детектив Макгоуэн.
- Берк. У меня для тебя посылка—около тринадцати. Она просто бросила своего сутенера, ясно?
- Где ребенок?
- На стоянке под Западной стороной шоссе на тридцать девятом. Вы можете выехать сейчас?
- Буду там через десять минут, - сказал он, и я знал, что могу на это рассчитывать.
В машине, ожидающей Макгоуэна, я закурил сигарету, глядя на девушку. Настоящий ребенок-ее тощие ноги еще даже не нарастили икры. Я не мог бы делать работу Макгоуэна - я бы в конечном итоге спустил жизнь, убив одного из этих грязных сутенеров. У Макгоуэна четыре дочери - двадцать пять лет на работе, и он только что стал детективом в прошлом году. Я слышал, город собирался закрыть весь отряд поиска беглецов. Думаю, им нужны все копы, чтобы защитить дипломатов. Нью-Йорк должен притворяться безопасным.
Девочка сказала:
- Мистер…
- Просто держи свой рот на замке, глаза вниз. Не смотри на меня, ничего не говори.
Может, мне стоило стать социальным работником.
Она молчала до тех пор, пока Макгоуэн и его напарник, парень, которого они называют Лосем, не приехали. Я открыл дверь, он потянулся и открыл дверь девушки. Затем он протянул руку, и она сразу схватилась за нее. Макгоуэн обнял ее за плечи,начал напевать ей что-то своим медовым ирландским голосом и повел ее к своей машине. К тому времени, как они вернулись в офис, он знал, откуда она убежала, и, вероятно, почему. Я завел Плимут и уехал. Если бы кто-нибудь спросил Макгоуэна, он бы сказал, что получил анонимный звонок и никогда не видел спасителя.
Но Кобра был в бегах - и я не знал, как далеко он ушел. Я воспользовался таксофоном на четырнадцатом и позвонил на склад.
- Офис прокурора Соединенных Штатов,- вернулся голос Мишель сладким, как жвачка голосом.
- Я думал, что сказал тебе убираться, - сказал я ей.
- Я позвонила Маме, она позвонит мне, когда Макс покажется. - Кто-нибудь в мире делал то, что я говорю?
- Хорошо, детка, оставайся там. Когда Мама позвонит, скажи ей отправить ко мне Макса, хорошо?
Она послала воздушный поцелуй в трубку и отключилась.
Глава 15
Плимут ехал обратно на склад, не обращая внимания на мою депрессию. Это дело, безусловно, творит чудеса с моей репутацией: еще немного такой же моей умелой детективной работы, и я стану известен как Берк Дурак. Черт, я думал (моя любимая песня), нет смысла плакать над пролитым молоком. Я видел, как дети в Биафре были слишком слабы, чтобы плакать, а матери без молока уходили кормить их. Я выбрался оттуда - я смогу выбраться и из этого.
Когда я вошел на склад, Мишель сидела у телефонной будки со скрещенными ногами, читая свою книгу, рядом стояла пепельница, набитая двумя пачками. Ее глаза вспыхнули вопросом, но по моему лицу она сама все поняла.
- Слава богу, ты вернулся, - сказала она. - Это место начало пахнуть, и я не хотела оставлять телефоны. - Она взяла пепельницу и прошла в туалет. Я услышал слив воды, затем прилив воздуха, когда она открыла вентиляционную шахту, чтобы очистить комнату.
Когда она вернулась, стирая макияж этой суперувлажняющей салфеткой, которую носит с собой каждая рабочая девушка, и спросила меня:
- Ну?
- Он был там - а теперь нет. Пропал. Я должен начать все сначала.
- Очень жаль, детка.
- Да. Ну, все прошло не совсем впустую. Я нашел другого парня для Макгоуэна.
- Макгоуэн - душка. Если бы я сбежала из дома, я бы сдалась ему в мгновение ока.
- Ты никогда не сбегала из дома? – удивленно спросил я.
- Дорогой, мои биологические родители собрали чемоданы и купили мне билет на автобус.
Мне было нечего сказать - я знал, что Мишель имела в виду под биологическими родителями. Однажды девочка-подросток пришла ко мне в офис и предложила заплатить мне деньги, чтобы найти своих «настоящих» родителей. Она сказала, что ее удочерили. Мне просто дурно стало - эти люди усыновили ее, оплачивали счета, взяли ответственность, несли ее за нее всю жизнь, и теперь она хотела найти своих «настоящих» родителей - тех, кто бросил ее в агентстве социальных услуг, которое продало ее тем, кто заплатил больше на торгах. Настоящие родители. У собаки могут быть щенки, но это не делает ее матерью. Я взял ее двадцать пять сотен и сказал ей вернуться через месяц, я дал ей свидетельство о рождении женщины, которая умерла от передозировки героина через два года после рождения девочки. В фальшивом свидетельстве о рождении в графе отец было написано «неизвестный». Я сказал ей, что ее отец был случайным проходим. Кем-то, кто заплатил ее матери десять баксов, чтобы кончить за несколько минут. Она заплакала, и я сказал ей пойти поговорить об этом со своей матерью. Она вякнула: «Моя мать мертва!» и я сказал ей, что ее мать дома, ждет ее. Женщина, которая умерла, всего лишь была лошадью, которая бросила жеребенка, вот и все. Она возненавидела меня, я думаю.
Мама все еще не звонила, а значит, Макса не было в ресторане. Я сказал Мишель, что подброшу ее куда угодно, и мы собрали вещи вместе.
Когда я остановил Плимут перед ее отелем, Мишель наклонилась и быстро поцеловала меня в щеку.
- Подстригись, медовый. Эти лохмы уже не в моде.
- Ты всегда говорила мне, что мои волосы слишком короткие.
- Стили меняются, Берк. Хотя видит бог, ты не меняешься никогда.
- Ты тоже, - сказал я ей.
- Но я собираюсь, дорогой. . . Я собираюсь, - сказала она и отшатнулась от машины к ступенькам.
Мишель было где жить, и мне тоже. Но у нас был один и тот же дом. Я проехал мимо своего дома, туда, где жил сейчас.
Глава 16
Вы можете выйти из тюрьмы и пообещать себе, что никогда не вернетесь, но это не простое обещание. Вы всегда носите с собой ее часть. В последний раз, когда я вышел, я сказал себе, что было бы здорово вставать, когда сам хотел, а не тогда, когда проклятый звонок звенел утром. Но мне все еще трудно спать допоздна. Кроме того, Пэнси не из тех сокамерников, которые готовы спать и забыть набить чем-нибудь рот.
Пока она была на крыше, я выглянул через заднюю дверь в сторону реки. Было тихо, но я знал, что там происходит на улице. Я никогда не смогу жить достаточно высоко, чтобы не знать этого.
Я вернулся в жилище рядом с офисом и собрал все необходимое. Вся огневая мощь вернулась в отсек в полу шкафа, кроме 38-го калибра, которому место было в машине. Я вставил ручку-антенну в нагрудный карман старого твидового пиджака и надел его на обычный серый свитер. Несколько блеклых вельветовых штанов, потрепанная фетровая шляпа и пара сапог завершили наряд профессора. Шляпа на самом деле не вписывалась во все остальные вещи, но я не люблю играть в стереотипы слишком жестко.
Я поместил диктофон в специальный карман на подкладке моего кожаного пальто и соединил длинный гибкий провод, который Крот сделал для меня, с удаленным микрофоном, зашитым в внутреннюю часть рукава. Затем я подключил провод дистанционного запуска к переключателю в моем кармане пальто, том самом, где у меня будут и сигареты. Я протестировал удобную полицейскую сирену, далеко на реке, чтобы проверить рекордер на верха, погладил голову Пэнси, пока она не заурчала, чтобы проверить басы. Все работало, как обещал Крот. У меня было девяносто минут непрерывной записи, активирующейся голосом, хотя диктофон настолько чувствительный, что будет работать все время, как только я коснусь переключателя. Я должен буду обратить внимание, когда начинать работать.
Я оставил Пэнси еды и воды, активировал системы безопасности и спустился вниз. У сапог нет стальных набоек на пальцах, как у моей остальной обуви, но они на резиновой подошве, и я не издаю звуков при ходьбе.
Я спустился в гараж, положил 38ой на место, и достал старую замшу. Плимут должен быть тщательно очищен, прежде чем я его замаскирую. Несколько скрытых петель, установленных парнем, его сделавшим, все, что мне было нужно, чтобы удалить всю переднюю внешнюю секцию. Затем я взял предварительные листы тяжелого прорезиненного винила и превратил Плимут из выцветшего синего в блестящий двухцветный красно-белый. Я тщательно сгладил винил, как парень, у которого я его купил, показывал мне, а затем прошелся по поверхности мягким резиновым блоком, чтобы избавиться от пузырьков. Он не прошел бы серьезную проверку, но я не думаю, чтобы кто-то внимательно бы смотрел.
Затем я поставил новые номерные знаки. Это совершенно легальные дилерские номера со свалок в Короне. У меня есть десять процентов, доля на свалке, которые я заплатил наличными. В свою очередь, старик, который управляет всем, проводит меня по книгам с минимальной зарплатой, поэтому у меня есть что показать налоговой, и позволяет мне носить с собой набор дилерских номеров на случай, если я увижу что-то, достойное спасения. Я обналичиваю чеки каждый месяц и отношу наличные обратно старику. Без проблем. Я полагаю, если кто-то из граждан настучит на номера, копы смогут отследить их до свалки, но они уйдут на пенсию раньше, чем я появлюсь там. И найти Хуана Родригеса (я сказал старику, что мои родители были испанскими евреями, на что старику было наплевать) в заброшенном здании на Фокс-стрит в Южном Бронксе тоже было бы адским подвигом.
У меня все еще оставалось время, до встречи с Флад, поэтому я вел Плимут, блистающий его новой одеждой, к складу, чтобы проверить почту. Как обычно, было пусто, но я закатил машину внутрь, выключил двигатель и подождал. Макс материализовался у моего окна. Я никогда не слышал, чтобы он приходил—они называют его Макс Тихий не только потому, что он не говорит. Он подергал мышцей правой щеки, раздвинул тонкие губы примерно на миллиметр - это его идея дружелюбной улыбки - и сделал шаг, чтобы я последовал за ним в заднюю комнату. Он указал на старый деревянный стол, показывая, что пришла какая-то почта. Я взял почту и вытащил сигарету из кармана, предложив Максу.
Вы когда-нибудь видели, как азиаты курят? Они действительно знают, как это делать. Макс прикоснулся к губам ладонью, сделав глубокий вдох, и перевернул сигарету, чтобы держать ее большим пальцем снизу и двумя первыми пальцами сверху. Затем он постепенно вытащил сигарету, когда он вдыхал, он сделал жест, который означал, что я должен рассказать ему, что происходит. Я указал на свои глаза, а затем широко расправил руки, чтобы показать, что я ищу кого-то, но не знаю, где он. Макс коснулся своего лица, держал руку перед глазами, чтобы показать мне зеркало, а затем жестикулировал, как если бы он описывал чьи-то физические характеристики. Я притворился, что фотографирую, а потом поманил, как будто приглашаю кого-то войти. Макс понял, что я ожидал получить фотографию цели в ближайшее время. Затем он поднял руки вперед, медленно повернул их туда-сюда и ожидающе посмотрел вверх. Я снова указал на свои глаза и показал «нет» ладонями, я хотел только найти парня, а не навредить ему. Макс пожал плечами, затем сделал жест «рад видеть тебя, приятель» руками и лицом, чтобы спросить меня, будет ли парень счастлив, когда я его найду. Я сделал грустное лицо, показывая, что он не будет. Макс снова посмотрел на руки. Я пожал плечами, чтобы показать, что, возможно, он был прав, или будет прав, когда все это произойдет.
Я обхватил себя за локти, как будто качал ребенка, и скрестил руки – у Мамы Вонг что-нибудь для меня? Макс взял воображаемый телефон, заговорил в него, прикоснулся пальцем ко лбу, как будто он делал мысленную пометку, чтобы что-то вспомнить. Ага, мне звонили к маме, кто-то очень настойчивый. Окей.
Я застегнул пальто, чтобы показать Максу, что уезжаю, и он вышел посмотреть, что вокруг никого нет. Макс является добросовестным воином – ему не нужен бой, чтобы доказать, что он есть. Многим клоунам, которые проводят половину своего времени, пуская слюни на «уважение», следовало бы видеть, как остальной мир относится к Максу.
Когда я вышел из гаража, Макс жестикулировал, что я должен сообщить ему, если станет трудно. И в его жесте таилось убеждение, что почти все было слишком трудно для меня сделать в одиночку.
Глава 17
Приезд к Маме прошел легко. Плимут работал гладко, как турбина. Я проверил магнитофон, спрятанный внутри приборной панели, чтобы убедиться, что он работает, а затем переключился на кассетную музыку. Версия Чарли Масселуайта, «Незнакомец в чужой стране» лилась на меня из четырех колонок. Он когда-то был перфекционистом, но он оставил свои старания где-то в Чикаго дюжину лет назад, я не слушаю никакие его последние вещи. Жаль, что Вы не можете сохранить лучшие проявления людей в записи, как музыку. Это не имело бы значения в моем случае, хотя у меня еще будет шанс, я надеюсь.
Я припарковался рядом с мусорным контейнером в переулке мамы Вонг. Там совершенно законно парковаться, но так никто не делает. Там что-то написано на стене, на китайском, благодаря Максу Тихому. Я не знаю, что это значит, но там никто не парковался. Я дважды постучал в стальную дверь в задней части ресторана, услышал, как глазок откинулся, и один из предполагаемых поваров мамы впустил меня. Мама сидела за своим крошечным черно-лакированным столом, пила чай и писала в своей книге. Я думаю, что многие люди хотели бы взглянуть на эту книгу, но я думаю, что многие хотели бы быть богатыми, счастливыми, успешными, известными, здоровыми и в безопасности. У них примерно такой же шанс. Мама встретила меня своим обычным сочетанием тонкости и вежливости Дальнего Востока.
- Берк, зачем ты надел эту дурацкую шляпу?
- Это маскировка, Мама. Я работаю над делом.
- Не очень хорошая маскировка, Берк. Ты по-прежнему выглядишь как европеец.
Мама любит делать вид, что все европейцы выглядят, как она.
- Макс сказал, что мне звонили?
- Берк, ты единственный, кто может поговорить с Максом, кроме меня. Макс, как ты. Макс сказал, что ты человек чести. Почему он так сказал?
- Кто знает, почему Макс что-то говорит?
(То есть, это между Максом и мной—он может работать на вас, но мы с ним - отдельная вещь. Мама знает это, но никогда не перестает допытываться. Она думает, что все секреты опасны, кроме ее собственных.)
- Берк, это телефонный звонок от одного и того же человека. Джеймс, он говорит. Говорила я тебе раньше, этот человек нехороший, ясно?
- Что он сказал на этот раз?
- Он сказал, что мне лучше сказать тебе позвонить ему. Что это хорошие деньги для тебя, и ты озлишься на меня, если я не скажу тебе.
- Он напугал тебя, Мама?
- О да, я очень напугана. Ведь так много людей убито по телефону, верно?
(Это означает: номер телефона, который я даю людям, звонит в мамином ресторане, но фактически телефон расположен в задней части склада, с отключенным звонком. Он подключается к переадресации, которая передает сигнал к телефону на свалке в Короне, где другой переадресатор подхватывает его и отправляет его на телефон на кухне. Подкуп сотрудника телефонной компании в конечном итоге даст вам адрес склада, но это все, чего вы добьетесь. И идти туда, угрожать Маме Вонг было бы смертельно.)
- Он оставил номер, мама?
- Тот же номер, что и в прошлый раз. Он сказал ты можешь позвонить между шестью и семью вечера.
- Окей. Что-нибудь еще?
- Нет, ничего. Хочешь поесть, например, горячий-и-кислый суп?
- Ты его уже приготовила?
- Он всегда готов, всегда готовится на плите. Повар добавляет всякое в течение дня, но суп все тот же, да?
Я кивнул и присел на один из передних столиков. Место не откроется еще пару часов, и шторы были задернуты на окнах. Один из поваров вышел с большой миской супа и немного жесткой лапшой. Я взял «Дейли ньюс» и, «Прямой провод» - рабочую версию «Дэйли скачек». Это был идеальный завтрак: сидеть там с горячим супом и газетами. Тихо, спокойно, безопасно. Я не мог сосредоточиться на скачках, поэтому я позволил своему разуму отвлечься и медленно закончил суп. Если этот Джеймс что-то задумал в Африке, это должны были быть алмазы, слоновая кость или солдаты. Связь с Уилсоном? Нет, Уилсон не мог знать, что я его ищу. Кроме того, Джеймс звонил Маме еще до того, как я взялся за дело Флад. Не сходилось.
Я убрал со стола и достал пачку сигарет, расположив десять из них звездой фильтрами в центр, затем смотрел глубоко в центр, пока сигареты не исчезли и некоторое время бродил в пустоте своего сознания. Ничего не пришло. Щепки мыслей лизали мозг, но ничего не вспыхнуло, придется подождать, пока ответ придет. Я уже и так слишком много рисковал из-за Флад.
Я встал, вернул все сигареты, одну сунул в рот, и вышел на кухню с тарелками.
- Увидимся позже, мама.
- Берк, когда ты позвонишь этому человеку по телефону, ты встретишься с ним на складе, а не в офисе, хорошо?
- Мама, я не собираюсь ему звонить. Мне сейчас не нужна работа. У меня уже есть дело.
- Встретишься с ним на складе, хорошо? С Максом, хорошо?
- Откуда ты знаешь, что я собираюсь встретиться с ним, Мама?
Мама просто улыбнулась:
- Я знаю. – И вернулась к своей бухгалтерии.
Я вышел в переулок, завел машину и направился в библиотеку, чтобы встретиться с Флад.
Глава 18
Когда я добрался до Брайант-парка, было около девяти тридцати. Эта небольшая парковая зона за публичной библиотекой была призвана способствовать культурному наслаждению граждан окружающей их средой. Может быть, когда-то так и было, но теперь это уличный рынок героина, кокаина, гашиша, таблеток, ножей, пистолетов — всего, что вам может понадобиться, чтобы уничтожить себя или кого-то еще. Тут все поделено на отделы, как в супермаркете, - если вы хотите заняться сексом с несовершеннолетними беглецами из Бостона или Филадельфии, или купить девятилетнего мальчика на ночь, нужно пройти несколько кварталов в сторону запада.
Когда я впервые туда попал, там было не очень людно. Реальные сделки происходят в обед. Но хищники и добыча уже творят свой танец: бабы прогуливались, увешанные золотом и размахивая сумками; дельцы толкались, проворачивая свои делишки; новички-бандиты, которые никогда не знали обычной работы, терялись в толпе, как стервятники на кладбище; маленькие группы детей шли на порно-фильм на Таймс-сквер; какой-то старый псих кормил голубей, толстеющих от раскиданной всюду нездоровой пищи, так, что они не могли уже летать; бомжиха искала место, чтобы отдохнуть несколько минут, прежде чем она побредет дальше.
Я внимательно осмотрелся. Тут не было настоящих охотников (например, кого-то, кто изнемогает без дозы и ищет продавца). Я сел на скамейку, закурил. Как всегда, я пришел раньше. Бывает, если ты опоздаешь на одну из таких встреч, ты с нее не уйдешь.
Я курил, наблюдая за людьми снующими вокруг скамейки. Наконец, я увидел, что Про приближается. Он старательно пробирался через сгустки людей, время от времени останавливался, чтобы обменяться с кем-то несколькими словами, но неуклонно двигался в моем направлении. Не то что бы карлик, он был, примерно, ростом четыре с половиной фута, даже с гигантским афро, который выстреливал из его черепа, как будто Про получил разряд электричества. Может быть, сорока лет, может, шестидесяти. Никто не знает точно. А вот он много знает о людях. Некоторые говорили, что «Про» это от «профессор», другие, что это означает «пророк».
Сегодня он был в длинном кашемировом пальто, которое, наверно, носил парень, который пришел в нем в «Братья Брукс» и был достаточно глуп, чтобы повесить его на ресторанную вешалку, оно развевалось за Про, как мантия короля. Про говорит, как на улицах или как будто небожитель, в зависимости от настроения:
- Сегодня семь-двадцать семь. Это чистая правда, и это не каламбур.
- Как идут дела, Про?
- Ты слышишь слово, Берк? Число сегодня должно быть семь-двадцать семь.
- Почему? – спросил я, глядя перед собой. Про стоял сбоку, не закрывая мне обзор. Независимо от того, как он говорил, он всегда знал, что делать.
- Не то, что ты думаешь, Берк. Не то, что ты думаешь. Не самолет семь-двадцать семь, а роковая мечта в обратном направлении.
- Да уж, это имеет смысл.
- Не смейся над этим словом, Берк. Прошлой ночью мне снились карты и смерть. Не карты Таро -карты игрока. Знаешь про Руку мертвеца?
- Тузы и восьмерки?
- Вот правда. Тузы и восьмерки. А смерть означает время, а время означает надежду, а надежда -отвергает смерть, не так ли?
- Время тратится без всякой надежды, когда ты все это несешь, Про.
Про не любит, когда его слова воспринимают, как чепуху.
- С кем ты разговариваешь, болван? С туристом? Выслушай то, что я должен сказать, прежде чем ты уйдешь.
- Ладно, Про, жги, - сказал я ему. В любом случае этого не избежать. Мелкий Про выпрямился.
- Посмотри в лицо часам в своем сознании, Берк - на обратной стороне один это семь, а на другой стороне восемь - это два. Число Смерти один-восемь-один, поэтому число Жизни должно быть семь-двадцать семь. И сегодня это Жизнь.
- И откуда ты это знаешь?
- У каждого человека есть пожизненное предназначение, брат. Я знаю, потому что знаю. Я такое чувствую. Когда я появился, ты слушал песню в своем сознании.
- Да? Какую песню?
- Песню тузов и восьмерок.
- Я слушал дождь в своем сердце.
- Слима Харпо?
- Его самого.
- А некоторые издеваются над словами Пророка! Я знаю, что вижу, и что я вижу, другие не знают. Сыграй сегодня семь-двадцать семь, Берк, и станешь богатым на следующей неделе.
Я достал пятерку, стукнул его по ладони. Деньги исчезли.
- Ты можешь рассчитывать на меня, Берк. Ибо написано: тех, на кого нельзя рассчитывать, нельзя и учитывать. Я придержу деньги, пока мы не встретимся снова.
- Может быть, в лучшем месте, - сказал я, слегка склонив голову.
Про ничего не сказал, просто стоял там, нюхая воздух, словно мы были в тюремном дворе. А потом раздалось:
- Ты работаешь?
- Просто жду, когда библиотека откроется, чтобы я мог провести юридическое исследование для клиента.
- Как Макс?
- Так же.
- Я слышал твое имя пару дней назад.
- Где?
- В пабе, недалеко от Геральд-сквер—двое мужчин, один с громким голосом и красным лицом, другой, лучше одетый, тихий. Я не все понял, что они сказали, но они говорили по-британски.
- Британски? Ты имеешь в виду по-английски?
- Нет, Берк. По-британски, но не совсем так. Как если бы они говорили с британским акцентом или типа того.
- Крутые парни?
- Громкий, может быть, но только если ты позволишь ему. Не городские.
- Что они сказали?
- Просто, что ты был милым с ними, и что они должны были встретиться с тобой, провернуть какое-то дело.
- Как ты подобрался так близко?
- Я был на своей тележке. - Он имел в виду плоский кусок дерева на колесиках. Если он встанет на колени и наденет длинное пальто, можно подумать, что у него нет ног. Так он выживает.
- Если ты снова столкнешься с ними, я хотел бы знать, где они живут, - сказал я, вручая ему еще купюру - десятку.
Про взял деньги, но на этот раз медленнее.
- Мне не нравятся эти люди, Берк. Может, тебе стоит держаться своих юридических исследований.
- Я думаю, это все одно и то же.
Про кивнул и положил руку на лоб, как будто получил сообщение. И он выдал:
- Если есть причина, есть для этого и пора, - сказал он и обратно слился с толпой.
Я проследил, как он исчез, проверил обе стороны улицы и пошел к месту встречи с Флад.
Глава 19
Флад стояла именно там, где должна была, прямо в дверях, охраняемых каменными львами. Она прислонилась спиной к стене, на одном плече сумочка, правой рукой она держала левое запястье. Она была одета в свободный пиджак и водолазку, светло-серую сейчас, в просторных штанах, расширяющихся внизу, так, что я даже обувь не видел. Ее волосы были уложены в шиньон на макушке, но это не делало ее выше.
Она не видела меня, и я какое-то время наблюдал за ней. Я до сих пор не понял, как она дышала, не двигая грудью. Флад, не отрываясь, смотрела на дверь, из которой я должен был появиться. Люди обходили ее, но она не шевелилась. Какой-то человек, похожий на профессора, с открытой книгой в одной руке остановился и что-то ей сказал. С тем же успехом он мог бы говорить с одним из каменных львов перед входом - ее большие темные глаза даже не моргали. Профессор нарочито пожал плечами и двинулся дальше.
Я вошел в дверь, и Флад заметила меня, но осталась там, где стояла.
- Хорошая маскировка, Флад - сказал я и попытался взять ее за руку. Она высвободилась, но поднялась на цыпочки и быстро поцеловала меня в щеку, чтобы показать, что она меня не отталкивает. Затем она убрала руку, так быстро, что я даже увидел след, улыбнулась, как маленькая девочка, которая только что сделала что-то умное, и снова протянула ее ко мне. У нее были маленькие, пухлые ладошки, чего, вообще не ожидаешь, после того, как увидишь, на что они способны.
Мы спустились по охраняемым львами ступеням, держась за руки, я был осторожен на ступеньках, а Флад подпрыгивала, как будто шла по ровной земле. Может, мы выглядели, как выпускник, который засиделся в школе и его подружка. Вообще, трудно сказать, как мы выглядели, но не думаю, что в нас можно было заподозрить эксперта по выживанию и ходячее оружие. Так что, возможно, маскировка была не так уж и плоха.
Было хорошо идти с Флад в солнечный день, поэтому мы полностью обошли квартал, просто на всякий случай, проверить, не интересуется ли кто нами больше, чем должен. Когда мы оказались в парке, я отпустил руку Флад, обнял ее за талию, прижал к себе, привлекая ее внимание. Она посмотрела на меня. Тихо, уголком рта, я сказал:
- Что у тебя в руке?
Флад посмотрела на меня, пожала плечами и разжала ладонь. Я не видел, чтобы она доставала что-то, но видимо, она как-то изловчилась - плоский кусок тусклого металла в форме пятиконечной звезды с отверстием посередине, размером примерно в полдоллара. Когда я потянулся к нему, он порезал мой палец так чисто, что я не почувствовал боли, пока не увидел кровь - проклятая штучка была ничем иным, как звездообразной бритвой. Флад вытащила ее из пальца, я наклонился, чтобы посмотреть рану, быстро высосал из нее часть крови и сплюнул.
- Зажми порез рукой и подержи несколько секунд, он перестанет кровоточить. Это просто порез. - Звезда снова исчезла где-то за поясом. Я снова сжал Флад, чтобы посмотреть, смогу ли я заставить ее тело хоть немного дернуться. Она развеселилась.
- Что это за хрень такая? – спросил я.
- Это сякен, метательная звезда. Инструмент защиты, когда противник находится вне досягаемости рук и ног.
- Ты умеешь бросать эту штуку? - К тому времени мы шли к одному из старых деревьев, которым каким-то образом удалось пережить долгую диету собачьей мочи, алкогольной рвоты и крови наркоманов, которыми по праву славился парк. Она слегка отвела плечи, и я услышал слабый свистящий шум, а затем тихий щелчок, словно раскрылся нож. Флад кивнула на дерево, и я увидел сякен, торчащий из коры. Мы подошли, и я попытался его вытащить, не порезавшись. Тщетно. Флад положила на него большой палец, толкнула сильно вправо, затем подняла руку и осторожно вытащила звездочку двумя пальцами. Сякен снова незаметно исчез. Я не знал, каким будет будущее Флад, но я был вполне уверен, что она никогда не станет забитой женой.
Мы шли по парку к машине. Я видел, как один из местных обитателей смотрел на сумочку Флад, и хотел дать ей пройтись одной, чтобы, по крайней мере, один жалкий похититель сумок нашел правосудие, но оно того не стоило. Вообще-то, я был бы не против, чтобы Флад шла впереди меня, просто чтобы понаблюдать за ее походкой.
Когда мы добрались до Плимута, я быстро проверил его, открыл дверь, и Флад скользнула внутрь первой. Мы поехали в сторону Ист-Сайд-драйв, к забегаловке Парк-и-лок, рядом с рекой. Я хотел подойти к зданию Дейли ньюс пешком. Я выключил двигатель, опустил стекло, закурил и стал ждать. Всегда приятно ждать. Большинству людей не хватает терпения, особенно когда они делают то, чего они, на самом деле, не хотят делать.
На парковке было тихо и темно, даже днем, и Флад, казалось, не торопилась. Она просто сидела тихо, наблюдала, как я курю, и, наконец, сказала:
- Ты сегодня без оружия, да?
Я отвернулся от окна. Она сидела нога на ногу, локоть на колене, подбородок на руке.
- Почему ты так говоришь?
- Человек ходит по-другому, когда он носит оружие. Он двигается по-другому. Всегда можно понять.
- Ты этому научилась в Японии?
- Да.
- Ну, они ошиблись. Я не хожу по-другому, я не двигаюсь по-другому.
- Берк, ты не носишь оружие.
- Я вооружен.
Она посмотрела на меня, улыбнулась и весело сказала
- Фигня.
Я оскорбленно посмотрел на нее.
- Хочешь обыскать меня?
Флад гортанно рассмеялась, сказала:
- Конечно, - и сунула руки в мою куртку, прошлась по бокам, по груди, по спину, обшарила пояс и спустилась к лодыжкам. Ничего. Она вскинула брови, похлопала меня по паху и сжала внутреннюю часть бедер. Снова к паху.
- Ты это имеешь в виду?
Я пытался выглядеть серьезно, поцеловал ее шрам и закурил. Флад надулась.
- Слушай, - сказал я, - эти люди в Японии знают не все. Я не пытаюсь их обесценить, но ты не проживешь долго, если будешь верить всему, что тебе говорит кто-то другой.
- Я до сих пор не вижу никакого оружия. - Флад постучала пальцами по моему колену, она терпеливо ждала ответа.
Я сжал правый кулак, поднял его к плечу, сильно согнул бицепс, вытащил лоскут на липучке внутри рукава на локте. Быстро опустил руку, как раз вовремя, чтобы поймать короткую металлическую трубку, когда она скользнула по моему рукаву через шелковую подкладку в раскрытую руку. Это было не так гладко, как Флад и ее звезда, но она открыла рот, как будто только что увидела магию. Она восхищенно захлопала в ладоши.
- Берк, что это такое?
- А на что это похоже?
- На большую помаду.
Я, держа трубку в руке, дал ей посмотреть внимательнее. Трубка из идеально обработанной стали, около двух с половиной дюймов в длину. Внутри был Магнум 357 калибра с разрывными пулями. Все, что нужно, это нажать на заднюю часть трубки, и пуля вылетает спереди. Крот не гарантировал точность на расстоянии более пяти футов, но он гарантировал, что это сработает. Флад потянулась к нему, но я дернулся от нее.
- Ты можешь разрядить его? Я хочу посмотреть, как он работает.
- Его нельзя разрядить. Как только пуля вылетит – все.
- Его нельзя перезарядить?
- Нет, он срабатывает, отрывает тебе кусок руки и все, что перед твоей рукой, и все рядом.
- Какая безумная штука.
- Ты только что обыскала меня. Ты нашла его?
- Звезда лучше.
- Для тебя. Нужно умение бросать эту чертову штуку. Все, что нужно для этого - это мужество нажать кнопку.
Она сидела некоторое время, очевидно, раздумывая над увиденным. Как будто она знала, что что-то не так, но не могла ухватиться за это. Я выкурил еще сигарету, пока она размышляла. Наконец, она заговорила.
- Это не хорошо. Это даже не похоже на пистолет. Ты не можешь наставить его на кого-то и заставить сделать что-нибудь. Это никого не испугает.
- Это не для того, чтобы кого-то пугать. Никто даже не должен этого видеть, тем более бояться. Это на всякий случай.
- На какой случай?
Настала моя очередь пожать плечами. Я снял куртку, положил трубку обратно внутрь, переклеил клапан на липучке, проверил его и надел куртку, подвигался, чтобы снова чувствовать себя удобно.
- Древняя философия охватывает все, по-твоему? Но люди эволюционировали с тех пор, как эти японцы пошли в горы, чтобы изучать искусство разбивания других людей на маленькие кусочки. У нас есть всевозможные уроды, которые ходят по этой планете, которых даже не существовало сто лет назад. Все это подходит для японцев, но не для меня. У тебя есть причина находиться здесь, но только некоторое время. Тогда ты вернешься туда, откуда пришла, и будешь делать то, что делала раньше. Я должен буду остаться здесь - это пожизненное заключение для меня. Так что не говори мне, как выглядит мужчина, когда носит пистолет - ты не знаешь, маленькая девочка. Ты можешь быть самой крутой девушкой на всей земле. Но в этой маленькой части земли, ты - мороженое для уродов.
Флад сошла с лица, только глаза пылали. Я не позволил этому остановить меня.
- Не вмешивайся, Флад. Я не пытаюсь быть твоим отцом. Если бы я был в гребаной Японии, искал кого-то, у меня бы, по крайней мере, хватило ума сначала найти переводчика, верно? У нас есть работа, и я не могу позволить тебе вести себя, как дура - ты все испортишь. И я потеряю деньги.
Флад горько сказала:
- В этом дело, на самом деле, да?
- А, поцелуй меня в задницу. - Я нервно бросил руку и открыл дверь, чтобы выйти. Рука Флад превратилась в крючок для захвата, и она втащила меня обратно, как будто я ничего не весил, и усадила меня обратно на сидение водителя.
Все еще держа лацкан моей куртки, она прижала свое квадратное личико прямо к моему, и прорычала:
- Может быть, позже, - и захихикала. Потом она наклонилась и поцеловала меня в губы. - Снова друзья, да?
- Я твой друг, - сказал я, - я просто не хочу…
Флад приложила палец к губам.
- Достаточно. Я слушаю тебя, ты - меня. Теперь, давай займемся делом.
Я кивнул головой. Мы оба вышли из машины и пошли в здание Дейли Ньюс.
Глава 20
Когда мы шли по сорок второй улице, я держал ладони в карманах. Флад взяла меня под руку левой рукой, оставив правую свободной. Есть что-то в этой улице, что заставляет вас думать, что какой-нибудь урод собирается выпрыгнуть из каждого переулка, даже когда вы на Ист-сайд. Теперь, когда мы прояснили правила, Флад решила спросить:
- Что мы там будем делать?
- Мы ничего не будем делать. Я иду внутрь, чтобы увидеть кое-кого, ты пройдешься по магазинам.
- Слушай, Берк…
- Флад, - устало сказал я, - Я не оставляю тебя в стороне. Этому парню нет смысла встречаться ради твоего личика, понятно? И, кроме того, тебе действительно нужна какая-то маскировка, если ты пойдешь со мной. Мы не знаем, что будет, когда ты встретишься с этим уродом Коброй. Вообще, не нужно, чтобы тебя видели.
- Мы собираемся найти его, Берк?
- Мы собираемся найти его, да. Конечно, если он все еще в городе. И, в конце концов, даже если и нет. Окей? Но ты должна расслабиться. Дай мне сделать то, что я умею, потом разберешься с ним.
Флад улыбнулась. Искренне и счастливо.
- Окей!
- Хорошо, послушай. Тебе нужно купить одежду и всякие штуки. У тебя есть деньги?
- Да, есть.
- Вот что тебе нужно. Хороший черный парик, средней длины, какой-то лосьон для мгновенного загара, любой, какой хочешь, золотая подводка для глаз и такие же тени для век, темная помада, самая темная, которую сможешь найти. Блузка с глубоким декольте или V-образным вырезом свитер, туфли на высоких каблуках, темные чулки или колготки, узкие яркие брюки, настолько узкие, в какие сможешь себя втиснуть. Да, и широкий пояс с пряжкой спереди. Возьми кепку или шляпу, чтобы парик лучше держался, ну, в цвет остальному.
- Забудь об этом.
- Флад, здесь нет никакого «забудь об этом». Мне казалось, ты говорила, что мы будем работать вместе.
- Где я буду работать, в массажном кабинете?
- Проститутки в массажных салонах не носят такой хлам, Флад, они носят прозрачные сорочки и пудру для тела.
- Вижу, ты настоящий эксперт в этом вопросе.
Я остановился, чтобы прикурить. Открыл рот, чтобы объяснить причины Флад, которая вдруг сказала:
- Ты слишком много куришь, и выбила бычок у меня изо рта. Она отвернулась, поэтому я не видел ее лицо. Мы оба остановились посреди квартала. Она ничего не говорила, просто смотрела в сторону от меня. Я был готов сдаться.
- Ты точно чертов ребенок.
Она резко обернулась, чтобы посмотреть на меня. Ее глаза блестели, словно в них стояли слезы.
- Я не ребенок. Но я не собираюсь просто слушаться. Ты должен объяснить мне, зачем.
- Флад, есть веская причина для каждой чертовой вещи, которую я сказал тебе купить. Но мы не должны бодаться из-за этого здесь, на улице, ясно? Я должен увидеть этого парня, чтобы все подготовить. Ты можешь сделать одно из трех: пойти и купить вещи и встретиться со мной в машине; пойти и ждать меня в машине, чтобы я мог, твою мать, убедить тебя их купить; или вернуться в землю Восходящего Солнца.
- Я могу найти его сама.
- Ты бы не смогла найти этого урода, даже если бы он был указан в желтых страницах.
Флад посмотрела на меня, протянула руку, ладонью вверх. Я дал ей запасной ключ от двери машины (он не работает для зажигания), сказал ей, как работает замок, она кивнула и ушла. Я вошел в здание и позвонил парню, которого хотел видеть, с таксофона на углу. Он был на месте. Я сказал ему, все, что хотел, по телефону - я ни за что не войду в офис новостей со всеми этими любопытными клоунами. Большинство молодых репортеров проводят все свои расследования по телефону, но есть несколько ветеранов, которые сфотографировали бы мое лицо и запомнили его навсегда. Я сказал парню, что встречусь с ним в его любимом ирландском баре через час, и повесил трубку.
Я набрал Маму и велел ей передать мистеру Джеймсу, что я позвоню ему вечером по номеру, который он оставил, если он не захочет его изменить. Затем я засел за сводки скачек, где-то полчаса изучал их, прежде чем позвонить Морису, чтобы поставить двадцатку на перспективную кобылу-рысака, которая мне приглянулась, просто чтобы он знал, что я в городе. Когда я вошел в ирландский бар, репортер уже сидел за столиком с папкой, полной новостей. Мне нравился этот малыш. Он окончил Гарвард, получил две степени магистра, зарабатывает пятьдесят тысяч в год, и говорит как дебил из рабочих кварталов с философским уклоном. Вероятно, это хорошо срабатывает на женщинах.
- Берк, вот то, что ты хотел. Что у тебя есть для меня?
- Сейчас ничего, малыш, - он ненавидит, когда его называют «малыш», - но я работаю над настоящим скандалом в здании суда.
- Да уж конечно.
- Я дал тебе часть постановления о собаке, верно?
- Пф, большое дело.
- Что ты имеешь в виду, твою мать, большое дело? Держу пари, ты хорошо поднялся на этой сентиментальной части расследования.
- Слушай, Берк, не дрочи меня. Ты хотел новости по теме, я достал тебе их. Я знаю, что тут есть какая-то история, поэтому все, о чем я прошу, это чтобы я знал о ней первым.
- Малыш, ты же знаешь, что я не разговариваю с журналистами?
Малыш кивнул, он думает, что я один из немногих ирландцев, которые прорвались через итальянские барьеры, и теперь состою в организованной преступности. Но самое близкое мое отношение к организованной преступности было на матче по борьбе - какой-то сумасшедший заплатил мне хорошие деньги, чтобы узнать кто на самом деле боец - Марвел в маске.
Я просмотрел новостные ленты, которые парень достал для меня. Мой человек был там, хорошо, все так, как я и думал—Мартин Х. Уилсон, арестован по обвинению в изнасиловании и содомии трех Пуэрто-Риканских детей. Больше ничего об этом. Затем Мартин Уилсон арестован по обвинению в изнасиловании, содомии и убийстве ребенка Сэди, судья просит внести залог в размере 100 000 долларов до предъявления обвинения. Затем позже, суд назначает слушание компетентной комиссии, после того, как адвокат Уилсона говорит, что он жертва отравления Агента Оранжа во Вьетнаме. Затем другие папки с новостями - я догадывался, почему Уилсон не в тюрьме, ожидал суда. А, вот еще: Илия Слокум, крупный дилер детской порнографии, был арестован в своем особняке в Ривердейле. Детектив из отдела полиции Бронкса шесть месяцев работал под прикрытием, чтобы взять его. Слокуму назначили залог 250 000 долларов, он утверждал, что его подставили враги. Слокум просит уменьшить залог, несколько известных граждан дают показания, как свидетели, дело все еще находится на рассмотрении.
Достаточно хорошо. Не было фотографии Уилсона, но я не ждал. Фотографии Дейли ньюс никогда никуда не годятся. Все, чего я действительно хотел, это данные. Я запомнил их, печально покачал головой и передал папки малышу.
- Ну, в любом случае, это долгая работа.
- Материал не годится?
- Ты дал мне то, о чем я просил, просто я ничего в нем не нашел, вот и все. Слушай, я все еще думаю, что должен тебе, хорошо?
Парнишка резко кивнул, залпом допил свое пиво и показал бармену, что ему нужно еще, когда я поднимался, чтобы уйти. Я сказал, что позвоню ему. Он пробормотал «благослови тебя Бог» и принялся за свое зелье. Я прошел четыре квартала на запад, поймал такси, сказал водителю ехать к зданию ООН, и вышел около сорок девятой улицы и первой Авеню. Затем я спустился к реке и пошел на юг к машине, где на переднем сиденье сидела Флад, читая газету.
Я сел, заметив пакеты, сложенные на заднем сиденье. Ну, пока, все хорошо. Флад смотрела на меня с нетерпением.
- Я объясню, когда мы доберемся до офиса, - сказал я, завел Плимут и поехал в центр города.
Глава 21
На пути по ФДР я понял, что делаю не так, как привык - я же не мог отвезти Флад обратно в офис, не показав ей слишком много. И я не был готов к этому.
- Флад, твоя студия занята сейчас?
- А что? - она, очевидно, так и будет враждебной, пока не получит хотя бы несколько ответов.
- Ну, я не могу привезти тебя в офис, не отключив собаку, и это может занять пару часов. Кроме того, я не хочу возиться с другими клиентами, пока мы не закончим это дело. Я просто хочу сосредоточиться на нашем.
- Там никого нет. У них занятия три раза в неделю: два раза вечером и один раз днем. Но почему мы не можем пойти к тебе?
- Я живу в отеле, и нельзя пройти мимо стойки регистрации, будучи незамеченными. Я не хочу, чтобы тебя кто-то видел, пока ты не переоденешься.
- Это не в твоем стиле, жить там, где нельзя пройти незамеченным мимо стойки регистрации.
- Это ни в чьем стиле. Вот почему я живу там.
Флад не удивилась, что я знаю, как добраться до ее дома. Я сказал ей подняться наверх и что я позвоню ей через несколько минут, чтобы узнать, не было ли кого-нибудь любопытного. Она не попыталась забрать пакеты с заднего сиденья, когда вышла из машины.
Я дал ей десять минут и позвонил. Безличный голос, едва узнаваемый, что это Флад, сообщил мне, что все было так, как раньше, и что я могу подняться, когда захочу.
Я принес пакеты, вызвал грузовой лифту и подождал, пока не услышал, что он начал громыхать внизу. Затем я вышел на улицу. Когда он опустился пустым, я нажал кнопку пару этажами выше студии Флад, сам пошел по лестнице. В подъезде было тихо, не считая шума лифта. Я подождал на этаже Флад, услышал, как лифт скрипит этажом выше и вошел в студию. Студия была пустая, как и в прошлый раз. Я прошел в комнатку Флад, где она сидела на полу в своей позе лотоса, ожидая меня. И моих объяснений.
Я надорвал пакеты—лосьон для загара, тени для век и подводка для глаз, блестящий черный парик, пара розовых гетр, черный свитер с V-образным вырезом пуловер, черный лакированный пояс, черные сетчатые колготки, и пара туфель на четырехдюймовых каблуках из черного кожзама. Дешевое барахло все, кроме парика. Флад молчала, наблюдая за мной.
- Хорошо, вот в чем дело. Ты не можешь изменить свое лицо, по-настоящему. Но тебя должны заметить некоторые. Ты оденешься так, и люди запомнят образ, а не лицо. Все, что они запомнят, это розовые штаны и, возможно, черные волосы. Кроме того, ты должна выглядеть сексуально и некомпетентно одновременно, потому что тебе нужно попросить кое-кого о помощи. Они не вспомнят того, чего не увидят.
- Берк, черт возьми, ты, вообще, о чем?
- Флад, ради всего святого, что с тобой не так? Тебя же воспитывали не в монастыре. Среднестатистический мужчина увидит, как ты рассекаешь по улице в этих штанах, и это все, что он запомнит. Что, черт возьми, так трудно понять?
- Мне все равно, знают ли люди, кто я или что я ищу.
- Да, это верно, тебе все равно. Либо ты возвращаешься в Японию, либо у тебя есть какой-то камикадзе план – ты делаешь, что задумала и тебе все равно, что произойдет после этого. Но это не для меня. Мне не все равно - я не хочу, чтобы люди искали меня. Если им придется искать тебя, Флад, и они свяжут нас, они будут искать и меня. Дошло? Сейчас в этой одежде ты выглядишь слишком странно.
Флад подняла розовые штаны.
- А это не странно?
Я попробовал снова.
- Флад, это не вопрос хорошего вкуса, ясно? Люди заметят тебя, несмотря ни на что, понимаешь? Но мужчина не сможет смотреть на твою грудь, которая трясется под свитером, и на твое лицо одновременно.
- Моя грудь не трясется, когда я иду.
- Флад, меня не волнует, если ты лучший специалист в мире единоборств, не волнует, если ты, твою мать, чудо-женщина. Ты наденешь этот свитер без лифчика, и твоя чертова грудь будет трястись.
- Берк, ты сумасшедший. Без лифчика в таком наряде? Я буду выглядеть, как дурацкая пародия на шлюху.
- Правильно понимаешь.
- Я не буду этого делать.
- Да хрен там, не будешь. Я пошел на несколько серьезных жертв, чтобы сделать эту работу, поэтому и ты можешь.
- Какие жертвы?
- Я сделал пластическую операцию.
- Ты что?
- Сделал пластическую операцию. Я говорю тебе правду.
- Ради этой работы.
- Чертовски верно. До того, как я пошел на эту работу, я был фотомоделью.
Флад пыталась изо всех сил не хихикать, но бросила эти попытки, попыталась успокоиться, но бросила и это и начала хохотать. Она смеялась, тыкая пальцем в мое лицо бывшей модели, и взрывалась от смеха. Наконец, она успокоилась, села рядом со мной и взяла розовые штаны.
- Берк, я буду выглядеть как толстуха в цирке, если я надену это.
- Ты будешь выглядеть прекрасно.
- Берк, я серьезно. Некоторые женщины могут носить эти вещи, но я не создана для этого. Мне потребовалось около пятнадцати минут, чтобы примерить их в магазине.
- О, ты их уже примеряла. - Флад посмотрела вниз, ничего не сказала. - Флад, ты тщеславная сука. Все это дерьмо об одежде, и это только потому, что ты думаешь, что выглядишь в ней нехорошо.
- Дело не только в этом.
- Так в чем же?
- Я не могу двигаться в них.
- Надень их и дай мне посмотреть, ладно?
Флад вскочила на ноги, сбросила пиджак, развязала пояс на талии и отошла в сторону, когда ее брюки упали на пол. Она расстегнула боди на промежности, стянула его и выхватила у меня розовые штаны одним движением. Это заняло около трех секунд. Затем она хмыкнула и с усилием пыталась натянуть штаны на бедра, все время бормоча проклятия в мою сторону, но она, наконец, натянула их на талию, это заняло у нее около пяти минут. Штаны выглядели, как новая розовая кожа. Она положила руки на бедра и посмотрела на меня:
- Видишь, что я имею в виду?
- Ты можешь наклониться?
- Наклониться? Я даже ходить не могу.
- Просто попробуй, хорошо?
Она повернулась и пошла от меня. Это была лучшая комбинация сексуальности и нелепости, которую я когда-либо видел. От лодыжек до бедер она была обтянута розовым металлом, а выше тело казалось персиковым желе, жестоко сопротивляющимся заточению. Флад резко развернулась.
- Берк, если я увижу хотя бы намек на улыбку на твоем уродливом лице, я отправлю тебя в больницу.
Мое лицо было застывшим, как стекло. К сожалению, и таким же прозрачным, и Флад сжала кулаки. Слава Богу, когда она добралась до меня, она сама смеялась. Она рассмеялась еще сильнее, когда я пытался помочь ей снять штаны. Она сжала ноги и прошла в ванную, вместе с остальным нарядом. Когда она вышла, она стояла на каблуках, была уже в парике и свитере. Даже пытаться смотреть на ее лицо при всей этой выпирающей плоти было невозможно, и я видел, что она тоже это понимала. За ее лицо можно было не беспокоиться. Она скакала по комнате, махая ногами.
- Я могу пинаться в этом наряде, но никаких высоких ударов, никаких размахов.
- Забудь об этом. Это не боевой наряд, Флад, это чертова маскировка, ясно?
- Что, если мне нужно будет кого-то ударить?
- Сначала сними штаны.
Флад посмотрела на меня и начала скатывать штаны по бедрам вниз. Когда она их почти сняла, я уже знал, что она не собирается меня бить.
Глава 22
Когда я проснулся, через пару часов, Флад все еще была, похоже, под кайфом. Я хотел бы спать так - может быть, это потому, что ее совесть была так чиста. У нас еще оставалось немного времени, поэтому я достал сигареты и сел у большого окна, глядя вниз, на улицу. Я держал сигарету под подоконником и выдувал дым вниз, на случай, если снаружи был какой-то урод, ищущий крошечный красный огонек в темноте, который означал зеленый свет, вместо красного. Мне все еще нужно было придумать план, который мог бы утолить жажду крови Флад и держал бы правительство подальше от меня. Но пока в голову ничего не приходило.
Звуки душа вырвали меня из мыслей, я подождал, когда Флад выйдет. Она вышла, обернутая в большое пушистое белое полотенце и прошла мимо меня в большую комнату, где я курил. Я пошел за ней и смотрел, как она сбросила полотенце, подошла голышом к зеркальной стене и начала тренироваться - сложные ката с круговыми ударами, блоки-удары, ножом и кулаком. Ката -это упражнение из боевых искусств: некоторые японские стили используют их, чтобы претендовать на более высокие степени, типа, черного пояса, некоторые используют их, как стилизованную практику. Когда любитель делает ката, он выглядит, как робот-паралитик, но то, как это делала Флад - выглядело танцем смерти. Я наблюдал за ней тихо, не двигаясь. Единственным шумом были случайно громкие ее выдохи через нос.
Ката Флад окаймлял белый пар. Она закончила, приземлившись в шпагат, которому позавидовала бы любая чирлидерша и осталась неподвижной на полу, концентрируясь на чем-то. Затем она посмотрела на меня:
- Можешь бросить мне те штаны, которые я купила?
Я прошел в ее комнату и вынес ей штаны. Флад надела их, ее тело блестело от пота, поэтому их все еще было трудно натягивать. Но на этот раз это не выглядело забавно. Она застегнула их, подошла к стене и сняла пару тяжелых кожаных перчаток, вроде бейсбольных. Она бросила их мне. Я понял, что она хотела, чтобы я снял ботинки и вышел на пол спортзала. Присев, я поднял перчатки, одну на уровень колена, другую на уровень плеча.
Флад подошла ко мне, слегка поклонилась. Я кивнул, что готов. Она шла маленькими, легкими шагами, потом поднялась на цыпочки и повернулась, как кошка и внезапно выбросила левую ногу в мое правое колено. Она попала в открытую перчатку сильным ударом, повернулась на правой ноге, выбросила левую и ударила по перчатке у плеча. Но ничего не вышло – лосины сковывали ноги у промежности и она упала, сразу откатываясь в сторону, группируясь.
Я знал, что она собирается сказать.
- Это нехорошо. Я не могу быстро двигаться и не могу ударить выше колена. Мы должны найти что-то другое.
- Хорошо, Флад, я не хочу, чтобы ты чувствовала себя беспомощной.
- Это не шутка.
- Без одежды тебе нормально драться, а вот…
- Мне пришлось долго тренироваться, пока я смогла принять это. Мы все должны так практиковаться, чтобы не думать о себе, а только о задаче.
- Так ты когда-нибудь училась драться в одежде?
- Берк, послушай меня. Я умею сражаться, ты знаешь, да? По крайней мере, я умею защищаться. Но меня не должно ничего стеснять или я не смогу развить силу.
- Так что, когда ты дралась с этим уродом Коброй. . .
- Да.
- Флад, я не обещаю, что это закончится так же.
- Ты просто найди его для меня.
Я вернулся к окну и сел на пол, закурил. Флад упала рядом, села в позу лотоса и затихла на какое-то время. Может, просто составила мне компанию, возможно, сама о чем-то думала. Она ни хрена не понимала.
- Флад,- спросил я, - ты знаешь, как драться с собакой?
- Я никогда не пробовала.
- Есть только один секрет, ясно? Когда она кусает тебя – а она укусит тебя – нужно сунуть то, что она кусает ей в рот так глубоко и так сильно, как можешь.
- И?
- А затем используешь все, чтобы справиться с ней.
- Так?
- Таким образом, собака ожидает, что ты будешь делать только одно – уберешься от нее подальше. Она охотник, и именно так должна себя вести жертва. Паниковать и бежать.
- Так?
- Нет такого понятия, как честный бой с собакой.
- Уилсон не собака.
- Ты знаешь, кто он такой, Флад?
- Нет.
- Ну, я знаю. Так что ты поступай по-моему - слушай меня.
Глаза Флада сузились, но она расслабилась, и уже спокойно заговорила,
- Есть правильный путь, всегда есть правильный способ сделать что-нибудь.
- Есть правильный способ насиловать маленьких детей?
- Берк! Ты понимаешь, о чем я.
- Да, я знаю, что ты имеешь в виду - и тебе не повезло, малыш. Единственный способ сделать что-нибудь - это сделать так, чтобы потом выбраться без последствий.
- А если я не соглашусь?
- Тогда ты будешь делать это одна.
Глаза Флад вперились мне в лицо, пытаясь понять, шучу ли я. Но не было и намека на это. Я даже не знал, зачем я зашел так далеко, но я не собирался выходить за свои рамки. Единственная игра, в которую я играю, это где победа означает, что вы продолжаете играть. Она улыбнулась.
- Ты не такой уж крутой, Берк.
- Выносливость бьет силу. Разве они не научили тебя этому в Японии?
Она задумалась об этом на минуту, а затем на ее губах мелькнула прекрасная, идеальная улыбка. – Как думаешь, бывают лосины из эластичной ткани?
- Я не знаю. Почему бы тебе не проверить это рано утром, перед тем, как идти в суд?
- Мы идем в суд?
- Не я, только ты. Мне есть чем заняться самостоятельно, и кроме того, я не люблю ходить туда днем.
Я лег на пол, положил руки за голову, и лежал, пуская кольца дыма в потолок. Флад оперлась на локоть и потерла мне щеку костяшками пальцев. Я рассказал ей, как искать номера дел в здании уголовного суда. Тут было тихо и спокойно, но около шести мне нужно было сделать звонок. Я поцеловал Флад на прощание, взял свои вещи, затем поднялся по лестнице на крышу, откуда проверил улицу. Ничего. Я вызвал лифт и спустился по лестнице, как только услышал, что он едет.
Машина была в том же виде, в каком я ее оставил. Должно быть, довольно спокойный район – два раза никто не покушался на машину.
Был почти вечер, и я хотел все проверить, прежде чем звонить этому типу, Джеймсу, поэтому я остановился у таксофона на Четырнадцатой улице, чтобы забронировать ночной развоз на себя. У меня есть такая договоренность с диспетчером - я звоню ему, он дает мне заказы на такси всю ночную смену, но я должен работать до утра. Я оставляю все, что зарабатываю за вечер по счетчику, а он получает сотню баксов. У меня есть поддельная лицензия на развоз, на имя Хуана Родригеса (он еще у меня работает на свалке Корона), я держу ее за ложной стенкой в задней части бардачка Плимута.
Чтобы получить лицензию в Нью-Йорке нужно оставить отпечатки пальцев. Доплатите еще пятьдесят баксов, и можете принести свою собственную карту отпечатков пальцев, уже оформленную для инспекторов. У меня есть пара десятков карт, с отпечатками пальцев, но без имен или какой-либо информации о них. Я не знаю настоящих имен ни одного из парней, чьи это отпечатки, но я знаю, что копы будут чертовски долго допрашивать любого из них.
Старик, который работает ночным сторожем в городском морге, рассказал мне, как копы иногда берут от печатки пальцев с мертвого тела, пока оно еще свежее, чтобы провести опознание. Он показал мне, как это делается. Я достал пустые карточки достаточно легко, а потом ждал несколько недель, и старик позволил мне сделать несколько десятков отпечатков с трупа, который въехал в мясной ларек как-то ночью. Неприятная авария - парень остался без головы, но его пальцы были в отличной форме.
Водить такси в Нью-Йорке-это еще одна отличная штука, чтобы оставаться невидимым. Вы можете ездить по одному и тому же кварталу дюжину раз, и даже местные ухари не взглянут на тебя дважды. Копы делают то же самое на своих нефирменных автомобилях - единственная проблема в том, что их профсоюз не позволяет им работать в одиночку, поэтому, когда вы видите двух парней на переднем сиденье такси, то сразу понятно, что это копы. Очень нелепо.
Я проехал мимо Мамы, чтобы проверить ее витрину. Обычно на витрине представлены три красивых гобелена драконов - красный, белый и синий. Сегодня вечером белый пропал - копы под прикрытием внутри. Если синий исчезнет, это будет означать, что внутри полиция в форме. Я проехал мимо, как и собирался. Я мог бы войти внутрь, поскольку только красный дракон, стоящий один, означал опасность, но мне нужно было найти Макса, а его там не было, по крайней мере, не наверху с клиентами. Когда Макс хотел уйти, он спускался в подвал, ниже обычного складского помещения. Там темным-темно и мертвая тишина. Я был там однажды, когда два копа пришли искать его. Молодой полицейский хотел пойти туда за ним, но у его партнера было больше мозгов. Он только сказал Маме попросить Макса заехать в участок, потому что они хотели поговорить с ним. Спускаться в тот подвал после того, как туда ушел Макс примерно так же разумно, как пить цианид, и имеет такой же эффект.
Я въехал на склад с выключенными фарами, опустил окно, зажег сигарету и стал ждать. Было тихо, так тихо, что я услышал тихое движение воздуха, прежде чем услышал мягкий стук на крыше автомобиля. Я смотрел прямо вперед через лобовое стекло, пока не увидел, как рука прижимается к стеклу, пальцами вниз. Я говорил Максу, что однажды он сломает свою дурацкую шею, прыгая с балкона второго этажа на крышу автомобилей. Он считал, что это весело.
Мы вошли в заднюю комнату, и я указал на один из стульев, а затем развел руки, чтобы спросить: «хорошо?»
Он кивнул, это означало, что он будет там ждать меня. Он знал, что я объясню, когда вернусь.
Я пошел в подвал склада. Единственный свет от рассеянных лучей уличных огней через одно из грязных узких окон освещал здание склада, но и он был достаточно ярким, поэтому я смог найти входную дверь за кучей заброшенных корабельных поддонов. Внутри одного из поддонов находился покрытый резиной телефон с двумя проводами, оканчивающимися крокодилом и набором ключей. Один из ключей впустил меня в другой подвал, чуть дальше по переулку, а второй был подключен к телефону офисного здания на углу. Это было безопасно - коллектив восточных архитекторов, занимавших это место в дневное время, никогда не работал ночью. Я проверил часы. Еще три или четыре минуты, до звонка Джеймсу. Я открыл телефонную распределительную коробку, подключил телефонную трубку, проверил, есть ли кто-то еще на линии, услышал сигнал и стал ждать. За пятнадцать секунд до шести я набрал номер, который Джеймс дал Маме. Ответили после первого гудка.
- Мистер Джеймс на проводе.
- Это Берк.
- Одну минуту, пожалуйста. - Я должен был думать, что звоню в офис. Джеймс подошел, раздался другой голос, так что, по крайней мере, два человека было в игре. - Берк. Я пытался связаться с тобой. Тебя трудно поймать.
- Почему ты просто не зашел ко мне домой, приятель?
- Я не знаю, где ты живешь.
- Это верно, не знаешь. Чего ты хочешь?
- У меня есть дело для тебя. Как раз по твоей теме. За это хорошо платят. Мы можем встретиться?
- Ты знаешь кого-то, кого я знаю?
- Я не хочу произносить имена по телефону. Но, допустим, я знаю твою репутацию и предложу тебе то, что ты хотел бы сделать.
- Я так не думаю.
- Я так думаю, - его голос стал, как он считал, жестким и властным, это значило, что он будет постоянной болью в заднице и станет проблемой. Лучше было встретиться с ним один раз и покончить с этим.
- Хорошо, приятель. Сегодня подойдет?
- Сегодня подойдет. Просто скажи мне, где.
- Я отправлю за тобой такси. Водитель привезет тебя ко мне.
- Это не обязательно.
- Да, обязательно.
Он замолчал, как он ему казалось, где-то на минуту, не то, чтобы ему было о чем думать. Он, вероятно, собирался сказать мне отправить водителя в какой-нибудь шикарный отель, и он будет стоять перед ним, как будто поселился там. Пришло время показать ему, что мы не собираемся тратить вечер на глупости.
- Смотри, вот как все будет. Такси приедет в десять часов. Ты и твой друг просто садитесь на заднее сиденье, ничего не говорите. Такси будет гореть, как занятое, и он мигнет тебе дважды, когда подъедет к тебе. Просто садись внутрь, и тебя привезут ко мне. Ты выходишь, когда такси остановится, ждешь на углу, а я заберу тебя и отвезу к месту встречи.
- Это звучит немного сложно.
- Смирись.
Еще одна короткая пауза. Затем раздалось:
- Ладно, Берк, скажи своему таксисту встретиться с нами на…
- Не думай об этом. Таксист будет на том же углу, где ты стоишь сейчас. И не трать свое время, пытаясь поговорить с ним, он не скажет ни слова. Да или нет?
Тишина, приглушенный разговор. А затем:
- Да, мы… - я отцепил крокодила, завершая разговор. Если их не будет на углу рядом с таксофоном, когда такси туда подъедет, дела не будет. Я вернулся так, как приехал, положил на место оборудование и ключи, и направился к Максу на склад.
Когда я положил лицензию на стол перед Максом, его лицо расплылось в радостной улыбке, он любил ездить на такси. Я достал бумагу и маркер, показал ему угол, где он заберет двух клоунов, и объяснил, что он должен привезти их в этот район. Он кивнул, и я изобразил, что он должен привести их в дальний угол, развернуться, спрятать такси в задней части склада, а затем вернуться и проводить их внутрь.
Макс провел по своему лицу, пожал плечами и широко раздвинул ладони, спрашивая меня, не узнают ли они его водителем такси, когда он поведет их внутрь. Я поднял палец, встал и подошел к большому сундуку, где мы хранили наши принадлежности - шляпы, парики, ложные бороды, грим для лица, все такое. Макс был на седьмом небе. Это идеально – он не только будет водить такси, но и замаскируется. Мы вынесли зеркало из ванной и попробовали несколько разных версий лица Макса. Его фаворитом были усы Сапата, которые вместе с зеркальными очками и толстой сигарой во рту сделали его неузнаваемым. Я добавил крутой берет лихого розового оттенка. Макс был не в восторге от цвета, но он улыбнулся при виде головного убора, без сомнения, вспоминая неудачливого грабителя, который пожертвовал берет для нашей коллекции одной темной ночью прошлым летом.
Мы нашли Максу старую армейскую куртку и подходящие военные сапоги, очень удобные для вождения. Все шло хорошо, пока я не достал перчатки - Макс никогда не носил перчатки даже в лютую зиму. Но его руки были более узнаваемы, чем у большинства людей. Я не знал, насколько наблюдательны эти ребята, но я не мог рисковать.
Макс хлопнул перчатками вниз по столу, это жест полного отказа. Я сгреб перчатки одной рукой и потряс кулаком другой, приказав ему надеть чертовы перчатки, или я разобью ему лицо. Он тихо рассмеялся. Затем он слегка коснулся двумя пальцами правой руки лба и сердца и раскрыл передо мной ладони. Это извинение, но не за отказ надеть перчатки, а за то, что смеялся надо мной. Макс считает меня более чувствительным, чем я есть. По крайней мере, я думаю, что это так.
Мы пошли осматривать такси. Это была незаметная машина, разбитый старый Додж с сотнями тысяч миль без техобслуживания. Багажник, как и ожидалось, был пуст, так как владельцы такси не хотели, чтобы водители продали запасную шину и потом утверждали, что она была украдена. Мы расстелили тяжелое одеяло на пол багажника, проверили, чтобы убедиться, что выхлопная система в порядке, и Макс пробил несколько крошечных отверстий в крышке багажника ножом для колки льда. Я буду завернут в мягкое полотно для холодильников, пока буду ехать в багажнике, такое используют для работы в мясных шкафах. Это, плюс одеяло, позволит мне не переломать кости, когда Макс захлопнет крышку.
В то время как Макс закончил проверять кабину, я достал гигантский портативный магнитофон (пожертвование другого грабителя) и запас кассет для Макса, чтобы он слушал музыку, пока едет. Было чуть больше восьми, когда мы закончили, поэтому я вставил кассету Джуди Хенск в плеер, и Макс и я продолжили играть в нашу игру - джин . Мы договорились играть до тех пор, пока один из нас не выиграет миллион долларов у другого. Мы играли почти десять лет, и у Макса были все записи с нашей первой игры на могилах до игры на прошлой неделе. Я был на семьдесят баксов впереди. Мы сидели там, играли в джин, курили - я слушал музыку, Макс чувствовал басы телом. Было приятно сидеть в клубе, где мне всегда были рады. Думаю, Макс чувствовал то же самое, хотя мы никогда об этом не говорили.
Глава 23
Только пробило девять, мы сели в такси и выехали, я за рулем и Макс рядом. Такси поставили в мой гараж. Макс остался, я поднялся наверх, выпустил Пэнси и дал ей поесть. Потом я залез в багажник, а Макс сел за руль. Я ни за что не позволю этим людям увидеть мое лицо, пока не буду уверен, что все идет, как положено. Если на углу будут копы, Макс просто проедет мимо. Мы поехали к месту, где договорились их подобрать, возле тридцать четвертой улицы. Макс любил гонять на машинах, но вел себя прилично, когда был за рулем такси. Такси были слишком расхлябаны для него – они не отзывались на малейшее прикосновение. Плимут – другое дело, каждый раз, когда я позволял ему водить этого зверя, он счастливо отрывал куски от тротуара, дрифтуя на поворотах, выжимая 125 на Вест-сайдском шоссе и обычно ездил так, как будто город был гигантскими гонками на выживание. Многие таксисты водят как маньяки, но у них есть цель – заработать деньги. Максу не было дела до денег.
Я чувствовал, как мы едем по лицам и мог сказать, где мы, по звукам и запахам. Я лежал внутри, завернутый в одеяло, похожий на мусор в грязном рефрижераторе. Если кто-то откроет багажник, ему понадобится несколько секунд, чтобы понять, что внутри живой человек. К тому времени у них уже посыплются искры, если не звезды, из глаз. Мы проверили свет в багажнике, удостоверившись, что он не работает.
Такси плавно затормозило, двигатель резко взревел один – два раза. Это означало, что мы приехали на несколько минут раньше и Макс не хотел поворачивать, пока не наступит точное время. Окей. Мы снова двинулись, повернули за угол, прижались вправо и начали медленно останавливаться. Макс уже мигал светом, как мы и договаривались. Я слышал, как кто-то сказал: «вот они» и к такси подошли люди. Задняя дверь открылась и чей-то голос спросил:
– Ты от Берка? – такси дернулось, когда Макс нажал на газ – тело одного из пассажиров откинулось назад на сиденье и такси понеслось вперед, на Вест-сайдское шоссе.
Один начал что-то говорить, но вскоре замолк, так как вопли и крики заглушало современное диско из кабины Макса. Никто не мог увидеть Макса, свет в салоне не включился, когда они открыли дверцу, Макс зажег дальний свет, чтобы его не рассмотрели через лобовое стекло, а защитный экран из оргстекла между водителем и пассажиром был черным от многолетнего никотина и грязи.
Макс проехал центр города, вероятно, игнорируя несколько красных светофоров, судя по тому, как пассажиры периодически долбили в стекло и что мы ехали без остановок. Когда Макс подъехал к подземному переходу на Дивижн стрит, он остановился. На заднем сидении было тихо, Макс выключил музыку и пассажиры поняли, что приехали. Они вышли и такси уехало, раньше, чем успела закрыться задняя дверца. Мы оказались вне поля их зрения меньше, чем за десять секунд и поехали на склад.
Макс поставил такси, я вылез из багажника и мы вдвоем накрыли такси брезентом, который у нас всегда с собой. Никогда не знаешь, что может понадобиться, чтобы укрыться в чрезвычайной ситуации.
Я установил стол в подсобке, пока Макс снимал свою маскировку – он оделся в штаны, толстовку и черные кожаные ботинки, тонкие, как балетные тапочки. Я устроился за столом, включил свет за спиной и стал ждать, Макс вышел через боковую дверь, чтобы привести клоунов. Если бы они ушли, Макс не стал бы искать их. В любом случае им лучше не задерживаться в районе, иначе какая-нибудь банда бездомных быстро оприходует их.
Прошло около двадцати минут, прежде чем они вернулись. Макс провел их внутрь к столу, к паре стульев, стоящих передо мной, подошел и занял стул слева от меня.
Двое мужчин. Один грузный с мясистым лицом, коротко стриженный, толстый нос пьяницы, очки в стальной оправе. Белесые волосы торчат из-под белой футболки, незаправленной в штаны. «Омега» на левой руке, циферблатом наружу, короткие, толстые руки, короткие ногти. Лицо без выражения, поросячьи глаза. Другой, более высокий с густыми светлыми волосами, зачесанными набок, замшевая спортивная куртка, подвижное чисто выбритое лицо, две тонкие золотые цепочки на шее, руки чистые и ухоженные, из нагрудного кармана немного выступает металлическая коробка.
Мы смотрели друг на друга мгновение, потом тот, что выше заговорил.
– Вы мистер Берк?
– Да.
– Я Джеймс. Это мой помощник, мистер Гюнтер.
Гюнтер наклонился вперед, чтобы я увидел его маленькие глаза и сжал кулак. Большой.
– Кто это? – он указал толстым пальцем на Макса.
– Это мой молчаливый партнер.
– Мы имеем дело только с вами. Больше ни с кем.
Я любезно посмотрел на него.
– Было приятно поговорить с вами. Мой водитель с радостью отвезет вас туда, где он вас забрал.
Джеймс вмешался.
– Мистер Берк, простите моего друга. Он солдат, а не бизнесмен. Нет никаких причин, почему ваш партнер не может здесь сидеть, если вы этого хотите.
Я ничего не сказал. Макс ничего не сказал. Прежде чем Джеймс мог продолжить, Гюнтер снова заговорил.
– Он – узкоглазый. Я не люблю гребаных узкоглазых – я их достаточно повидал. Какой белый возьмет узкоглазого в партнеры?
– Слушай, мудак, – сказал я ему, – на этой неделе я не в настроении для всяких расистских помоев, ясно? Говори если есть дело, а нет – так гуляй смело. – Я был доволен рифмой.
– Вы будете говорить за двоих?
– Да.
– Что случилось с узкоглазым, он не разговаривает?
– Не разговаривает. И тебе бы не стоило.
Джеймс слегка накрыл сжатый кулак своего приятеля рукой и погладил ее. Нежный жест.
– Мистер Берк, я должен снова извиниться за моего друга. Его семья была убита террористами дома. Конечно, это были чернокожие, но позже мы узнали, что их послали китайцы. Вы понимаете. . .
– Думаете, мой напарник был одним из террористов?
– Не глупите. Я просто имею в виду.
– Я не глуплю, просто запутался. Вы, люди, полицейские, журналисты, бизнесмены или просто пара педиков в поисках острых ощущений?
Гюнтер вскочил, открыл рот, чтобы что-то сказать, а затем сфокусировал взгляд достаточно, чтобы заметить двустволку, которую я направил ему в лицо. Он закрыл рот и сел. Джеймс не двигался. Я отвел оружие, чтобы они могли видеть, что у него нет магазина. У него также был очень короткий ствол, просто чтобы помещалась пуля внутри. Я перевел оружие с одного на другого.
– Вы позвонили мне и давили, пока я наконец не согласился с вами встретиться. Я отправил за вами такси и привез вас в это место, которое мне пришлось арендовать на вечер. Вы стоили нам с напарником много времени и денег. А теперь вы сидите здесь и вываливаете кучу мусора и ты еще собрался мне угрожать? У вас есть дело или нет?
– У нас есть дело, мистер Берк, серьезное дело. Дело, которое сделает вас богатым человеком, если вы дадите мне сказать.
– Говорите. Но сначала, вы вооружены, кто-нибудь из вас?
Джеймс сказал, что нет, а Гюнтер потянулся в карман и достал кастеты. Он положил их на стол передо мной и сказал:
– Вот и все.
– Вот и все?
Гюнтер еще не успокоился.
– Это все, что мне нужно, – сказал он и смолк.
– Давайте начнем сначала, – сказал Джеймс. – У нас есть покупатель определенного товара в нашей стране и у нас есть продавец этого же товара. Нам нужно, чтобы этот товар достиг покупателя и человеку, который ускорит дело полагается прекрасное вознаграждение. Мы знаем, что у вас есть средства для этого и хотим сделать это предложение вам.
– Что за товар?
– Пятнадцать сотен автоматов, около половины Армалиты, остальные АК-47, две тысячи патронов к каждому оружию, пятьсот бронежилетов, четыре десятка Сэм-7с, несколько пневматических пушек 12 калибра и некоторые сопутствующие товары.
– Куда?
– Это не важно.
– Как я могу перевезти их, если я не знаю куда?
– Вам не нужно их перевозить, мистер Берк. В этом и прелесть. Все, что мы хотим от вас это действительный сертификат конечного пользователя[1] от ваших друзей в Африке. Остальное сделаем мы.
– А деньги?
– Полмиллиона, США может заплатить сколько скажете.
– Почему вы думаете, что я могу получить сертификат конечного пользователя?
– Господин Берк, достаточно сказать, что мы знаем о ваших услугах бывшей Республике Биафра. Нам известно об изгнанном правительстве, которое сейчас действует в Кот-д’Ивуаре и о вашей дружбе с этим правительством.
– Ясно.
– Все пройдет вот так. Мы закажем товар и перевезем его в эту страну. Вы получаете сертификат, действительный в Кот-д’Ивуаре. Как мы привезем товар оттуда сюда – это наша проблема. Мы просто обменяем сертификат на деньги.
– Звучит просто.
– Это просто.
– И вы купите товар, просто потому что я так скажу?
– Ну, конечно, вам придется внести депозит. Мы рискуем всем товаром и мы отвечаем перед людьми. Но это достаточно важно для нашего дела, чтобы рискнуть и довериться вам серьезно.
– Насколько серьезно?
– Я не понял.
– Сколько депозит?
– Как вы знаете, десять процентов – традиционно. Но в вашем случае, из-за вашей репутации, мы возьмем только два процента.
– От общей стоимости товара?
– Конечно, нет, мистер Берк. Мы понимаем, что у людей нет таких денег. Только два процента от стоимости комиссии, которую вы получите за сертификат.
– Значит, десять тысяч?
– Именно.
– Итак, я ставлю десять тысяч, а вы что?
– Мистер Берк, мы поставим право собственности на товар – это будет ваше имя или любое, которое вы укажете. Право собственности на товаре, ваше имя, доставка в Лондон. Конечно, товары никогда не покинут государство до тех пор пока вы не передадите нам сертификат, но у вас будет право собственности.
– Так что же мне мешает просто продать товар самостоятельно?
Это стало сигналом для Гюнтера снова вкатиться в игру. Он наклонился вперед.
– Тебе это будет невыгодно. – он поиграл кастетами, для показательности.
Я сидел, словно задумавшись, но потом Гюнтер снова сорвался и все испортил. Он посмотрел на Макса.
– Что случилось с китаезой? Почему он не разговаривает?
Джеймс выглядел удрученным, будто Гюнтер был опасным сумасшедшим, который вот-вот выйдет из-под контроля. Хорошая игра, но не на той сцене.
– Он говорит, – сказал я. – Я понимаю его.
– Да? Очень мило. Спросите китаезу, какой сейчас год?
– Какой год?
– Да, ну знаешь. У всех этих уродов есть имена для каждого года, верно? Как год Дракона или год Лошади. Спросите его, какой сейчас год, у меня чувство, что сейчас год Киски.
Я знал, что мне не следовало создавать трещину, говоря о педиках, но теперь, очевидно, было слишком поздно. Макс посмотрел на Гюнтера, улыбнулся, постучал себя по лбу, и отрицательно покачал головой. Я все равно смотрел на него, поэтому перевел.
– Он говорит, что знает, что этот год точно не тот.
– Какой сейчас год, умник?
Макс повторил свои прежние жесты, затем протянул руку к столу, как будто нащупывал что-то, остановился, когда нашел и перевернул ладонь. Затем на его лице отразилось отвращение, он снова мягко повернув ладонь и еще раз покачал головой.
– Он говорит, что это не год Опарыша, – сказал я им.
Гюнтер взглянул на Макса, который подарил ему красивую мягкую улыбку взамен. Когда он заговорил, он выделял каждое слово зловеще внятно.
– Скажи этому косоглазому панку, что однажды я встречусь с ним, когда рядом не будет тебя с этим дробовиком, чтобы спасти его задницу. Скажи ему, что я заставлю его отполировать мои ботинки языком. Скажи ему это.
Макс тепло улыбнулся. Взяв кастеты в руки, он приставил их друг к другу. Его предплечья выглядели как скрученные веревки тяжелого телефонного кабеля, его лицо было спокойным, губы раздвинулись достаточно, чтобы показать белый блеск. Его ноздри раздулись, уши прижались, веки расправились. Глухонемой узкоглазый стал монгольским богом войны, металл словно залил его лицо и верхнюю часть тела. Кастеты сопротивлялись, потом поддались, сминаясь.
У Гюнтера кровь отлила от лица, он не мог отвести глаз от Макса. Я положил пушку на стол сунул приклад прямо в руки Гюнтера.
– Хочешь попробовать? – я отодвинул свой стул назад к стене. Запах, который обычно бывает в трущобах внезапно наполнил комнату. Гюнтер встал, отойдя от стола и дробовика, как будто они радиоактивные. Джеймс медленно задвинул собственный стул и подошел к Гюнтеру. Дробовик и кастеты остались на столе нетронутыми.
– Никогда не возвращайтесь, – сказал я им. – Даже не думайте возвращаться. Я позвоню вам, в течение трех дней, в шесть часов, и скажу вам, заинтересован ли я в вашей сделке. Вы понимаете?
Джеймс пробормотал «да» и они вышли. Джеймс так и держал свою руку на руке Гюнтера.
Мы с Максом посидели секунду, а потом встали, чтобы избавиться от аромата. Макс сложил руки вместе и помахал ими, чтобы показать мне, что он уберется. Я подошел к такси, достал сигареты, зажег две и оставил их тлеть в стеклянной пепельнице. Макс взял одну. Он дотронулся рукой до своего сердца, чтобы поблагодарить меня за то, что я проявил к нему уважение, вложив заряженный дробовик в руки его врага. Я сделал жест «не за что», чтобы указать, что даже с дробовиком Гюнтер не был для него достойным противником. Макс прошел к передней части склада, чтобы посмотреть, не появилась ли у них безумная идея вернуться. Пока он там был, я взял ружье и заменил холостые патроны на настоящие, на случай, если они вернутся.
[1] Сертификат (Декларация) конечного пользователя (End User Declaration (EUD) or End User Certificate (EUC) — документ, который может быть необходим для совершения экспортных операций с продукцией (товарами) двойного назначения. То есть продукцией, которая может использоваться как в мирных, так и различных военных целях.
Глава 24
Макс вернулся через пару минут, чтобы сообщить мне, что Джеймс и Гюнтер покинули район. Он коснулся глаз и сделал круг у лица, параллельный земле, чтобы сообщить мне, что он осмотрится, проверит, что с ними произошло. Я сказал ему, что буду ждать тут, на пустом складе. Я не наслаждался тишиной. Я все думал, что реакция Гюнтера была непрофессиональной, что они были любителями, которые ошиблись в контракте на оружие и не знали, как выбраться из этого. Но нет. Они были профессионалами, да, но профессионалами – аферистами, а не продавцами оружия.
Если бы я мог получить действительный сертификат конечного пользователя, мне не понадобились бы такие, как Гюнтер и Джеймс, чтобы торговать оружием. Любой дурак с деньгами может купить все оружие, какое хочет в этой стране. Реальные деньги нужны для транспортировки и доставки, а не прямой покупки. Десять тысяч депозита это деньги, которые просто сменят владельца, своего рода международный вариант трюка Падение голубя[1], только вместо конверта с газетами, мне бы позвонил фальшивый представитель из доставки, и сказал бы, что я счастливый владелец кучи несуществующего оружия. Нельзя обмануть честного человека, сказал кто-то, и он был прав. Те убогие решили, что я пополню депозит, ради своей схемы мошенничества и украду оружие для себя. Я понял это по двум моментам – они думали, что у меня есть реальные связи в Африке из-за Биафры и они решили, что я вор. Как и большинство неудачников, они были наполовину правы.
Так почему я сказал, что позвоню им? Во-первых, я не хотел, чтобы они натворили глупостей, поэтому пусть Джеймс думает, что у них все на мази. Но было что-то еще, я никак не мог отловить то, что зудело у меня в мозгу. Они могут пригодиться в деле Кобры, но я еще не видел, что и как.
Я знал одно – в тюрьме у большинства растлителей детей и неонацистов была общая черта, все они хотели быть «представителями закона». Один такой, руководивший школой «для трудных детей» с содомией в качестве терапии, рассказывал Про, что он работает на ФБР. Когда Про подыграл ему, он сказал, что у него есть кодовое имя и все такое, что адвокат, который его регулярно посещает, действительно агент Бюро. Он сказал Про, что собирает информацию о конкурирующих детских дилерах порно и передает ее ФБР. Просто хороший гражданин. Я не задумывался об этом – информация, как информация. Но когда я увидел этого придурка с парнем, который называл себя майором Клаусом, я увидел, что у них должно быть что-то общее. Одна из ошибок, которые я иногда делаю, это пытаюсь объединить всех уродов вместе, даю фирменные названия определенным видам людей. Нужно быть внимательнее. Мой инстинкт выживания говорил мне держать Джеймса и Гюнтера на крючке, но связь с Коброй никак не выходила в сознательное. Мысль просто притаился где-то глубоко. Я не давил на нее. Какими бы инстинктами, интуицией я не обладал, они оберегали меня до сегодняшнего дня. По опыту, я знал, что когда придет время, я пойму.
Пока я пытался понять, как они смогли связать меня с работой в Африке (и сдался, потому что это было бессмысленно, многие люди что-то знали об этом алмазном безумии, которого не было и голодных детях, которые там были), Макс вернулся. Он показал, что двух неудачников подобрало такси примерно в десяти кварталах от нашей базы. Он не стал узнавать, куда они поехали, так как это ничего не значило для нас. Я видел, что Макс все еще готов к битве, у него еще бежал огонь по венам, но он хорошо справлялся с ним. Если не знать, куда смотреть, то ничего и не увидишь, но я знал – такое было не в первый раз. Он отвез такси до депо, забрал Плимут. Я сел в машину, взял свои четыреста баксов с полутысячного депозита у диспетчера (он оставляет себе сотку за аренду, остальное отдает) и мы отправились домой.
Я видел, что Макс еще не остыл и начал рассказывать ему об этом уроде Кобре и Флад и о том, что я хотел сделать. Чем больше мы говорили о том, как мы его выкурим, тем спокойнее он становился. Кроме того, когда я рассказал ему, как все началось, когда я поставил тысячу на ту лошадь в Йонкерс через Мориса. Он просто не поверил, поэтому я сказал ему пойти к Морису и забрать деньги самому и придержать их для меня. Мне даже не пришлось бы звонить Морису и сообщать ему, что Максу можно их отдать. У Макса Тихого репутация честного человека, лучше, чем у ортодоксальных евреев среди ювелиров. Макса часто нанимают курьером по этой причине, плюс тот факт, что ограбить его будет сложнее, чем обычную команду спецназа. Макс носит только деньги или вещи, как деньги, драгоценности, бумаги, компьютерные распечатки. Он не носит наркотики, поэтому люди даже не просят его. Он не идет на сделки, поэтому гарантия, что вы получите свои деньги — его слово. Для такого воина, как Макс, это означает, что вы получите свои вещи или его жизнь. Наверху, в городе, когда кто-то хочет что-то доставить, у них есть ребята в модной форме, которые прошли полиграфы, оставили свои отпечатки пальцев и все такое, здесь, внизу, у нас есть Макс Тихий.
Я сказал Максу, что найти Кобру настоящая проблема, и он снова сделал знак опарыша под скалой, затем покачал головой, поднял руки к небу и щелкнул пальцами, как волшебник, создающий вещи из воздуха. Я понял. Опарыши не прилетают из космоса, они на земле не просто так. Они идут на падаль, помогают ей разложиться и снова идут дальше. Как однажды сказал мне грабитель старой школы, объяснив, почему он никогда не работал с наркоманами «на падаль слетаются мухи». Кобра должен плавать в сточных водах, иначе он будет выделяться как честный человек на политическом собрании.
Это не сильно сузило поиск. Некоторые люди считают, что грязь подчиняется законам зонирования. Они выбирают какую-то часть города и называют ее злачным местом, или зоной боевых действий, или районом, или даже районом красных фонарей, если они голубая кровь. Мудаки. Не нужен кандидат социологических наук, чтобы понять грязь. Грязь нуждается в свежем мясе, чтобы жить, и если ее не принести, грязь пойдет в магазин. Мажор наверху, который готовится к субботней ночи, пряча пузырек кокаина в бардачок своего Мерседеса не видит грязь, которая плещется под его колесами. Он платит деньги, деньги идут дальше, превращаясь в подвижную массу. Все деньги двигаются. Деньги от наркотиков попадают в трубопровод, а на другом конце вы получаете наличными акулий кредит на улицах и производство детского порно в подвалах. Мажор идет на свою вечеринку трясти задницей, вынюхивает свой флакон и показывает другим придуркам, что он в теме.
В нескольких кварталах от отеля, какой-то дерьмовый сутенер передает свой флакон по кругу, после работы. Он получил деньги на свою дурь, продав тело тринадцатилетней беглянки, которая думала, что ласково разговаривающий человек на автовокзале сделает ее звездой.
Да, они оба в теме — друг с другом.
Я переступаю через грязь, как браконьер в поместье какого-то богача. Я беру то, что могу. Какие бы там ни были деньги, они так же мои, как и других мешков с грязью. Некоторым из них это не нравится, большинство из них об этом не знают. Я думаю, некоторые люди все еще ждут мужчину, который умеет ходить по воде. Я желаю им удачи, сам я хожу по зыбучим пескам. Однажды, когда я был еще ребенком, в тюрьме для несовершеннолетних, я сделал ошибку, рассказав одному из этих тупых кураторов, какой отстой расти в детском доме, этот жалкий отброс сказал мне, что нужно играть теми картами, которые у вас есть, как будто у меня должна была случиться вспышка озарения и сделать меня хорошим гражданином. По мере того, как я взрослел, я стал понимать, что, возможно, куратор был прав – нужно играть теми картами, что у вас есть, но только сертифицированный неудачник или мазохист будет играть ими честно.
Я спросил Макса, хочет ли он со мной на пирс, чтобы узнать, выяснила ли Мишель что-нибудь. Он кивнул и я повел Плимут на Запад. Я сказал Максу оставаться в машине, что бы он ни увидел. Однажды, когда я искал кого-то в доках, Макс увидел урода, одетого в экипировку штурмовика, стоявшего на полуразрушенных сваях. Он размахивал гигантским кнутом, как будто готовился вести рабов в камбуз. Группа местных жителей наблюдала за шоу – это было просто развлечение для них, я думаю, но старый Макс решил, что они все затерроризированы этим уродом, и он выскользнул из машины, загнал бедолагу в Гудзон, прежде чем я успел остановить его. Когда он повернулся к толпе, как будто ожидая аплодисментов, зрители рванули прочь, словно только что увидели свое будущее. Макс не то, чтобы отчаянно нуждается в признании и местные жители не его целевая аудитория, но было заметно, что он хотел хотя бы какого-то признания своего подвига. Поэтому я сказал ему тогда, что он теперь бесспорный чемпион того пирса.
У Макса нет больших амбиций в такого рода вещах, но я не хотел, чтобы он вдруг решил защитить свой титул, поэтому я напомнил про договор оставаться в машине, несмотря ни на что.
Пирс был темным и мрачным, как и всегда. Пары шли к пустым зданиям, суетились, хищники высматривали. Никакой Мишель. Никакой Марго. И никаких копов.
Я отвез Макса обратно на склад, помахал на прощание, посмотрел, как он исчез внутри. Поехал обратно в офис, поставил машину, поднялся наверх. Когда я вставил ключ в замок на уровне пола, я услышал низкое рычание Пэнси. Когда я открыл дверь, она была на расстоянии около трех футов, шерсть на загривке поднялась и ее клыки, как говорят, обнажились. Кто-то был рядом, может быть, гость к хиппи наверху, который перепутал адрес, может быть, кого-то посетила плохая идея. Я спросил Пэнси, но она не сказала кто. Кто бы это ни был, он не попал в офис.
Я достал мозговые косточки из холодильника и поставил их на огонь, пока я переодевался и слушал новости. Я переключился на полицейскую полосу местного участка, используя радио, которое не купишь в магазинах. Радиосигнал бежал через антенну, а антенна была спрятана, через бесполезную печную трубу, на крыше, выступая на фут. Идеальный сигнал, но на сегодня были только обычные сигналы копам и болтовня самих копов, которые разговаривали с людьми на ресепшене, когда выходили из машины, для чего угодно, от похода в туалет до развлечений.
Я слил кипящую воду через дуршлаг и поставил кость остывать. Пэнси спустилась с крыши, она была теперь намного спокойнее, кто бы ни крутился тут, он не с крыши. Я начал думать о крыше и о том, как хотел бы иметь сад там когда-нибудь. Там уже точно было адски достаточно удобрений. Вероятно, я устал, потому что начинал думать как гражданин. Пустить корни, даже на крыше города, это бульканье мозгом. Корни это хорошо, но тогда дерево не может бегать.
Когда косточка остыла, я дал ее Пэнси и сидел, поглаживая ее голову, пока она хрустела обедом. Может быть, настоящие частные детективы составляют списки вещей, которые нужно сделать и мест, куда пойти, но мне нравится работать с ними в своей голове – старая тюремная привычка. Деревья не умеют бегать, а люди не могут копировать ваши мысли. Если бы они могли, они бы никогда не выпустили меня из того приюта, когда я был ребенком.
[1] Трюк на доверии, где жертву уговаривают расстаться с суммой денег, чтобы получить большую сумму потом.
Глава 25
Когда я проснулся на следующее утро, я так и сидел в кресле. Пэнси, похоже, тоже не двигалась с места. На часах было почти девять. Я открыл заднюю дверь, выпуская Пэнси, и решил быстро побриться и принять душ. Когда Пэнси вернулась, чтобы контролировать, как я бреюсь, подошло время позвонить. Я вернулся в офис, включил ресивер, проверяя не занимают ли линию хиппи, удостоверился, что у них тихо, как обычно, по утрам и набрал прямой номер помощника окружного прокурора, которого я знаю в Манхэттене. Тоби Рингер был действительно крутым, без политических загонов, он сражался с бюрократией и брался за дела, которых боялись большинство других окружных прокуроров. Ну, знаете, я имею в виду такие дела, где плохой парень на сто процентов виноват, но нет никаких твердых доказательств и велик шанс, что присяжные его оправдают и у вас будет пятно на репутации. Некоторые из этих слабаков даже не прикоснутся к делу, если нет записанного на видео признания и четырех очевидцев. Тоби не ковбой, у него нет фантазий о том, что какой-то отряд смерти когда-нибудь уничтожит всех паразитов в городе, но он генетически ненавидит настоящую грязь, поэтому мы иногда помогаем друг другу. Его воспитывало не государство, но он работает с ним достаточно долго, чтобы знать, как действовать.
Все офисы прокуроров отвечают одинаково.
– Мистер Рингер на линии.
– Доброе утро, Тоби. У меня для тебя подарок.
– Кто говорит?
– Твой друг по делу Гонзалеса, помнишь? Я не хочу говорить по телефону, ладно? Но у меня есть золотой шанс для тебя прижать насильника и убийство, в нагрузку.
– В обмен на что?
– На справедливость. Я не хочу ничего, я просто хочу сказать тебе то, что не могу сказать копам.
– Это мистер Б, я полагаю.
– Он самый. Могу я встретиться с тобой сегодня вечером?
– В моем офисе. Вот и все – нигде больше. Договорились?
– Договорились. Когда?
– Около восьми. К тому времени все уже уйдут домой, и ночная смена будет внизу, работать с исками.
– Мне нужно подойти к человеку у стойки регистрации или я смогу просто пройти мимо?
– Подойди. Я предупрежу его, на какое имя?
– Скажите ему, мистер и миссис Лоуренс.
– Кто твой друг?
– Ты увидишь, Тоби. До вечера, да?
– Да. – И мы повесили трубки одновременно. Я не говорю с этого телефона дольше минуты. И этот разговор длился не дольше.
Я сел за свой стол, составляя подходящее объявление о вербовке для журнала наемников. Это может привести к Кобре, но это крайний вариант, тем более, прежде чем рекламу напечатают пройдет три или четыре месяца. К тому времени его уже тут не будет, не пойдет. Я запер офис и направил Плимут к докам, решив, что Мишель будет легче найти при дневном свете.
Я подъехал на свое обычное место с видом на Вест-Стрит, закурил и стал ждать. Тут было много проституток, но Мишель не было. Ждать для меня не сложно. Люди используют разные трюки, чтобы время шло скорее, но все сводится к одному и тому же. Вы не можете ничего сделать, вы просто должны быть готовы, когда нечто произойдет. Иногда нужно скрыть тот факт, что вы ждете, тогда можно использовать что-то вроде такси, а иногда вы находите себе работу, пока ждете, в таком случае, если кто-то смотрит, он увидит работника, а не наблюдателя. Некоторые места сами располагают к маскировке, там вы никогда не выглядите наблюдателем, как, например в выгребной яме – на Таймс-сквер. Если вы выслеживаете человека в этой яме, единственное, что нужно делать, это глазеть так, чтобы это было чертовски очевидно. Тогда все будут задаваться вопросом, что вы ищете, а не кого. Вот и эта работа была такой. Все уроды, проходящие мимо, знали, что я жду чего-то или кого-то. И после того, как я провел там полчаса или около того, было слышно, как они говорили, сравнивали догадки. Они знали, что я не коп, но не могли быть уверены, что я не их проблема.
В некоторых районах, особенно итальянских или испанских, молодые и горячие могли попробовать побыковать на незнакомца, просто чтобы испытать судьбу. Но не здесь, здесь все уже знают, что их судьба никогда не на их стороне и симпатичный человек в кашемировом пальто, пришедший сюда, может быть, просто тот, кому стало скучно читать журналы каждую ночь после того, как его фригидная жена легла в постель, что теперь он ходит по улицам с пистолетом в кармане и экзорцизмом на уме.
Когда я жду, как сейчас, я обычно слушаю кассеты из своей коллекции. Я начал это делать совершенно случайно. Я пошел на встречу, которую хотел записать, и Крот снабдил меня одним из своих устройств, дав в придачу коробку чистых мини-кассет. Диктофон активировался голосом и записывал шесть часов подряд. Я включил его до того, как вышел из машины и забыл выключить. Поэтому, когда я заглянул в этот подвальный клуб позже, чтобы скинуть пару фальшивых билетов на рок-концерт, запись все еще работала. Той ночью играл парень, который выглядел так, будто покинул Кентукки, ради работы в Чикагских сталелитейных заводах, но он был блюзовым певцом, чистым и простым. Кто-то однажды сказал, что блюз – это правда, может быть, поэтому я слушаю так внимательно, когда слышу эту музыку… правда в дефиците на моей работе. В любом случае, когда я вернулся в офис и проиграл запись, в конце оказалась пара песен этого парня. Крот был прав насчет идеальной надежности – звук был точно такой же, как вживую в клубе. И слушать музыку было точно так же, как погрузиться в свою жизнь, для чего и существует блюз. Блюз не заставляет тебя думать, он заставляет тебя помнить. Если у тебя нет воспоминаний, у тебя не может быть блюза. Я избегаю физической боли, как стервятник избегает живого мяса, но иногда я призываю прошлое и позволяю ему окатывать меня нарочно. Может, это помогает мне выживать. Может, это заставляет меня верить, что выживание – это не пустая трата времени. Я не знаю.
Когда кассета донесла звуки клуба, я услышал шум бокалов и голоса официанток, шум наливаемых напитков и приглушенный электрический звук, который означал, что никто никого не слушает. Пацан представлял классический Чикаго-стиль блюзовой группы: он пел и играл на губной гармошке, фортепиано, слайд-гитара, ритм-гитара, электрический бас, барабанщик. Парень мало читал рэп – ему было мало лет и ему не хватало уверенности. Но он понимал, что если вы можете заставить людей в подвальном клубе перестать бухать, нюхать и суетиться, и слушать вас, то вы делаете что-то настоящее. Что бы это ни было, парнишка этого хотел – сильно. Он наклонился к микрофону и сказал:
– Это «блюз плохой крови», – и пианист начал серию рулад и падений, бас-гитара только аккомпанировала ему. Было не громко, но навязчиво, настойчиво, невозможно игнорировать. Настолько, что к тому времени, когда гитаристы и барабанщик вступили, толпа ждала, чтобы услышать, что парень скажет. Он прижал гармошку к губам, затем, казалось, передумал и убрал ее. В отличие от большинства певцов белого блюза, парень не пытался звучать, как черный. Слова были твердыми и чистыми, не перекрытые музыкой:
Я всегда старался поступать правильно,
Но все, что я сделал, оказалось неправильным.
Я всегда старался поступать правильно,
Но все, что я сделал, оказалось неправильным.
Я не хотел оставаться с этой женщиной,
По крайней мере, надолго.
И было слышно, как толпа смолкла и стала слушать. К середине второго куплета парень услышал одобрительные крики, когда он пел:
О, я знал, что она была злом,
Мне говорили, что она ужасна.
Да, я знал, что она зло,
И мне говорили, что она ужасна.
Я знал, что она была злом…
Но я всегда думал, что она чиста.
Затем парень начал играть на губной гармошке, какое-то тяжелое, пронзительное соло, вторя басу и ритм-гитаре, давая толпе знать, что он раскроет им тайну позже. И он это сделал:
Ну, она никогда мне ничего не давала,
Она только почти разрушила мою жизнь.
Вы же знаете, она мне ничего не давала,
Она просто почти разрушила мою жизнь.
И когда она наконец дала мне что-то…
(К тому времени мы все знали, о чем он говорил.)
Я принес это домой своей бедной жене.
И за криками «правильно!» и «еще бы!» парень снова поднял к губам гармошку и выдал блюз. Так просто и чертовски близко к идеалу. К тому времени люди знали, к чему он ведет и о чем история:
Теперь моя жизнь такая пустая,
Моя жена не хочет меня видеть.
Моя жизнь такая пустая,
И моя жена не хочет видеть мое лицо.
Я должен пройти по этой дороге один,
Плохая кровь, это мое безобразие.
И парень заиграл на гармошке снова, в ритме с остальной группой и закончил. Он вел мелодию и ритм, но не сбивался с блюза. Гармошка быстро лаяла, пианино плыло сверху, а затем парень запел свою собственную песню о дороге:
Мне предстоит долгий путь, дорогая,
Мне жаль, что ты не можешь пойти.
И люди в толпе, которые знали, что он имел в виду, согласно хихикали.
Мне предстоит долгий путь, дорогая,
Мне жаль, что ты не можешь пойти.
Ты все потратила, детка,
А я только начал.
Как и многие блюзы, секс был смешан со всем остальным. Парень перевел дыхание:
Мне предстоит долгий путь, детка,
И я знаю, что тебе плевать.
Мне предстоит долгий путь, детка,
И я знаю, что тебе плевать… только куда
Тебе все равно это не понравится, детка,
Для таких нет местечка нигде.
И на гармошке сказал толпе такое соло, за которое и умереть не жалко, фирменное соло всех блюзменов и запись кончилась.
Это была первая лента в моей коллекции, с тех пор я добавил десятки. Ранний Пол Баттерфилд, Делберт Макклинтон, Кинки Фридман (и если вы думаете, что этот парень просто недоковбойский клоун, послушайте «Обкатай их, еврейчик[1]» хотя бы раз), Бадди Гай, Джимми Коттон – все вживую. У меня была запись Мадди Вотерс, но звучало так, будто он играл где-то на выпускном в пригороде, так же, как и Чарли Масселвайт, когда я поймал его на какой-то студенческой тусовке, недалеко от Бостона. Я не виню никого из них, но я стер эти записи. У меня есть кое-что, чего я сам не записывал, типа, Хэнк Уильямс, Пэтси Клайн, все такое. Я храню записи в Плимуте, чтобы скоротать время ожидания, это имеет больше смысла, чем слушать их в закрытой комнате.
Примерно через час я увидел, как черный Линкольн Таун-купе подтянулся под поднятую часть Вест-Сайд-Хайвей, которую они не собираются достраивать. Увидел блестящие колготки, когда женщина вылезла с переднего сидения, оправив на себе одежду перед тем, как пойти прочь. Она исчезла в тени и Линкольн уехал. Я думал, что узнал женщину, но расстояние было большое, а времени, чтобы приставить монокуляр к глазу у меня не было. Я выключил ленту, поставил диктофон на запись, закурил и стал ждать.
Я оказался прав. Марго подошла с правой стороны. Должно быть, она пересекла улицу под Эль, свернула в сторону и прошла берегом к пристани. Она размахивала сумочкой, как будто искала клиента. Возможно, она обманывала сутенера в Линкольне, если он остался наблюдать за ней, но это не одурачило бы того, кто видел, что я стою здесь уже пару часов.
Когда Марго подошла ближе, я увидел, что на ней были гигантские солнцезащитные очки, которые закрывали половину ее лица. Я медленно опускал стекло, пока она приближалась, так, что когда она подошла, стекло полностью исчезло.
– Ждешь меня, Берк?
– Я не знаю, Марго, жду?
– Слушай, я думаю, он следит за мной, ясно? Впусти меня в машину – я сяду на пол, как будто отсасываю тебе и поговорим.
– Не пойдет. Я сижу здесь слишком долго. Люди видели меня, они знают, что я жду здесь не ради развлечения.
– Я должна поговорить с тобой.
– Возвращайся туда, где ты была, хорошо? Встретимся с тобой…
– Нет. Забудь… нет, подожди. Пусти меня в машину и просто уезжай. Они подумают, что ты ждал меня, ясно? Поедем, как будто в отель.
– И сколько такса за это?
Марго подняла солнцезащитные очки, чтобы я мог видеть ее лицо. Один глаз опух и закрылся, на выщипанной брови запеклась кровь. Она говорила безлико и раздельно.
– Раньше было пятьдесят, но теперь Денди говорит, что я полноценная девушка с тремя дырками, поэтому это стоит сотню.
Я просто смотрел на ее лицо — ее глаза были мертвы. Ее голос не изменился.
– И он говорит, что, если у меня не получится со своими тремя дырками, я могу попробовать на площади пойти по кругу. Ему нужно две сотни за ночь или мне же хуже, понятно?
Мы уже говорили слишком долго перед слишком большой аудиторией.
– Садись в машину, – сказал я ей и завел Плимут. Мы свернули на шоссе, направились на юг в сторону Всемирного торгового центра, сделали широкий разворот и поехали на север в сторону города. Никто не следил за нами.
Я поездил туда-сюда еще двадцать минут, чтобы убедиться. Нет, никого. Поэтому я поехал к отелю с грязной неоновой вывеской, которая обещала номера и вышел. Сказал Марго идти со мной и держать рот на замке, кто бы что ни сказал ей. Я вручил ей пустой дипломат, который держу на заднем сиденье и сказал держаться за него, как будто он полон денег.
Мы спустились по короткой лестнице в подвал, подошли к проволочной клетке, где спиной к нам старик смотрел цветной телевизор с маленьким экраном. Справа от клетки был пролет ступенек, ведущих наверх, слева был подвал с бильярдными столами. Я постучал костяшками пальцев по прилавку. Старик даже не отвернулся от телевизора.
– Все занято, приятель.
– Это я, Поп, – сказал я, он повернулся, посмотрел на меня, увидел Марго и поднял одну бровь.
– Я по делу. – Я указал на дипломат. Старик достал из-под стола ключ с номером 2 на бумажной бирке, а я вручил ему две пятидесятки. Он повернулся к нам спиной и уставился в телевизор. Я подтолкнул Марго наверх и мы молча пошли в номер.
Поп сдает комнаты только определенным людям и только для бизнеса. Ключ был якобы от 2 комнаты, но это означало весь второй этаж. Когда дело закончено, оставляешь ключ на крюке у двери, а дверь незапертой и спускаешься по пожарной лестнице. Такса – сто баксов до следующего утра, независимо от того, когда въезжаешь. И никто не остается после утра, независимо от того, сколько платишь — домашние правила. Поп использует Макса Тихого для принудительного выселения, но такое не часто случается.
Когда мы добрались до первого этажа, мы увидели стальную дверь без дверной ручки. Я сказал Марго подождать, через несколько секунд раздался гул и дверь открылась. Я закрыл дверь за нами, зная, что нет никакого способа пройти через нее. Если в дверь входит правильный человек, Поп звякнет один раз, как он сделал только что, и люди пройдут. Но если кто-то вынудит его сделать это, он нажмет на звонок несколько быстрых раз. Злоумышленник подумает, что Поп пытается открыть дверь, а все в здании поймут, что пора расходиться. Даже если копы войдут с топорами и таранами, у вас будет по крайней мере пятнадцать минут, чтобы уйти. Более чем достаточно. Поп не разрешал торговать тут наркотиками, но все остальное здесь продавали, и ребята иногда поднимались и спускались по лестнице с таким количеством взрывчатки, которым можно было вывести весь квартал на орбиту.
Я открыл первую дверь на втором этаже, и мы вошли внутрь. Большой, едва меблированный номер, две ванные комнаты, раскладной диван, пустой холодильник. Если хочешь есть – то приноси с собой. Я нашел пепельницу и закурил. Марго выдохнула что-то похожее на стон и села на диван. Я посмотрел на нее.
– Ну?
– У меня есть работа для тебя.
– Мне не нужна работа, Марго. Мне нужно поговорить с Мишель.
– Я уже говорила с ней. У меня для тебя сообщение.
– Какое?
– Сначала я хочу поговорить о работе.
– Эй, что это за хрень? Просто скажи мне, что сказала Мишель.
Она снова сняла очки и улыбнулась мне мертвой улыбкой, как и ее глаза.
– Не будь жестоким, Берк, не будь жестким парнем. Не угрожай мне. Я пережила все, что можно сделать с человеком, кроме убийства и меня это не волнует. Не угрожай мне, просто послушай меня, хорошо?
Я ничего не сказал, просто курил. Марго прикурила одну из своих.
– Что-то нужно делать с Денди.
– Твой сутенер?
– Мой сутенер.
– Я его не знаю, никогда о нем не слышал.
– Он из Бостона. Он просто приехал сюда.
– Что нужно сделать?
– Убить.
– Ты говоришь не с тем человеком. Это не я.
– Это не то, что я слышала.
– Тогда ты слышала неправильно.
– Сколько?
– Забудь. Ты гребанная дура, если ты не хочешь иметь дела с этим дерьмом, садись в автобус и сваливай.
– Я не могу уйти.
– Ерунда.
– Это не ерунда, сначала он должен умереть.
– Даже не говори мне об этом.
– Пойдет пять тысяч за эту работу?
Я встал с дивана и подошел к окну. Через слой грязи на нем ничего нельзя было разглядеть, даже при дневном свете. Мне все еще нужно было это сообщение от Мишель, поэтому я дал Марго бесплатный совет. Она слушала, как будто от этого зависело соглашусь ли я.
– Смотри, дура. Ты платишь человеку пять штук, чтобы прибить сутенера, он берет деньги, говорит «спасибо» и ничего не делает. Тогда какого хрена ты сделаешь?
– Я заработаю немного денег еще и теперь у меня есть список из двух человек.
– Пытаясь так накопить, ты окажешься на социальном пособии, прежде чем ты найдешь кого-то, кто по-настоящему сможет это сделать, и он захочет миллион долларов за весь твой список.
– Я могу заработать миллион долларов, если мне придется, у меня инструмент для заработка всегда с собой, – сказала Марго, хлопая себя по заднице и улыбаясь мертвой улыбкой. Так мы ни к чему не придем.
– Слушай, я не делаю такого рода работу. Просто брось его и покончи с этим.
– Он должен быть мертв.
– Потому что он придет за тобой или что?
– Первое.
– Если бы я мог, а я не говорю, что могу, сделать так, что он никогда не приблизится к тебе снова, его все равно нужно убить?
– Ты его не знаешь.
– Нет, знаю.
– Я думала, ты сказал, что никогда о нем не слышал.
Я выдул дымовое кольцо в потолок, вернулся на диван и подозвал ее сесть ближе. Марго колебалась, кусая набухшую нижнюю губу.
– Какого черта с тобой происходит? – спросил я. – Ты идешь в странное место с незнакомым человеком, просишь его убить кого-то и теперь боишься сесть ближе на диване?
Она даже не улыбнулась, но села рядом со мной. Слушая.
– Слушай, скажем, человек работает на фабрике опарышей. Он знает, где выкапывают опарышей из-под камней и помещают их в маленькие контейнеры для людей, которым нужны опарыши, таким как рыбаки и ученые, и художники абстракционисты или кому-то еще. Вот, он работает на этой фабрике двадцать лет, понимаешь? Он наблюдает за работой опарышей, наблюдает за их игрой, наблюдает за их размножением. Он видит их по отдельности и группами. Он наблюдает каждую их гребаную черту поведения, ясно? И вот ты находишь такого человека и спрашиваешь его, знает ли он твоего личного опарыша. И он говорит – нет. Но он знает опарышей, понимаешь? И один опарыш не сильно отличается от других? Понятно?
– Да.
– Так что я никогда не слышал об этом Денди.
– Я поняла.
– Хорошо, теперь что про сообщение от Мишель?
– Подожди. Ты что-нибудь сделаешь с Денди?
– За пять тысяч долларов. Но я не убью его и тебе придется участвовать.
– Почему? Как?
– Чтобы ты не дала показаний против меня и моих людей. Как – я еще не знаю.
– Ты серьезно?
– Ты скажи мне.
Марго посмотрела мне в лицо, как будто она могла что-то понять по нему. Узнать ничего было нельзя, но она была удовлетворена, я думаю. Она кивнула.
– Теперь.
– Это послание от Мишель, слово в слово. Она сказала: «скажи Берку, что человек, который знает Кобру сделал кинозвезду из трупа». Вот и все.
– Это все, все, что она сказала?
– Все. Она заставила меня сказать это двадцать раз, пока я не запомнила идеально.
– Она, что, считает, я Шерлок-гребанный-Холмс?
– Берк, я не знаю. Это то, что она сказала. Это не звучало, как загадка, это звучало так, как будто ты поймешь.
– Окей. – Я сказал ей, что отвезу ее туда, куда она захочет.
– Это не имеет значения. Я должна быть на улице несколько часов. Я скажу Денди, что проделала трюк за двести баксов. Ему такое нравится. Он говорит, что там настоящие деньги.
– И?
– И я могу остаться здесь, а у тебя есть двести баксов?
– Ты должно быть сумасшедшая. Ты прошла через все это, чтобы предложить мне пять тысяч, а у тебя нет двух сотен?
– У меня есть они, Берк. Просто у меня их нет здесь. Я не могу носить их с собой, не так ли?
– Я уже выложил сотку за это место.
– Я принесу твои деньги завтра – встретимся здесь в полдень?
Я просто посмотрел на нее, ее глаза все еще были мертвы. Но Мишель, должно быть, доверяла ей, если передала ей это сообщение.
– Берк, если ты сделаешь это, клянусь, ты никогда не пожалеешь об этом.
– Я уже жалею.
– У меня нет ничего, чтобы дать тебе, ничего, кроме моего тела и я уверена, что ты его не хочешь. – И вдруг, черт возьми, ее мертвые глаза намокли и она заплакала.
И вот Берк, великий мошенник, никогда не попадавшийся городской браконьер, сидит на диване и утешает плачущую шлюху почти три часа, а затем дает ей двести долларов и везет ее обратно на улицы. До того, как я вошел в эту комнату, Денди был опарышем. Теперь он стал опарышем, который должен мне денег.
[1] Ride ’Em Jewboy
Глава 26
После того, как я высадил Марго, я продолжал думать о том, что ее глаза больше не выглядели мертвыми. Может быть, они ожили надеждой, может, от радости, что она обобрала еще одного сосунка. Был только один верный способ выяснить и это означало, что я должен найти Про и Мишель. Было только одно место во всем городе, где я мог бы провернуть это, в центре города в забегаловке под названием «Идея само то». Я отвез Плимут в гараж, прошел несколько кварталов и поймал такси до центра.
«Идея само то» не совсем закрыта для общественности, но это не то место, где гражданин будет засиживаться долго. Предполагалось, что это будет кафе для транссексуалов и их друзей —никаких трансвеститов, драг квинов, девушек достающих педиков или проституток — и особенно никаких туристов. Кафе находится рядом с Первой Авеню, рядом с одним из обычных баров. Я слышал, что люди, в «Идее» собирались и тренировались вести себя как люди другого пола, друг на друге, прежде чем попытаться быть собой на людях. Всем приходится делать так, пока они на гормонотерапии — Мишель сказала мне, что все занимает где-то год, придется сидеть на гормонах, и получить справку от психиатра, прежде чем вам позволят провести операцию по смене пола. Но граждан слишком легко одурачить, и это не очень хорошая проверка. Клуб был идеей нескольких человек. Они не ожидали заработков, просто хотели иметь место, где бы они могли тусоваться. Но как-то получилось, что клуб оказался нужным многим и это стало хорошим бизнес проектом. Это не так весело, как гей-бар и я понимаю, почему людям нравилось просто заскочить сюда, чтобы потратить несколько баксов и насладиться тишиной. Но, как я уже сказал, большинству людей здесь не рады.
Я отпустил такси в нескольких кварталах от кафе, прошел к реке и вернулся в клуб. Там уже была толпа среднего размера, люди ели ланч и это было больше похоже на кафе «У Шраффта», чем на гей-бар. Ну, как сказала Мишель, это и не был гей-бар.
Я не увидел Мишель, поэтому я направился к длинной стойке. Как обычно, Рикардо был на месте. Он тут и как метрдотель, и как бармен, скорее всего его наняли за его дворцовые манеры, чем за что-то еще, я полагаю. Я чертовски уверен, что они не нуждаются в вышибале. Однажды какой-то придурок морячок зашел и начал бузить на Рикардо. Он не участвовал лично, просто наблюдал, пока его клиенты уработали морячка. Не знаю, объявили ли береговые патрули это место опасным после этого или что-то еще, но знаю, что угрозы морячка вернуться и разнести это место никогда не стали явью.
– А, мистер Берк, – приветствовал меня Рикардо, – рад снова вас видеть, сэр. Вам, как обычно?
Я сказал: «конечно», без малейшего представления о том, о чем он говорит. Рикардо думает, что такие вопросы повышают класс заведения. Он взял какой-то дикий бокал, наполнил его темной жидкостью, добавил кусочек лайма и поставил это передо мной. Я не прикоснулся к нему — я не пью. Я положил двадцатку на стойку, Рикардо незаметно смахнул ее и положил на стойку кучу бумажек и мелочи. Я подождал и спросил:
– Видел Мишель?
– Сегодня? – без выражения посмотрел он на меня.
– Рикардо, ты меня знаешь, в чем проблема?
Он опустил глаза на сдачу. Конечно, если бы я пришел как друг, зачем мне было подкупать этого парня, чтобы узнать, где она? Рикардо был не таким глупым, как казалось. Поэтому я сказал:
– За мою выпивку… и ее, ясно?
Он улыбнулся. У мужчины было примерно вдвое больше обычного зубов.
– Она в столовой, сэр.
Фраза «в столовой» означала, что она где-то рядом и он даст ей знать, что я здесь. Я не знаю, как они это делают, я никогда не спрашивал. Но система работает – меньше, чем через пять минут Мишель пробралась сквозь дверь дамской комнаты и заняла табурет рядом со мной.
– Ищешь компанию, красавчик?
– Вообще-то, – сказал я ей, – я ищу Пророка.
– Разве мы не все пророки?
– Нет, детка, я имею в виду Про, понимаешь?
– О-о, этого Про, он придет. Это место его любимое. Но я думаю, ты это знал.
– Да. Слушай, я должен спросить тебя кое-что о твоей подруге Марго.
– Спросить меня что, милый? – спросила Мишель, ее лицо было спокойным, но взгляд цепким.
– Она прямая?
– Она – кто? Ах, милый, она прос-ти-тут-ка.
– Это не то, что я имею в виду, Мишель. Она рассказала мне кое-что, и, возможно, она попросила меня сделать кое-что. Я не хочу, попасть в мясорубку.
– Одна из моих друзей попала в мясорубку. Это стоило больших денег, ей пришлось уехать в Швецию. Ты знаешь, что они больше не делают операции в Джонс Хопкинсе?
– Да, я знаю. Ты знаешь сутенера Марго?
– Денди? Да, я знаю, сволочь.
– Сволочь, потому что он сутенер или?..
– Сволочь, милый. Он тащится от боли, таких много развелось сейчас. Я даже не думаю, что он настоящий сутенер, понимаешь? Он как будто метит лица девушкам, что за сутенер станет так делать?
– Какая у него весовая категория? – спросил я.
– Высококлассная, детка. Он приехал из Бостона, где работал с геями. Это его настоящее дело, знаешь ли. У него есть и мальчики. Я слышала, что он работал сутенером, даже когда был в тюрьме.
– Почему он приехал из Бостона?
– Детка, ты не знаешь, как это работает? В маленьком городке сложнее быть сутенером. Нужно дружить с местными жителями и там легко нажить врагов. Здесь, в Гнилом яблоке, есть место для всех — не нужно срабатываться с уличными девушками, не нужно платить никому, даже не нужны какие-нибудь особенности. Все, что вам нужно, это мясо на улице, всего лишь немного мяса на улице. Может, у него были проблемы в Бостоне-кто знает?
– Ты говоришь, что Марго хорошая?
– Милый, для биологической женщины она в порядке.
– Хорошо, – сказал я, – а что насчет послания, которое ты передала ей для меня?
Мишель прислонилась ко мне, положила одну руку на затылок, чтобы приблизиться к моим губам, и прошептала:
– Я слышала об уроде, который заказывал детей, и он заказывал их для плохого дела. Когда он вышел, у него был полный карман монеток, ясно? Не знаю, твой ли он, но выглядит похоже. И один из тех, с кем он встречался, это человек, который снимает ужасные фильмы. Берк, я даже не скажу имя этого человека, узнай это где-нибудь еще.
– Где?
– Милый, я не знаю. Я уже слишком много сказала, даже тебе. Это человек, с которым встречаются, когда хотят заказать снафф-фильм, ясно? – Мишель отстранилась. – Я люблю тебя, Берк.
Она наклонилась, чтобы поцеловать меня в щеку. Затем она встала и исчезла в клубе, ничего больше не сказав.
Я попросил у Рикардо сэндвич с ростбифом и получил трехэтажную фигню на тосте с аккуратно отрезанными корочками. Я ел и читал газету, когда появился Про. Он был в плаще до пола и с зонтиком. В городе была засуха.
– Будет дождь? – спросил я у Пророка.
– Будет дождь, – пообещал он.
– Что случилось с семью-двадцатью семью?
– Не правильно, сын мой. Число семь-сорок семь. Когда ты работаешь со мной, ты должен мыслить широко.
– То есть, это была моя вина?
– Бог дает слово – смертные толкуют Слово Божье. Существует более одной версии Библии и не зря.
– Как ты думаешь, тебя можно уговорить дать слово человеку здесь, на земле?
– Это всегда возможно, – сказал он. – Ты собираешься доедать этот сэндвич?
– Нет, – сказал я и толкнул сэндвич к нему, махая Рикардо дать ему все, что тот захочет. Рикардо явился, посмотрел на Пророка, который спросил:
– Кефир? – и улыбнулся своей милой улыбкой.
Рикардо подал его, как будто у него каждый день заказывали кефир. Может, так и было.
Я обратился к Про:
– Ты знаешь сутенера по имени Денди?
Про и бровью не повел.
– Я знаю шесток каждого сверчка, Берк. Он новый мальчик, зеленый на сцене. Заявляет, что он серьезный игрок, но он с нами не долго пока.
– Слово в том, что он не останется с нами, если он не изменит свои манеры.
– Поговори со мной, – сказал Про.
– Я так скажу, – сказал я. – Иногда одной рукой можно задеть нескольких людей.
– То, что выходит, то и приходит, достаточно верно. Кто занимается его делом?
– Среди прочих, Макс Тихий.
– Макс? Макс – жизни отнимающий, вдов-оставляющий, тихий ветер смерти?
– Он самый.
– Я понял сообщение, Берк. Про не будет рядом, когда дерьмо случится.
– Нет, не в этом дело, Про, я хочу, чтобы этот дурак понял, с чем он играет, хорошо? Я хочу передать ему сообщение.
– Какое?..
– Ведет себя нормально или ждет ответки… сам.
Профессор задумался на минуту.
– Отпустить удила, да?
– Насколько я знаю, у него нет удил, только одна дама и он поступает с ней слишком жестко.
– Я понял. И я дам ему слово. Могу я сказать ему это публично?
– Зачем?
– Слушай, Берк, я тоже должен выживать на этих улицах. Если я передам ему сообщение, а он не послушает, то Макс нападет на него, верно?
– Верно.
– То, что люди свяжут меня с Максом – это лучший страховой полис, чем от «Пруденшл[1]»
– Достаточно хорошо. Но он, похоже, мерзкий ублюдок, Про – он может отреагировать на послание плохо.
– Если он хочет играть, он должен заплатить, – сказал Про, и я положил пару десяток ему в руку. Он соскользнул со стула, повернулся и сказал, – что за слово?
– Если есть резон, есть и сезон? – решился я.
– Да и если это правда, не может быть измены звон, – ответил он и исчез при свете дня на улице.
Я оставил десятку в баре для Рикардо и пошел по стопам Пророка. Я столько тратил на это дело, что мог бы скатиться до социальной или ветеранской помощи, или инвалидности, компенсации работнику, пособия по безработице или любого другого правительственного пути регулярного дохода. Но я надеялся, что до этого не дойдет – утомительно возиться с этими бумажками.
[1] Prudential Financial – американская страховая и инвестиционная компания
Глава 27
Я прошел несколько кварталов, нашел таксофон и набрал Флад. Ответил кто-то другой.
– Мисс Флад тренирует.
Я повесил трубку, пока девушка говорила что-то о том, чтобы оставить сообщение. Прошел еще несколько кварталов к другому телефону и позвонил Маме. Я сказал ей, что я закончил и повесил трубку, когда она начала говорить что-то, чтобы я был осторожен с плохими людьми. Я пересек город, на западной стороне я сел в такси и сказал водителю ехать по Вест-Стрит. Я вышел возле Всемирного торгового центра, купил ночной номер «Упряжки» и не спеша пошел обратно в офис.
Я прошел мимо ипподромного тотализатора. Я не веду с ними дела, по крайней мере, я не делаю ставки, но у меня есть одна из тех пластиковых кредитных карт, которые уверяют, что у меня есть телефон. Очень полезно. Не для ставок по телефону, а для использования города Нью-Йорка как курьерскую службу. Вот как это работает: допустим, вы идете по улице, при вас наличные деньги и некоторые люди знают об этом. Они хотели бы поговорить с вами. Тогда вы заходите в тотализатор и открываете денежный депозит на свой телефонный счет. Вы заполняете квитанцию, вам дают бумажку с печатью для получения. Затем вы прикуриваете от квитанции и возвращаетесь на улицу. Если люди, ожидающие, попросят вас сесть в машину и обыщут вас, денег нет. Они решат, что у вас и не было денег. Когда вы хотите получить свои деньги назад, вы идете в главный филиал на Сорок первой улице, даете им номер своего счета и кодовое слово, вам дают чек, который так же хорош, как золото. Вы можете либо отправить чек себе, либо пройти пол-квартала и превратить его в наличные деньги. Это прекрасный способ перемещать деньги по городу и тотализатор не взимает ни цента за обслуживание. Даже чеки бесплатны.
Когда я вернулся в офис, я снова выпустил Пэнси побегать по крыше. Она выглядела спокойной, как обычно, но это не много значило – собаки не имеют долговременной памяти. Телефонная линия была свободной, поэтому я снова попробовал позвонить Флад.
– Мисс Флад, пожалуйста.
– Кто звонит?
– Ты отлично умеешь делать свой голос отвратительным, Флад.
– Берк?
– Да.
– Я ходила в суд и…
– Прибереги это. Не по телефону. Я буду…
– Но послушай…
– Флад! Замолчи. Я не могу говорить по этому телефону, ясно? Я заберу тебя сегодня вечером, у тебя дома, в семь, хорошо?
– Да.
– Можешь ждать в вестибюле внизу? Выйдешь, когда увидишь машину?
– Да.
– Не грусти, малышка. Это скоро.
– Хорошо, – как никогда безразлично.
– До встречи, Флад. – Я повесил трубку.
Я отправился к Маме на Плимуте, припарковался сзади, и прошел через кухню, глядя в окно. В кафе было пусто, за исключением некоторых отбросов, припозднившихся с обедом. Шагая через дверь кухни боком, я вошел в ресторан с сзади, как будто я был в туалете. Я сел за последний столик, на котором стояли тарелки с наполовину съеденной пищей, подошел один из официантов Мамы.
– Что-нибудь еще?
Не знаю, как Мама обучала их, но они были хороши, очевидно, я сидел здесь около часа. Я сказал официанту, что сыт и закурил сигарету после обеда.
Когда остальные ушли, Мама вышла из кабинета у кассы и подошла, чтобы посидеть со мной. Официант убрал со стола, и я заказал бульон и монгольскую говядину с жареным рисом. Мама сказала официанту принести ей чай.
– Что происходит, Берк?
– Обычные дела, Мама.
– Те люди на телефоне – плохие люди, верно?
– Не плохие, в смысле опасные, Мама, просто плохие, паршивые, понимаешь?
– Да, я знаю, я слышу их голос, ясно? Они могут быть очень плохими, если ты их боишься, верно?
– О да, страх сделал бы их крутыми наверняка.
– Макс помогает тебе?
– Иногда.
– Я имею в виду тех людей, ясно?
– Макс – мой друг, мама. Он помогает мне, а я помогаю ему, ясно?
– Я понимаю. Говядина хорошая?
– Говядина идеальная.
– Не слишком горячая?
– В самый раз.
– Повар очень старый. Иногда, когда ты долго делаешь что-то, ты делаешь это очень хорошо, верно? Некоторые вещи ты делаешь слишком долго, поэтому не так хорошо.
– Вроде меня?
– Ты еще не так стар, Берк.
Макс внезапно материализовался около Мамы. Она подвинулась, чтобы освободить место для него и дала сигнал подать чай. Мама считала, что чай важен для дальнейшего роста и развития Макса. Макс казался равнодушным к этому.
– Все китайцы верят в чай? – спросил я ее.
– Все китайцы не одинаковые, Берк. Ты ведь это знаешь, да?
– Я просто имел в виду, это культурная штука, Мама? Например, как ирландцы пьют пиво, даже если оно им не нравится?
– Я не знаю. Но Макс тоже любит чай. Очень хорошо для него.
Я посмотрел на Макса. Он показал лицом, что это не вредит ему, так что черт с ним. Он так хорошо читает по губам, что иногда я думаю, что он только притворяется, что не слышит.
– Ну, это то, что я имел в виду. Ты китайка, Макс китаец, вы оба любите чай…
Мама хихикнула, как будто я сказал что-то смешное.
– Думаешь, Макс китаец?
– Конечно.
– Вы думаете, все люди с дальнего востока китайцы?
– Мама, не будь…
– Может, ты думаешь, что Макс японец? – Мама снова хихикнула.
Не спрашивайте меня, почему, но китайцы не любят японцев. На самом деле, единственная тема, на которую я видел, что они оба согласны, что и те и другие не похожи на корейцев.
– Я знаю, что Макс не японец.
– Откуда ты знаешь?
Я знал, потому что однажды ночью мы с Максом говорили о том, что такое быть воином и что это значит, я упомянул о традиции самураев и Макс сказал, что он не имеет к этому никакого отношения. Он сказал мне, что самурай должен сражаться за своего господина, а у Макса нет господина. Я не все понял, но я знал, что он не японец. Для меня это имело смысл – если вы собираетесь зарабатывать на жизнь преступлениями, единственный способ – это работать на себя. Но я только сказал Маме:
– Просто знаю.
Макс посмотрел на Маму, склонил голову, чтобы показать большое уважение ко всему китайскому, а затем показал большие горные вершины своими руками и указал на свою грудь. Мама и я сказали: «Тибет», одновременно, Макс кивнул. Черт возьми, Макс был не большим гражданином, чем я.
Мама сказала, что должна вернуться к делам, Макс встал, чтобы выпустить ее из-за стола, склонившись и гладя на меня. Мама посмотрела на меня, потом на Макса и разочаровано развела руками. Макс резко кивнул, чтобы сказать ей, что со мной все будет в порядке и она, казалось, успокоилась. Затем он положил двадцать купюр по пятьдесят долларов на стол рядом с моим журналом. Я забрал восемнадцать из них, оставшиеся две оставил для него – десять процентов – это его обычная плата за доставку.
Макс не взял их. Он показал пальцами, чтобы я вернул деньги на стол. Затем он вытащил еще две купюры из моей кучи и махнул рукой, говоря, что теперь я могу убрать остальные. Итак, у каждого из нас была сотня на столе. Ну и что?
Макс взял журнал и сказал, что я должен выбрать лошадь на этот вечер и мы оба будем ставить. Я сделал различные жесты, чтобы показать ему, что я не всегда выбираю победителей, но Макс сложил руки, как при молитве, указал на меня и потянул свой карман. Он говорил, что я наверняка могу, так как, в конце концов, я выиграл все эти деньги.
Последнее, что мне было нужно – это молчаливый сарказм Макса. Но я принял вызов, достал фломастер и стал изучать сводку бегов. Макс сел рядом со мной и мы провели следующий час или около того изучая графики. Я рисовал на листах бумаги, показывая, что, хотя Йонкерс и Рузвельт побеждали на полмили, на овальных траках, Йонкерс был гораздо быстрее на коротких траках. Итак, лошадь, которая поздно вышла, но проиграла Йонкерсу, потому что он сделал весь трек, был Рузвельт. Затем я показал ему родословные некоторых животных, которые, обычно, лучше работают в прохладную погоду. (Нужно искать лошадей с обратной стороны мира, из Австралии или Новой Зеландии, их биологические часы отличаются от американских лошадей, потому что их лето – наша зима). Я рассказывал ему о высокой влажности, заставляющей лошадей идти быстрее и о важности позиции. В конце концов, я сказал Максу, что если все остальные вещи равны, то стоит ставить на кобылу, а не на жеребца.
Когда я наконец взглянул на часы, прошло много времени. Макс был таким же решительным, как и всегда. Наконец, мы нашли лошадь, которая обошла Рокингема, победила в Нью-Гэмпшире и отлично подходила для первого раза. Трехлетка, не замучен, может обойти фаворитов и за него можно выручить 27 000 долларов. У него был хороший жокей, приличная, но не эффектная родословная и он выглядел крепким, как гвоздь. Рокингем был на пару секунд медленнее, чем Рузвельт, с каждым треком. По мне, так хорошо выглядело, может быть, немного еще поможет, что он стартует с внутреннего круга. Лошадь звали Яркая слава, но я не ставлю на имена. Макс взял наши двести баксов и моей ручкой обвел лошадь в журнале. Затем он кивнул мне, поклонился, улыбнулся и ушел.
Пора было ехать за Флад, так что я сделал то же самое.
Глава 28
Было почти семь, когда нос Плимута сунулся в квартал Флад, как хорек сует свой нос в нору, прежде чем прыгнуть туда. Все, казалось, тихо, поэтому я опустил стекло, посветил фонариком на дверь Флад. Когда я щелкнул переключателем и ночь превратилась в день—ничего не случилось, никто не выпрыгнул из тени. Флад вышла, на ней был длинный плащ, до лодыжек и большая сумка через плечо. Она молча залезла в машину, и мы поехали в город.
Мы выехали на шоссе, Флад начала доставать листы из сумки и говорить.
– Я сделала именно так, как ты мне сказал. Я все просмотрела. Нет ни имени, ничего похожего, нигде. Я даже попросила клерка помочь мне, он помог, но мы так ничего и не нашли.
– Просто успокойся, Флад. Это не трагедия. Ты записала все, с тех дат, которые я сказал тебе проверить?
– Все. И нигде…
– Неважно. – У меня уже было представление о Кобре и, если у Флад получилось, мы об этом скоро узнаем. У нас все еще оставалось немного времени, поэтому я занял место на парковке, достал фонарик и взял записи Флад. Я пытался сосредоточиться, но вдруг ощутил духи Флад, пахло о де Бордель и так густо, гуще, чем слой мух на трупе.
– Флад! Что это за хрень такая?
– Какая хрень?
– Эти чертовы духи! Пахнет как в грязном номере мотеля.
– Я решила, что это подойдет к моему наряду, – горько сказала она и распахнула плащ, показав себя. Себя, потому что одежда ее, однозначно, не скрывала. Свитер, явно без бюстгальтера, и розовые брюки такие узкие, что я мог видеть мышцы ее бедер. Даже черный парик ее кричал – шлюха.
– Флад, что ты делаешь?
– Ну, ты сказал, что я должна носить эту ерунду, так что я подумала…
– Флад, ради всего святого, я сказал одеться так в суд, верно? Не носить это всю оставшуюся жизнь.
– Ты не говорил мне, что нужно переодеться, так что…
– Разве у тебя нет и гребаной семечки здравого смысла?
– Сначала я тупая телка, потому что я не слушаю тебя, теперь я тупая телка, потому что слушаю. Что мне делать?
– Флад, это было для суда, чтобы они смотрели на твое тело и не обратили внимания на лицо. А сейчас мы едем к помощнику окружного прокурора.
– Думаешь, он не будет смотреть? – Флад нахмурилась, как настоящий мальчишка. Я бы дал ей подзатыльник, если бы не боялся, что покалечу ее.
– Конечно, он будет смотреть. Но он профессионал, не такой, как эти придурки в суде. Он все равно запомнит твое лицо. Но это не страшно, он из честных, не из плохих.
– О.
– Да, «О», замечательно.
– Хочешь, я пойду домой, переоденусь?
– Нет времени. Мы не можем опаздывать к нему. Кроме того, тебе месяц нужно будет отмываться от этого запаха.
– Я сделала это только потому, что…
– Фигня, Флад. Ты не настолько глупа. Я думаю, тебе нравится так одеваться.
Голос Флад стал опасным:
– Что?
– Ты меня слышала. Это не игра, правда? Включи мозг.
– Я буду держать плащ застегнутым, Берк. Окей?
– И рот тоже.
Флад сладким голосом маленькой девочки сказала:
– Пожалуйста, не сердись, папочка, – и сжала мою руку. Затем она отодвинулась к пассажирской двери, как школьница от приставаний. Когда Плимут подъехал к Бакстер-Стрит и встал за зданием суда, я почувствовал, что в мою руку вернулась жизнь. Вообще-то, я думал, что ее парализовало на всю жизнь, но я слишком крутой, чтобы кричать. У меня тоже есть гордость.
Я припарковал Плимут, откуда бы я мог легко уехать, если придется. Я сказал Флад:
– Это было ребячество. Ты просто подросток. Дай мне плащ.
– Зачем?
– Потому что мы пойдем по лестнице, и другие люди, кроме окружного прокурора, будут смотреть, ясно? Возможно, это неплохая идея, так одеться. Но перестань вести себя, как маленькая, хорошо?
Флад согласилась, отдала мне плащ и направилась к зданию. Я проверил, что рядом никого, а затем уронил старую визитку на землю. У меня в руках были пальто и портфель Флад, так что я сказал.
– Поднимешь, а, Флад? Когда она наклонилась, я шлепнул ее по заднице, рукой, которую она сжала. Меня словно бык ударил, боль прострелила всю руку. Флад выпрямилась, как будто ничего не случилось, хихикнула и сказала:
– Не той рукой, да? – она пошла передо мной и скоро сказала, – отдашь плащ?
Я отдал, не думаю, что Флад будет тупить дальше. Ну, по крайней мере, в некоторых вещах.
Тоби встал, когда мы вошли в кабинет. Он всегда одевается одинаково, днем, вечером, в Верховном суде или бродя по офису, слушая политические дискуссии: бренд Икс костюм-тройка, однотонная застегнутая рубашка, полосатый галстук, деловые туфли. У Тоби густые усы, но это не добавляет ему возраста больше, чем на самом деле, лет сорок, я думаю. Его образ идеально подходит для присяжных: солидный, респектабельный, средний класс, не яркий, не высокомерный. Тоби не очень амбициозен. Он не в восторге от того факта, что некоторые адвокаты защиты, которые не способны нести свой портфель, зарабатывают в пять раз больше, но он живет с этим. Никакой политики, его карьера шла вверх, устойчиво, если не впечатляюще. Он не любит преступников, но он не проводит ночи, планируя, как он остановит их всех сам. И он сильно не любит растлителей детей. Может быть, потому что у него есть свои малыши, я не знаю. Я знаю, что он искренен в этом, я работал с ним раньше. Тоби протянул руку.
– Мистер Лоуренс, рад вас видеть. А это миссис Лоуренс?
– Да, это моя малышка, – сказал я, осторожно отходя от Флад.
– Что случилось?
– Есть парень, Мартин Говард Уилсон, который насилует детей ради удовольствия и прибыли. Не буду утомлять тебя долгой историей, мы хотели бы найти его.
– Почему пришли ко мне?
– Ему предъявили обвинение за содомизацию ребенка. Ребенка похоронили. Так же как и обвинительное заключение. Я думаю, он сдал кого-то, и, возможно, у ваших людей была достаточная причина, чтобы отпустить его, верно? Но он не заплатил за то, что он сделал, и я представляю некоторых людей, которые думают, что он должен.
– Можно конкретнее?
– О людях, нет. Насчет опарыша, конечно. У меня приличное физическое описание, приблизительный возраст, последнее известное местонахождение, даже псевдоним. Называет себя Коброй.
– Что еще?
– Тоби, у него пустая судебная история.
Тоби сказал «О», и сел, чтобы подумать. Я проверил списки Флад и там был полный ряд номеров дел, по порядку обвинений, в те дни, когда Уилсон выступал в суде и один, его, номер отсутствовал. И Тоби, и я знали, что это значит и если у федералов не было этого урода в их так называемой программе защиты свидетелей, то Манхэттенский прокурор должен знать, где его найти, или, по крайней мере, как он выглядел. Но это была серьезная просьба и Тоби, и я знали это.
– Ваши люди, которые хотят найти этого парня… он украл у них деньги или что?
– Что.
– Зачем мне это делать, Берк?
– Лоуренс.
– Лоуренс. Зачем мне это делать?
– Потому что у этого парня особая тактика. Он работает в детских садах, нянчит детей, опекает сирот, работает в молодежных общежитиях для беглецов, приютских мастерских, реабилитационных центрах. Ты знаешь, как это происходит, он неустроенный ветеран Вьетнама, с грустной историей, которую он рассказывает, и либералы, мать их, просто глотают ее. Затем он глотает их детей. И с него почему-то снимают обвинения. Чтобы это сделать, он должен нравиться кому-то. И теперь он снова свободен, и он убьет еще несколько детей, в этом я так же уверен, как в том, что мы все сидим здесь, болтая. Он опасный, злобный дегенерат, который получил разрешение от правительства, творить свою грязь. Хочешь еще?
– Вы бы не стали работать на людей, которых, якобы сдал этот человек, не так ли, мистер Лоуренс?
– Нет. Я думал, ты знаешь меня лучше, Тоби.
– Я знаю тебя, по крайней мере, я знаю кое-что о тебе. И я знаю, что ты постоянно подходишь близко к черте.
– Есть некоторые черты, которые я не перехожу.
– Это ты так говоришь.
– Мои рекомендации на улицах, верно?
– Некоторые проверить займет время.
– Сколько, чтобы узнать мою позицию по изнасилованию детей?
– Хорошо, я понял твою точку зрения. Теперь дай мне немного подумать.
Он обернулся к Флад.
– Вам неудобно? Хотите, я возьму ваш плащ?
Флад озарила его ослепительной улыбкой и передала ему плащ. Тоби подошел, чтобы забрать его, сочетание духов и ее торчащей груди чуть не свалило его с ног. Но Вы не можете быть лучшим судебным обвинителем без самообладания, поэтому он просто взял плащ и повернулся, чтобы повесить его на деревянную стойку, только его покрасневшие уши выдавали его. Мы все сидели в тишине, Тоби курил трубку, я курил одну сигарету за другой и Флад глубоко вздыхала, когда считала, что Тоби или я заскучали.
Время шло. Никто не говорил. Телефоны звонили, в коридоре, иногда пятнадцать или двадцать раз. Они всегда смолкали, в конце концов. Может, кто-то снимал трубку, может, кто-то бросал дозваниваться, как тут знать? Мы все подпрыгнули, когда зазвонил телефон на столе Тоби. Он нажал на ресивер, рявкнул
– Рингер! – и Флад, и я слушали его часть разговора, очевидно, с новым прокурором в комнате жалоб:
– Что говорит полицейский? – пауза. – Что насчет жалующегося свидетеля? – пауза. – У парня есть запись? – пауза. – Ладно, не переживай. Это не важно. Это не пройдет мимо присяжных. Запишите это, как повреждения третьей степени и поместите записку в файл, никакого УС до предъявления обвинения. По крайней мере, мы заставим его немного попотеть. Скажи, обвинение предъявлено помощником окружного прокурора, залог пятьсот долларов. Да. – Пауза. – Вот так. – И он повесил трубку.
УС просто означает условный срок, на шесть месяцев, подсудимый находится под надзором полиции и, если он не будет арестован в течение этого времени, дело против него будет закрыто. Тоби понимал, что этот парень, хотел что-то натворить, но они вырвали его из цепи, до преступления. Частая вещь.
Тоби повернулся ко мне.
– Ты ручаешься за миссис Лоуренс?
– Естественно.
– Она отсюда?
– Связана с кое-кем отсюда.
– Это кто-то, кого я знаю?
– Макс Тихий.
– Она не выглядит китаянкой.
– Она тоже мало говорит, заметил?
– Они в отношениях?
– Нет. И Макс не китаец.
– Окей. Мне нужно пойти и проверить документы. Потом я решу. Никаких обсуждений, ясно? Если мне покажется, что в этом есть смысл, может, мы сможем поговорить. Если нет, то вы уйдете.
Тоби оправдался и вышел в коридор. Из-за наших отношений я не воспользовался возможностью пополнить свою коллекцию официальных бланков. Тоби знает Макса. Мне пришлось привести его, как-то, когда полиция искала его и Макс должен был дать показания перед большим жюри присяжных. Я пошел с ним, так как я – официальный переводчик для глухих. Об этом говорится в официальном документе соответствующего муниципального ведомства. Макса не обвинили.
Как только Тоби вышел, Флад открыла рот, чтобы что-то сказать. Я приказал ей молчать. Я верю, что Тоби честен, но я не верю, что есть хоть один городской офис, который не прослушивается. Мы могли бы разговаривать осторожно, чтобы не попасть в беду, но с языком Флад нельзя быть уверенным. Я подмигнул ей, чтобы показать уверенность, которой не чувствовал, и мы просто сидели и ждали.
Телефон Тоби снова зазвонил. Я проигнорировал его. Флад отлично умела ждать. Она просто стала делать какое-то дыхательное упражнение и время для нее остановилось. Ее глаза были сосредоточены, но она медитировала в фазе отдыха, как батарейка, накапливая энергию.
Тоби вернулся, когда было уже почти девять тридцать, но когда он вошел в дверь с толстой папкой, я знал, что мы выиграли.
– Я не могу показать вам, что здесь, но вы правы насчет этого человека. Я расскажу тебе кое-что. Не задавай мне вопросов, просто слушай, а потом уходи, ладно?
Я согласно кивнул, Флад застыла, как сеттер в стойке.
– Мартин Говард Уилсон, дата рождения 10 августа 1944 года. Арестован и обвинен, как вы уже знаете. Согласился предоставить конкретные доказательства о производстве порно с детьми несколькими лицами, включая Элайджу Слокума, Мэнни Гроссмана и Йонаса Голдора, последний из которых предположительно вовлекал детей в проституцию и продавал детей заграницу. Этот Голдор, я слышал, очень плохой парень. Он сделал почти религию из боли, кажется, он верит в это каким-то образом. Мне рассказывали, что он может быть настолько убедительным, что на самом деле уговаривает людей попробовать это добровольно, но это просто слухи. Много слухов о том, что он убил своих партнеров по играм и Уилсон утверждал, что он даже знает, где находится это частное кладбище. Есть старый адрес Уилсона, но это строго говоря только строчка теперь. Мы проверили. Мы тоже его ищем. Мы на самом деле не давали ему иммунитета. Мы обещали ему иммунитет, когда и если он возбудит дело против Голдора и фактически даст показания перед большим жюри и в суде, если это будет необходимо. Его адвокат сказал, что он не может быть и под защитой, и еще вести дело за нас и мы купились. Уилсон оказался под прикрытием, он всегда хотел быть полицейским или типа того. Он собирался провести контрольную покупку – есть канал детского порно в Калифорнии. Мы собирались использовать этих парней, чтобы у нас были козыри против Голдора. Покупка не произошла и Уилсон исчез. Но он все еще тут. Он звонит время от времени и утверждает, что работает над делом ради нас.
– Есть ордер на его арест. Убийство второй степени. Содомия первой степени. Похищение. Прокурор, который ведет дело не знает сам, действительно ли Уилсон пытается провернуть дело для нас, но, если Уилсона вынудят, он пойдет на убийство. Это все. Единственное, что я могу вам сказать, это то, что Голдор занесен в телефонную книгу Скарсдейла, у него нет врагов и есть много сильных друзей. Большие политические пожертвования, владеет большим количеством дорогой недвижимости, даже платит налоги вовремя, как мне сказали. Но есть одна забавная штука… несмотря на то, что у нас нет путных информаторов в испанском сообществе, мы знаем, что «Свободные люди» – ну, знаете, Пуэрто-Риканская террористическая группа – говорили на улице, что они собираются замочить этого парня. Голдора, не Уилсона. Мы не знаем, почему, и, вообще, ничего он них не знаем. И Голдор, мы точно знаем, не верит этому совсем. Вот и все. Я рассказал вам все, что мог, и я рассказал вам это, понимая, что вы ищете этого человека, и если вы его обнаружите, вы немедленно сообщите о его местонахождении в наш офис. Понятно?
– Понятно, – сказал я, и сверкнул на Флад глазами, чтобы она сдержала разочарование, от которого у нее дрожали губы, грозя разразиться словами. Тоби встал, чтобы пожать руку. Встреча закончилась. Я подхватил лист бумаги, который он мне подложил, не сказав ни слова, Флад просто прямо кивнула ему, стащила пальто со стойки, и мы ушли.
Я чувствовал, как Флад кипит, когда мы шли к машине. Она стащила пальто, бросила его на заднее сиденье, сложила руки и уставилась в лобовое стекло. Мы ехали к ней в могильной тишине. Я припарковал машину, вышел с ней и взял ее за руку, когда мы шли к ее чердаку. Она отняла руку и ничего не сказала. Дверь в ее студию слегка застряла, видимо, от сырости и Флад так по ней стукнула, что чуть не снесла ее с петель. Она прошла к себе в комнату, стянула свитер, быстрее, чем я успел сесть. Затем она стащила с себя оставшуюся одежду, надела шелковый розовый халат и села прямо напротив меня.
– Ничего. Ничего. Мы не узнали ничего, чего мы не знали раньше.
– Флад, заткнись. Мы знаем все, что нам нужно знать.
– Ты дурак, Берк. И я еще большая дура, потому что слушаю тебя. Он ничего нам не сказал, Ты не понимаешь?
– Мы знаем название группы, которой нужен Голдор, верно? Может, Голдор знает, где найти нашего человека.
– А может и нет. И возможно, он нам не скажет. И что вообще ты знаешь о Пуэрто-Риканских террористах? Это ничего…
Флад выглядела так, будто она не могла решить, плакать или убивать. Все знакомство с этой женщиной, я продолжал переоценивать или недооценивать ее, возможно, я еще не знаю ее достаточно долго, чтобы оценить ее правильно.
Я взял кусок бумаги, который Тоби положил мне в карман, тщательно разгладил его и поднес к лицу Флад. Ей понадобилась секунда, чтобы сосредоточить внимание на черно-белом отпечатке, лицом и в профиль. На фото был человек чуть более шести футов высотой, с лицом, сужающимся к острому подбородку. У него были темные волосы, темные, глаза навыкат, узкий нос со слишком большим кончиком. Уши немного оттопырены, на обеих щеках были старые шрамы от угревой сыпи. Волосы были длинные по бокам, а на макушке обрезаны, так что лоб был виден. На обратной стороне копии было напечатано: «4-дюймовый шрам снаружи левого бедра. Татуировки: правый бицепс /смерть перед бесчестьем с орлом, левое внешнее предплечье / инициалы А. Б. в синем кругу, носит контактные линзы.»
Флад уставилась на листок, словно собиралась залезть внутрь бумаги. Я прервал ее мысли, перевернув лист. Она читала его медленно и осторожно двигая губами, запоминая.
– Он?
– Это он, Флад.
И ее лицо засияло, глаза засверкали, и я никогда не увижу более сияющей улыбки – в комнате даже стало теплее. Флад коснулась листа бумаги и хихикнула, продолжая улыбаться этой сияющей улыбкой. Она скинула халат, развернулась и наклонилась, оглядываясь на меня через плечо.
– Хочешь попробовать снова?
– Я же не тупой.
– Будет совсем иначе. Обещаю.
– А что будет? – спросил я подозрительно.
– Древняя японская техника.
Я шлепнул ее снова, она не соврала. Ощущение было, словно я обласкал нежную, упругую женскую плоть – нет ничего лучше.
– Видишь?
– Ты знаешь какие-нибудь другие японские техники?
Флад посмотрела на меня через плечо, все с той же чудесной улыбкой и сказала:
– О да. – И она снова сказала правду.
Глава 29
Когда я проснулся, было раннее утро, на улице еще темно. Я потянулся к Флад, но ее не было рядом со мной на мате. Некоторым вещам никак не научиться. Я встал и пошумел немного, чтобы не напугать ее. Ни звука из комнаты Флад.
Она сидела в углу, сидя в позе лотоса, уставившись на крошечный столик полностью накрытый белой шелковой скатертью до пола. На столе стояла небольшая фотография в простой черной рамке, молодая женщина с маленькой девочкой на коленях. Женщина улыбалась в камеру, а девочка выглядела очень серьезно, как дети иногда. Рядом с фотографией стояла фотография Уилсона. Флад чем-то подперла их, поэтому фотографии стояли друг напротив друга.
Услышав меня за спиной, Флад повернулась и сказала:
– Я сейчас, ладно? – я вернулся на ковер. Через пару минут она вышла и села рядом со мной.
– С моей стороны было неправильно проходить церемонию в одиночку, я просто не хотела больше ждать. Ты имеешь право смотреть, если хочешь. – она потянула меня, чтобы я встал.
Я пошел за ней обратно в тот угол, где она все расставила. Она приказала мне сесть в нескольких футах от нее и снова приняла позу лотоса. Вскоре она начала что-то говорить по-японски. Это не мантра и не звучало как молитва, но когда она закончила, она поклонилась крошечному столу. Затем она встала на ноги, сняла халат, который носила, и надела длинный красный халат с драконами на обоих рукавах. Из темно – красной лакированной коробки она достала кусок красного шелка и что-то, что выглядело как шестидюймовый металлический шип с темной деревянной ручкой. Шип она положила между фотографиями, красный шелк положила на фотографию Сэди и Цветка. Затем Флад снова что-то сказала по-японски, сняла красный шелк с фотографии и осторожно обернула его вокруг шипа. Держа шип в одной руке и фотографию своей подруги в другой, она держала их перед лицом с минуту, встала на колени и положила все в лакированную коробку.
На маленьком столике осталась только ксерокопия. Она стояла перед ней и улыбалась—если бы Уилсон мог видеть эту улыбку, он бы нашел безболезненный способ убить себя. Флад склонилось низко к столу, обошла столик и скользнула из комнаты. Я пошел за ней, сел на коврик. Она принесла мне пепельницу и я закурил. Она подождала, пока я докурю и заговорила.
– Ты понимаешь?
– Священное оружие, которое ты только что благословила?
– Вот как он умрет.
– Флад, послушай меня, хорошо? Я уже увяз в этом слишком глубоко. Я понимаю, что он должен умереть, но это, вообще, не наказание. Тюрьма – это хуже, поверь мне, я знаю. Если тебе нужно кого-то убить, то нужно просто это сделать. Но ты начинаешь волноваться о том, КАК ты это сделаешь, устанавливаешь себе ограничения, а потом тебя ловят. Какая разница, если взорвешь ты его жилой дом, застрелишь или отравишь его кофе? Он все равно будет мертв.
– Ты кого-нибудь убивал?
– Я никогда не убивал тех, кто не пытался причинить мне боль, как ты хочешь поступить с ним.
– Он причинил мне боль.
– Он этого не знает.
– Значит, он невиновен?
– Нет, он опарыш, Флад. Его нельзя реабилитировать, или изменить, даже удерживать, да. Но ты берешься за работу и делаешь ее личной. Это уже достаточно плохо, но со всеми этими религиозными вещами ты к себе копов приведешь, когда все закончится.
– И к тебе, верно?
– Верно.
– Думаешь, я когда-нибудь расскажу кому-нибудь о тебе?
– Конечно, нет. Если я когда-нибудь и встречал человека в своей жизни, который бы постоял за меня, это ты.
– Так ну и?
– Ну и то. Послушай меня, сумасшедшая красотка. Я не говорю, что не собираюсь тебе помогать. Но я не собираюсь заниматься всей этой религиозной ерундой, чтобы нас поймали. Я помогу тебе найти его, даже помогу тебе его убрать, ясно? Но если нам подвернется другой способ убрать его, то так мы и сделаем, понятно?
– Иди найди себе алиби, Берк. Убирайся отсюда, и найди себе хорошее алиби на ближайшие пару месяцев, – сказала она, отвернувшись от меня.
Я поднялся.
– Отдай мне фото, Флад, – сказал я спокойно, зная ее реакцию.
– Ни за что, – сказала она. Я направился к углу, где она накрыла стол. Флад встала в боевую позицию, халат обернулся вокруг нее. – Не надо,
Сказала она, никаких эмоций в голосе. Я снова сел, закурил еще одну сигарету.
– Флад, иди сюда и сядь. Я уйду, ладно? Я не буду даже пытаться забрать у тебя фото. Но ты должна мне, поэтому ты подойдешь и выслушаешь меня. Когда я закончу, я исчезну. Но сначала ты послушай.
Флад подошла настороженно. Маленький цилиндр с булавой в моем кармане, возможно, останавливал ее от нападения. А может и нет. В любом случае, она знала, где меня найти и никогда бы не успокоилась.
– Ты не сможешь найти его, Флад. Ты знаешь, как он выглядит, так что считаешь, что ты его уже нашла. Но он просто еще один опарыш в большой яме слизи. Ты и за сто лет его не найдешь. Ты умеешь только драться, больше ты ничего не знаешь. Я могу найти его. Если бы не я, у тебя не было бы этой фотографии. Верно?
– Я знаю, о чем ты говоришь.
– А я знаю, о чем ты думаешь, теперь у тебя есть фото, и ты сможешь нанять какого-нибудь придурка-детектива. Все, что они сделают, это заберут твои деньги. Или твое тело.
– Я могу найти его.
– Флад, допустим, я хотел бы добраться до того, кто живет в твоем храме в Японии. Смог бы я это сделать?
– Ты никогда не найдешь места, никогда не проберешься через горы. И если найдешь, ты не войдешь внутрь.
– Это не мое место, верно?
– Я американка.
– Это не Америка, дура. Это рана с опасными опарышами. И у тебя нет паспорта, ты не знаешь язык, не знаешь обычаев. Ты иностранка в мире, в котором живет Уилсон. Ты и копа не найдешь, а тем более такого урода, как Уилсон. И ты, вероятно, не сможешь их даже различить, если найдешь.
– Я нашла тебя.
– И ты пришла ко мне, потому что тот, кто послал тебя ко мне, сказал, что я тот человек, который может найти пропавшего опарыша. И если бы мы ничего не придумали, ты бы уже была собачьим кормом.
– Я не боюсь.
– Я, твою мать, знаю, что ты не боишься. Ну и что? Я все время боюсь, но я могу найти его, а ты нет. Вот так просто. Ты будешь бродить везде, пытаясь найти его, спугнешь его и он убежит.
– Он же не сбежит с планеты.
– Знаешь, что я думаю? Я думаю, может быть, ты не хочешь найти этого урода в конце концов, я думаю, что в тебе полно всякой чуши. Тебе нравится погоня, да? Твоя чушь собачья и все такое. Ты говоришь чисто, но ты так шумишь, что я думаю, ты хочешь, чтобы урод сбежал. Ты фальшивишь, Флад. Это не ради Сэди и Цветка, это просто ради твоих дурацких японских эго игр. Тебе плевать на твою подругу совсем, ты…
Флад ударила меня по рту так быстро, что я только видел вспышку ее халата. Я попытался увернуться, сделал сальто, приземлился на колени, скрестив руки перед моим лицом. Флад была просто пятном, я почувствовал, как ее нога согнулась у моей головы, и я врезался в стену, отлетел от нее и достал оружие. Но Флад больше не нападала, она просто стояла там и смотрела на меня.
– Ты не понимаешь, – сказала она, у нее даже дыхание не сбилось.
Я молчал.
– Берк…
Я молчал.
– Мне очень жаль. Сэди – мой друг. Может, мне стоило остаться в храме. Он не будет драться, не так ли? Или будет, Берк?
– Флад, он сбежит, если сможет, он убьет тебя, если сможет. Но драться? – я пожал плечами.
Она подошла ко мне, присела и потянулась к моему лицу. Я поднял руку, чтобы помешать ей, но она ударила по ней, как будто она была из перьев. Она осмотрела мое лицо. Мне казалось, что у меня каша вместо лица.
– Тебе нужно наложить швы.
– К счастью для тебя, я джентльмен, Флад, или бы я пинал твою задницу по всей этой комнате.
– О, я знаю, – сказала она, без тени улыбки или сарказма.
– Я знаю, где я смогу это исправить. Мне нужно кое с кем увидеться, взять кое-какие вещи, и мы пойдем и встретимся с этим Голдором.
– Могу ли я оставить фото у себя?
– Насколько надежно это место? Другие люди заходят в твою комнату, когда тебя нет?
– Люди здесь из моего храма. Нельзя смотреть на алтарь другого человека.
– Но они могут это сделать?
– Нет. Ни за что. Честь прежде всего. Все люди, которые приходят сюда были вместе в храме в течение многих лет. Я самая молодая.
– Мне жаль, что я сказал про тебя так.
– Нет, тебе не жаль. Я понимаю, ты останешься здесь, когда я уйду. Все в порядке. Я знаю, что ты любишь меня.
– Флад! Я никогда не говорил, что люблю тебя. Ты не…
– Заткнись, Берк, ты не такой умный. Не так уж и сложно понять. Но ты в неплохой форме, когда я нанесла удар. Ты когда-нибудь учился?
– Мой брат – мастер. Он пытался научить меня, но он говорит, что я никогда не буду хорош. Я думаю, это правда. Мой разум не подходит для этого – каждый раз, когда я падаю, я ищу какой-то тупой предмет, чтобы использовать вместо рук.
– Твой брат действительно мастер?
– Да.
– Ты понимаешь, что это значит, Берк? Он так же хорош, как я?
– Он лучше, Флад. Действительно. Вне сомнений.
– Я уверена, что он сильнее, но быстрее?
– Поверь мне, я не унижаю тебя, но нет никого лучше.
– Тогда он не американец.
– Нет.
– Японец? В каком стиле он сражается? Он…
– Он из Тибета.
– Тибет. Я слышала истории… больше похоже на легенды. Про наш храм. Человек, который учился у нашего старого учителя много лет назад, но он не принял наши идеи. Но это, вероятно, не он… В смысле, твой брат. Он был?..
– Его зовут Макс Тихий. Я не знаю его прошлое хорошо.
– Я знаю только имя на японском языке. Оно означает Тихий Дракон. Это не имеет смысла, он не может быть твоим братом…
– У нас один отец.
– Я не понимаю.
– Тот же отец, что и у тебя, Флад.
– Чертово государство было моим отцом. Я же говорила.
– Я знаю.
Флад ничего не сказала. Просто сидела там, рассеяно поглаживая мое лицо, как будто это был ком глины, и она пыталась придать ему форму, перед тем как начнет действительно ваять. Я ткнул ее плечом. – Флад?
Она очнулась.
– Что? О, Берк… Окей… Я могу сложить два и два. И все в порядке. Это имеет смысл. Я просто не понимала.
Она покачала головой, словно сбрасывая видения.
– Я пойду с тобой. Я сделаю, как ты говоришь. И я найду этого дьявола и всажу кол в его сердце, как и положено. Увидишь, все будет так, как должно быть. – Она посмотрела на меня, сосредоточившись на мне. – И можешь забрать фото.
Я только кивнул. Сторона моего лица начинала опухать, я чувствовал, как она растет, а мне нужно будет вести разговоры в ближайшее время. Я сказал Флад одеться, и она покорно ушла. Я сидел и курил, пока она одевалась. Было еще темно, когда мы выскользнули из ее входной двери и сели в верно ждущий Плимут.
Глава 30
Когда мы ехали в офис, я чувствовал, как Флад смотрит на правую сторону моего лица, куда она ударила.
– У тебя были настоящие тренировки, не так ли?
– Почему ты так говоришь?
– Тебе должно быть больно, но ты правильно дышишь.
– Это не тренировки, просто больно дышать через рот.
Флад скользнула по сидению, ближе ко мне и мягко сжала мое бедро.
– Может, ты просто крутой парень, Берк.
– Я не крутой парень. Если бы я мог найти способ убежать от боли, я бы сделал это с олимпийской скоростью. Я не могу ее избежать, так что я просто делаю, как меня учили. Но я не могу и делать это, и вести машину одновременно. У меня и так это не очень хорошо получается.
Я поставил Плимут и пошел в офис, Флад держала меня за руку. Когда мы вошли в подъезд, я наклонился к почтовым ящикам, как будто у меня закружилась голова. Она сразу же обняла меня за талию и прижала к себе, поддерживая на лестнице. Когда я коснулся почтового ящика, красно-белые огни, которые Крот рассовал по всему офису, начнут мигать последовательно. Это был сигнал для Пэнси прекратить то, что она делала. Ее агрессия начинала расти, когда она видела вспышки, и она шла на свое место у двери, поэтому, когда дверь открывалась, Пэнси было не видно. У меня еще есть выключатель, который включает стробовспышку, тоже установленный Кротом, это выглядит, как стереодинамик, ослепляющий того, кто входит в дверь. Если стробовспышка включена, Пэнси кидается на вошедшего. Она бы кинулась даже если бы я вошел в дверь с поднятыми руками, независимо от сигналов. Но я только повернул переключатель, чтобы она была начеку. Любая собака потеряет все навыки, которые вы вложили в нее, если вы не тренируете и не вознаграждаете ее постоянно.
Когда мы добрались до лестницы, я сказал Флад взять меня за руку. Она сделала это без вопросов, думаю, она наконец поняла, что мой офис не то место, где можно вести себя глупо. Я открыл дверь, толкнул выключатель света вниз, а не вверх и вошел, держа Флад за руку. Пэнси стояла слева, клыки обнажились, она дрожала от рвения. Она должна была ждать молча, но я слышал слабый рычащий рык. Тем не менее, она не двигалась и позволила Флад и мне идти рука об руку. Я сказал Флад сесть на диван, повернулся и сказал Пэнси:
– Хорошая девочка.
Она подошла ко мне, и я потрепал ее, достаточно сильно, чтобы нормальная собака вырубилась. Слюни с ее гигантского языка падали мне на лицо. Игнорируя Флад, я сказал Пэнси ждать и пошел приготовить ей стейк – небольшая компенсация за то, что она не может зажевать человека. Я открыл дверь и выпустил ее на крышу, сказал Флад не двигаться, пока Пэнси не вернется. Собаку нужно тренировать сколько можете.
Когда Пэнси вернулась, я показал ей сигнал «друг», и она легла на коврик, свернувшись запятой, это ее нормальное состояние, когда она не спит. Я достал аптечку и сказал Флад помочь мне.
Я разложил все на столе и включил верхний свет, чтобы Флад видела, что будет делать и откинулся назад в кресле. Флад посмотрела на аптечку.
– Ты должен сказать мне, что делать.
– Во-первых, обрызгай ксилокаином всю поверхность.
– Что он делает?
– Отключает нервы. Тебе придется там повозиться, а я знаю, насколько ты неуклюжа.
– Хотела бы я, чтобы у тебя был настоящий анестетик.
– Флад, дай мне сказать тебе кое-что. Анестезия не похожа на сон, как говорят тебе чертовы врачи – это болезнь, от которой организм в конечном итоге выздоравливает, вот и все. У меня есть такие штуки, но это не для себя, понимаешь?
Она ничего не сказала, просто брызнула себе на руку, затем прыснула мне в лицо, там, где ударила. Брызги жалили, жгли, потом замерзли и лицо онемело, как и предполагалось. Я снял верхний правый мост. Он вышел легко, покрытый кровью и какими-то ошметками плоти, так что она была права, что нужны швы.
– Флад, возьми там тампоны и оранжевые штуки и очисти полость, чтобы тебе было видно, что ты делаешь.
Она сделала то, что я ей сказал. Она дышала мелко через нос, и я пытался сравнять свой ритм дыхания с ее. Она увидела, что я делаю и быстро улыбнулась в знак поддержки.
– А теперь возьми ножницы и срежь все, что болтается. Просто то, что выглядит, как мертвая кожа.
Флад работала аккуратно, но быстро. Она стала бы отличным хирургом, хотя я думаю, что ее призвание в жизни состояло в том, чтобы создавать работу для врачей, ну, или гробовщиков.
– Посмотри, можешь ли ты стянуть края – совпадают ли они?
– Почти. – она скривилась.
– Хорошо, – сказал я здоровой половиной рта, – можешь держать края вместе и шить одной рукой?
– Не думаю. – расстроилась она.
– Ладно, ладно, не страшно. Возьми мою руку и покажи мне, куда ее положить, я буду держать. Бери вот эту иглу, – я указал на крошечный изогнутый кусок блестящей стали, – и делай небольшие стежки, как можно осторожнее, хорошо? Помни, края должны совпадать. Убедись, что края плотно сжаты и их можно сшить. Ты понимаешь?
Флад кивнула, все еще концентрируясь. Она вдела нитку в иглу легко, словно положила карандаш в дырку от пончика.
– Шей с одного конца до другого. Не шей лишнего, мне еще снимать эти швы. Потом завяжи большой узел. И отрежь нитку.
Флад молча накладывала швы, время от времени передвигала мою руку, чтобы ей было лучше видно. Когда она закончила, я поднял зеркало, чтобы проверить. Прекрасная работа. Я смазал марлевый тампон Ауреомицином и положил в рот. На вкус не очень, конечно, но марля хорошо впитывает, а мазь не допустит инфекцию. Я плеснул спирта в стакан и положил зубной мост туда, какое-то время не буду его носить, потом выключил верхний свет и вытянулся в полутьме, закрыл глаза. Флад взяла сигарету из моей пачки.
– Ты можешь курить? – она коснулась своего рта. Я кивнул и забрал сигарету. Курил молча, наблюдая за красным свечением, освещающим светлые волосы Флад.
Она села на стол, ближе ко мне и деловито спросила, что дальше. Она все еще боялась, что я паникую. Я взял еще сигарету, протянул ей окурок, и она затушила его.
– Я должен позвонить кое-кому насчет Голдора. Но не могу сделать это раньше семи утра, пока они не откроются.
Флад взглянула в сторону все еще открытой задней двери.
– Это еще пара часов, примерно. У тебя есть какие-нибудь обезболивающие здесь?
– Ничего хорошего, они усыпляют, замедляют. А мне придется говорить и очень скоро. Надо выяснить про этого Голдора.
– И ты крутой парень, да? Тебе они не нужны.
– Правильно, я такой, да.
Флад встала, сняла пиджак и стянула майку через голову. Ее груди выглядели, как твердый белый мрамор в тусклом свете. Она вернулась ко мне, снова уселась на стол.
– Есть ли тут рядом душ или ванна?
– Зачем?
– Я хочу заняться с тобой любовью, Берк. И если здесь нет душа, я не смогу натянуть эти чертовы штаны.
– Есть душ, но…
– Это не имеет значения. Мне не нужно их снимать.
– Снова древние японские техники?
– Нет, на этот раз, но тоже работает. Сделать тебя милым и сонным, а?
– Ты уверена?
– Ты бы хотел, чтобы я…. или ты боишься, что я причиню тебе боль, если мы?..
– И то, и другое, – сказал я.
– Пойдет, – сказала Флад, и потянулась к моему поясу.
Глава 31
Когда я пришел в себя, я так и сидел в кресле. Пэнси тихо рычала на меня. Я сказал ей, чтобы шла на крышу, дверь уже была открыта. Мне было нужно принять душ и переодеться. Я подумал, что не смогу побриться и обрадовался, что есть повод, я ненавижу бритье. Но Флад, которая выглядела свежей, как цветок, сказала, что она может безболезненно побрить меня, если я разогрею и намочу лицо. В крошечной ванной было неудобно, но Флад сидела на раковине передо мной и у нее прекрасно получилось. Я даже ничего не почувствовал. Пока она брила меня, я наблюдал, как ее грудь немного вздымается, освещенная утренним солнцем, она прикусила губу, сосредоточиваясь, и я подумал, как хорошо было бы, если бы она была рядом все время. Видимо, удар по голове оказался сильнее, чем я думал.
Чуть позже семи, я снова сел за стол, проверил телефоны, чтобы убедиться, что хиппи не поменяли свой жизненный путь и набрал номер. На втором гудке подняли трубку.
– Clinica de Obreros, buenos dias.[1]
– Doctor Cintrone, por favor.[2]
– El doctor esta con un paciente. Hay algun mensaje?[3]
– Por favor llamat al Senor White a las nueve esta manana.[4]
– Esta bien.[5] – и мы повесили трубки.
Флад посмотрела на меня.
– Я не знала, что ты говоришь по-испански.
– Я не говорю. Я просто знаю несколько фраз для определенных ситуаций.
– Ты попросил его позвонить тебе завтра?
– Сегодня, Флад. “Manana” просто означает утро, как в немецком “morgen” означает завтра, но если вы говорите, “guten morgen” это значит «доброе утро».
– О. Так кто этот доктор?
– Никто. Ты не слышала этого разговора. Тот удар по голове, которым ты меня одарила, заставляет меня тупить. Я все сделаю, не ты. Окей?
Флад пожала плечами.
– Я должен выйти, встретиться с кое-кем. Я не знаю точно, когда вернусь. Ты хочешь подождать здесь, у себя дома, или как?
– Тебе трудно закинуть меня обратно в студию? Потом бы позвонил мне туда.
– Нет проблем, мне все равно ехать на машине.
Я приготовил еду для Пэнси, послонялся вокруг несколько минут, пока она не обнюхала ее, закрыл и настроил все в офисе, и мы спустились вниз в гараж. Я быстро отвел Флад домой, и она, казалось, понимала, что я сейчас работаю по четкому расписанию. Выпрыгивая из Плимута, пока он все еще тормозил, она быстро помахала мне через плечо и вбежала в здание. Мне нужно было к таксофону на Сорок второй и Восьмой точно в девять. Вот что значило сообщение сеньора Белого для доктора Пабло Синтроне, директора и психиатра клиники для латиноамериканских рабочих в Восточном Гарлеме.
Пабло был одиозной фигурой в городе, выпускник Гарвардской медицинской школы, которому немного повезло, когда он вернулся туда, откуда приехал. Он среднего размера, темнокожий пуэрториканец с умеренным афро, маленькой бородой, очками без оправы и улыбкой, которая наводит мысль о церковном хоре мальчиков. Он работал в клинике двенадцать часов, шесть дней в неделю, и он еще находил время для своих увлечений, таких, как проведение забастовок и агитация против закрытия местных больниц. Слух о том, что он пошел в медицинскую школу, чтобы научиться делать аборты, потому что стоимость беременностей, причиной которых он был, его бы разорила, не соответствовал действительности. Кто-то думал, что он продавал наркотики, к которым имел доступ, в трущобах. Все туфта, но он не опровергал все эти истории, потому что это отвлекало внимание от вещей, которые были действительно важны для него – такие, как работа el jefe[6] «Свободных людей».
«Una Gente Libre» – свободные люди не вели себя, как большинство, так называемых, группировок андеграунда. Ни писем в газеты, ни звонков в СМИ, ни бомб в общественных местах. На протяжении многих лет их обвиняли в ряде откровенных убийств кого ни попадя, владельцев кондитерских, домовладельцев трущоб, торговцев наркотиками и, по-видимому, некоторых честных граждан. Но проверить было невозможно, они никогда не обращались с требованиями к правительству. Просто на улице начинали говорить, что «Свободные люди» хотят, чтобы некто умер и этот некто умирал. «Свободные люди» были смертельно серьезными ребятами.
Нельзя просто бродить по Сорок второй и Восьмой. Это неприятное место, особенно после наступления темноты. Но рано утром тут есть и обычные граждане. И, конечно же, много шлюх на случай, если горожане захотят коктейльный час немного раньше. Телефонные будки были пустыми, как я и ожидал. Я бы предпочел использовать другое место, но нельзя было звонить от Мамы, это правило. Этот разговор все равно не продлится долго. Я знал, куда мне нужно идти, я просто должен удостовериться, что смогу проехать туда безопасно.
Я подошел к телефону за минуту или около того. Он тут же позвонил.
– Это я.
– Так?
– Нужно встретиться. Важно.
– Зеленое цыганское такси[7] с лисим хвостом на антенне, перед зданием уголовного суда Бронкса, вечером, в одиннадцать тридцать. Водитель спросит тебя, хочешь ли ты поехать в Уолдорф?
Вот и весь разговор. Времени было мало, дело с Денди можно было отложить, но я назвал фальшивым продавцам оружия крайний срок. Я завел Плимут и поехал.
[1] Клиника Обрерос, добрый день (исп)
[2] Доктора Ситроне, пожалуйста (исп)
[3] Доктор с пациентом. Что-то передать? (исп)
[4] Пожалуйста, пусть позвонит сеньору Вайту, в 9 утра (исп)
[5] Хорошо (исп)
[6] Шеф, начальник, главарь (исп)
[7] Дешевое, часто без лицензии, такси. Поэтому называется цыганское “gypsy cab”
Глава 32
Когда вы бежите, вы должны сохранять ритм. Я еще не успел просмотреть утренние газеты, а хотел изучить результаты скачек с прошлой ночи, чтобы состряпать для Макса годное оправдание провала наших инвестиций. Мне нужно было что-нибудь съесть и место, где я мог бы подумать в тишине и покое.
Так как встреча с Марго была в полдень, я подумал, что забегу в подвал Попа, разобью пару пирамид, перехвачу сэндвич и успокоюсь. Никаких дел до вечера не было, на самом деле. Беззаботный я человек.
Я припарковался, спустился вниз, взял коробку шаров из слоновой кости у управляющего, прошел к заднему столу и устроил частную вечеринку для моего кия, раскрутил его и положил обе части на стол, покатав их, чтобы посмотреть, правильно ли он сбалансирован. Потом открутил колпачок, чтобы проверить, не оставил ли кто-нибудь сообщение для меня. Нет, не в этот раз. К тому времени старик, который всегда тут ошивался, предложил разбить пирамиду для меня. Я дал ему доллар, и сказал, что просто потренируюсь, и он отошел. В играх на деньги старик разбивает каждый раунд и игроки платят ему что-то каждый раз. За большую игру ему платят фиксированную плату. Некоторые дешевки не платят ему ничего, когда они собираются просто потренироваться. Это тупо – кто знает, в какой момент старик решит разбить вам пирамиду плохо, когда на кону будут стоять деньги?
Я попробовал сильно разбить пирамиду сзади. Цель была отбросить биток с левой длинной стороны на короткую, где я стоял, а затем отправить ее в правый боковой карман. У меня иногда такое получается, но сейчас не сработало. Зато мой удар достаточно разбросал шары, и я мягко гонял их по столу в течение нескольких минут, пока не отработал удар, тогда я начал работать над их отправлением в лузы. Было тихо, только щелчки по шарам и время от времени тихие проклятия с одного из столов. Над бильярдной висела гигантская вывеска «Никаких азартных игр», которую все игнорировали, но другие правила соблюдали религиозно: никаких громких разговоров, никаких драк, никакого оружия, никаких наркотиков. Если вы хотите болтать во время бильярда, то идите к столу у двери. Задние столы были для игр на деньги или для практики, и они были в гораздо лучшем состоянии.
Через три стола от меня практиковался один из профессионалов. Один и тот же удар – биток в восьмерку, отправляющий ее в угловую лузу длинной стороны стола, биток откатывается к короткой стороне стола, в область, где пирамида. Снова и снова. Он пробовал десятки вариаций положения битка, но сам удар никогда не менялся. Черная восьмерка падала в лузу каждый раз. Наши глаза встретились, и он слегка кивнул, предлагая мне потерять немного денег. Не сегодня. Он вернулся к своему занятию. За бакс в час можно тут тренироваться днями, ничего не теряя. Бильярд — увлекательная игра. Я знаю инженера-строителя, который потратил годы на то, чтобы найти свой удар, отправляя биток на место замыкающего шара в целой пирамиде. Это кажется почти невозможным, но у него получается это каждый раз. Он ждал годы, пока не вошел в игру, но, когда это произошло, он был готов.
Я отправил шары в лузы, и они скатились вниз, собираясь во главе стола. Я люблю это – целая куча шариков и целая куча луз. Я продолжал бить по шарам, иногда пытаясь повторить точные, расслабленные удары профессионала через три стола от меня. Ничего не получалось. У него была идеальная техника, он никогда не поднимал глаз. Потому что если вы теряете концентрацию, вам нужно переориентировать взгляд. Я не могу это сделать, не могу смотреть только на стол. Возможно, это стоило мне нескольких игр за несколько лет, но я выиграл те, которые что-то значили для меня. Каждое утро я просыпаюсь и спорю с системой. И каждое утро, которое я просыпаюсь не в тюрьме, это моя победа.
Время подходило к одиннадцати тридцати, поэтому я позвонил маме с телефона-автомата и попросил ее позже отправить Макса в бильярдную. Она сказала, что мне никто не звонил, так что Марго еще придет. Если она не вела какую-то свою игру, мне понадобится Макс, чтобы отнести мои деньги. Я сказал Попу, что у меня дело и мне нужна комната. Он сказал: «Конечно», но не двинулся с места. Когда придет мой бизнес-партнер, он даст ключ, не раньше. Поп ни для кого не собирался быть консьержем. Я сложил шары, заплатил за стол, затем зашел в вестибюль, чтобы дождаться Марго, жуя шоколадные чипсы, которое продавал Поп. Они были не старше меня и не сильно сладкие.
Она пришла вовремя, неся большую сумочку, и на ней была такая большая мягкая шляпа, которые носят в центре города. Я отдал Попу деньги, взял ключ, и мы поднялись наверх.
Марго не терпелось открыть рот.
– Берк, я должна тебе сказать. . . Денди сказал…
– Ты принесла деньги?
– Конечно. Слушай, я…
– Где?
Она открыла сумочку, достала пачку сотен, завернутую в резинку, и бросила ее мне.
– Хочешь посчитать? – она, казалось, не удивилась, когда я это сделал. Все точно. На первый взгляд, все было хорошо. Не новые купюры, но и не настолько сношенные, что годятся только для шредера, никаких идущих друг за другом серийных номеров, новой бумаги, чистой краски, никаких проблем с гравировкой. Даже если они фальшивые, то я без проблем смогу закупаться на такие.
Я все равно еще раз тщательно проверил их, ведь некоторые фальшивомонетчики сумасшедшие, и вы никогда не знаете, что они выдумают. Однажды вечером я смотрел телешоу про Арчи Банкера в баре, ожидая, что муж клиентки придет и выставит себя дураком с танцовщицами гоу-гоу, и там были такие забавные истории про деньги. Как-то фальшивомонетчик выгравировал «в собаку мы верим», вместо «в бога мы верим».[1] Всем показалось это смешным, но фальшивомонетчик, который смотрел это шоу, сидя рядом со мной сказал, что это кощунство. Он пробормотал мне, что шут, который сделал это, дешевка. Нормально что-то изменить на купюре шутки ради, плюнуть в систему, но убогий в телевизоре, просто неграмотный. Я понимающе кивнул, и парень вытащил красивую купюру в двадцать долларов и дал мне проверить. Купюра была настоящая, насколько я мог сказать, но вместо надписи «мы верим в бога», было написано «мы должны богу». Вот это, сказал мне фальшивомонетчик, подлинный акт социального комментария. Я спросил его, сколько он хочет за нее, и он сказал, что половину номинальной стоимости. Я сказал, что это слишком много, тогда он поспорил со мной на десять баксов, что он сможет оплатить фальшивкой счет, даже если я предупрежу того.
Когда он заплатил бармену, я пересмотрел свое мнение о странных двадцатках. Бармен тщательно проверил ее, сказал, она идеальна и засунул ее в кассу. Так что я заплатил десять баксов за ставку и еще десять за одну из особых двадцаток, справедливо и честно. Позже той ночью я отдал двадцатку на сдачу женщине, которая наняла меня, чтобы проверить ее мужа. Не так уж часто вам удается получить деньги, когда слежка закончена.
Я убрал деньги Марго. Это легко, пальто, которое я ношу, может гораздо больше, чем прятать в себе деньги. Теперь я мог ее выслушать.
– Денди сказал, что какой-то старый ниггер вошел сегодня в «Плеер Лаундж» и сказал ему, что он сам Пророк, ага? И этот Денди должен идти по пути праведности или его обиды поднимутся, как волна, и утопят его.
– И?
– А Денди был под кокаином, вот, и он был под кайфом и чувствовал себя хорошо. Он вышвырнул старого ниггера из клуба, и они все посмеялись, так он сказал.
– И?
– Так вот, послушай, Берк. Он продолжает говорить об этом, ясно? Как будто он хочет показать, что он смеется над этим, ну, типа того, но выглядит, как будто боится, я имею в виду, это же был просто какой-то старый алкаш или типа того.
– Он больше тебя не трогал?
Марго улыбнулась, немного ее темной помады оказалось на зубах.
– Денди больше не причиняет мне вреда, Берк. Я знаю, что скоро все закончится, так что я каждый день хожу в свой тайник и даю ему деньги. Все, что он хочет, это чтобы я рассказывала, что со мной делали, а потом трахнула его. В постели он меня не обижает. Он тоже, как клиенты, знаешь, некоторые из них просто хотят поговорить. Только он не платит.
– Он будет платить.
– Так и Мишель сказала.
– Ты сказала Мишель, что я что-то делаю?
– Нет, я не тупая. Но я рассказала ей, что произошло в Лаундже, и она сказала, что этот старый ниггер действительно Пророк. Странно, да?
– Думаешь, Мишель сумасшедшая?
– Чувак, я знаю, что она вообще не сумасшедшая, но это не имеет смысла для меня.
– Тогда забей просто.
– Ты собираешься делать что-то с Денди?
– Мы договорились, что цель заставить Денди прекратить тебя бить, позволить тебе уйти и не искать тебя, не так ли?
– Верно.
– Это все. Верно?
– Ну, это не сильно-то тянет на пять штук.
– С каких пор? Была сделка – чтобы он больше к тебе не лез.
– Я ничего не говорю. Просто когда…
– Будет, как будет, Марго. Ты не пропустишь, потому что ты будешь участвовать в этом, верно?
– Да, я знаю. – Вдруг стало видно, какая она уставшая. Она подошла к почерневшему окну, постучала ногтями по подоконнику. Я спросил, есть ли у нее с собой газета, и она вытащила Times из своей гигантской сумочки. Печатают ли результаты скачек в этой мажорной бумажке? Я сел, стал проверять, а Марго не отрывала взгляда от улицы, думая о своей жизни. Не надо быть гением, чтобы понять, как она оказалась с Денди, но это не мое дело. Я, бывало, мечтал о том, что когда-нибудь люди будут платить мне за то, чтобы я думал, но этого еще не произошло.
Иногда кивая Марго, чтобы она продолжала тихо говорить, я занимался своими делами. Я не думал, что кто-нибудь в бильярде обсуждает, как выглядит мое лицо, но я считал, что Марго что-то скажет. Но она ничего не заметила — навязчивые идеи учат избирательному зрению. Мне следует это запомнить.
Я наконец нашел результаты скачек, конечно, их печатали мелким шрифтом (но вверху страницы). Черт! Яркая Честь, девятая гонка, победитель, оплата 11.60. Это была вся информация, которую они написали – шлюшки Times, – но и этого было достаточно. У меня шла самая долгая белая полоса в моей жизни, связанная со скачками. Я думал об этом, среди прочего. Но я не хотел портить момент, застревая на нем, и я не хотел делиться им с Марго. Поэтому я сказал:
– Ладно, думаю, я не смогу связаться с тобой. Так что ты позвони мне по номеру, который у тебя есть через пару дней, и мы встретимся. К тому моменту ты должна быть готова.
Марго барабанила ногтями по циферблату наручных часов.
– Я не хочу возвращаться на улицы сразу — Денди может увидеть меня или что-то еще. Ты здесь надолго?
– Нет, мне нужно идти на работу.
Марго наклонилась вперед, преграждая мне путь.
– Думаешь, это видно?
– Что?
– По мне, думаешь, видно, что я проститутка?
– Нет, когда ты не она.
– Я не понимаю.
– Это не важно. Твой глаз проходит, верно? Мое лицо заживет, верно?
Она впервые заметила мое лицо.
– Что случилось?
– Меня укусил дракон.
– Где?
– Это не важно. Слушай, позвони, хорошо?
Марго встала.
– Берк, раз уж я все равно здесь, хочешь?..
Я посмотрел на нее, попытался улыбнуться, не уверен, что получилось.
– Это лучшее предложение за долгое время. Но не сейчас, я должен работать. Могу я воспользоваться им позже?
Марго выглядела так, будто ожидала такого ответа.
– Мне не стоит все время думать о клиентах, да?
– Если бы я был тобой, я бы подумал о чем-нибудь другом.
– Например, о чем?
– Например, о том, как решить свои проблемы.
– Ты решишь мои проблемы.
– Я решу одну из твоих проблем. Но ты сама создаешь их для себя — ты поступаешь неправильно.
– Например, какие?
– Например, называешь Пророка старым негром, – сказал я ей, вставая, чтобы проводить ее к двери.
[1] God – (англ.) бог, dog (англ.) – собака. На долларах есть надпись «In God we trust» – мы верим в бога.
Глава 33
Марго не успела выйти из двери, как появился Макс, он ждал так же молча, как все, что делал. Я дал ему четыре штуки, придержал одну для себя на текущие расходы по этому делу, и сказал ему спрятать их для меня где-нибудь. Около четырех сотен Максу, это дело все еще могло стать прибыльным, если все сработает.
Я спросил Макса, хочет ли он перекусить, намеренно избегая темы скачек, и я увидел слабую тень улыбки на его лице. Он думал, что я уже знаю результаты и ничего не говорю. Ладно, за одно это я его помучаю, пока он сам не спросит.
Мне не пришлось долго ждать. Как только мы добрались до ресторана Макс сделал знак скачущей лошади, и спросил, как все прошло. Вместо ответа я показал ему, что лошади не скачут галопом — это против правил. На самом деле, они называются обычными вместо чистокровных, потому что их разводят ради стандартного хода – это рысь или иноходь. Они эволюционировали от рабочих лошадей, а не от игрушек богачей, как те бесполезные клячи, которые бегают на дерби в Кентукки. Я показал ему пальцами, как при иноходи ставит ноги лошадь, правые вместе, а затем левые вместе, качаясь, в то время как при рыси, они ставят одну переднюю ногу и противоположную заднюю вперед, а потом другие две ноги так же. Я показал ему, что значит сломать шаг, или отойти от походки, и почему иноходцы, в целом, быстрее и ломают шаг с меньшей вероятностью, чем рысаки.
Макс слушал все это объяснение с терпением дерева, думая, что перехитрит меня. Но он, наконец, треснул от напряжения, когда я начал рассказывать про новые породы, которые сейчас развиваются в Скандинавии, что они не такие быстрые, как американские рысаки, но невероятно выносливые. Он подскочил и пошел к кассе за газетой, сунул мне ее в руки так сильно, что мог бы сломать кости. Затем он сложил руки на груди и стал ждать.
Когда я открыл газету, у меня случилась мгновенная вспышка паники. Что, если проклятые Times ошиблись? Но там была черно-белая жирная заметка. Мы победили. Я показал Максу график девятой гонки – Яркая Честь вышла чисто, обошла на четверть, потом на полкорпуса, потом выстрелила на последнем повороте, обойдя лидеров, и выиграла, обойдя всех почти на два корпуса. Макс настоял, чтобы я показал ему, как выглядела бы гонка, если бы мы ее смотрели, так что я достал бумагу и нарисовал все для него. Макс действительно показал класс. Он так и не спросил, сколько мы выиграли – самой победы было достаточно. Конечно, он мог бы понять и сам. Но настоящий класс он показал, когда согласился забрать деньги у Мориса и не сказал ни слова о том, чтобы сделать еще ставку. Я ему кое-что доказал, и этого было достаточно – он не считал, что нашел ключ от сокровищницы.
Я оставил Макса на складе, где с таксофона позвонил Флад и сказал ей, что увидимся только ранним утром завтра. Я сказал ей, что позвоню снизу, когда приду.
У меня немного болело лицо, и я хотел сменить повязку и спать. Но когда я вернулся в офис, мне пришлось снова рассказать все про скачки Пэнси и еще накормить ее, так что было уже четыре часа, когда я, наконец, лег.
Глава 34
Маленький будильник на батарейках разбудил меня чуть позже восьми. Когда я снял трубку, чтобы позвонить Флад, я услышал, как какой-то урод кричит:
– Эй, дитя Луны, это ты на линии? – и я тихо повесил трубку. Я мог бы побриться еще раз, чтобы выглядеть опрятнее, но для роли, которую мне придется играть, это было не нужно. Я должен выглядеть парнем, ждущим в ночном суде друга или родственника. Я не хотел выглядеть слишком похожим на адвоката — я не работаю в судах Бронкса (как и Блумберг, как и никто из моих знакомых — нужно быть билингвой, чтобы там работать), и я не хотел, чтобы люди заговаривали со мной. Я также не хотел слишком походить на преступника — какой-нибудь умный новичок может спросить, есть ли какие-либо ордера против меня. На мне, конечно, ничего не было, но это заняло бы время. Мне нужно быть у суда в одиннадцать тридцать, как мне сказали, поэтому я должен прийти туда раньше, чтобы все проверить. Но не слишком рано, я не хочу торчать там.
Я достал пару темных брюк-чинос, темно-зеленый свитер, водолазку, пару черных высоких ботинок, кожаную куртку и кепку лиги плюща. Я быстро оделся, сунул документы в карман, взял триста баксов и спрятал второй набор документов во внутренний рукав куртки. Никакого оружия -суд полон металлоискателей и информаторов, и люди Паблито могут отнестись к нему даже хуже, чем закон. Так что ни магнитофона, ни даже карандаша.
Теперь худшая часть – нужно ехать в метро без ядерного оружия или хотя бы огнемета. Но было достаточно рано, когда я спустился в переход. Я ездил туда-сюда, переходя с ветки на ветку, пока не добрался до станции Бруклинский мост. Я нашел там таксофон и позвонил Флад – она сказала, что все в порядке, что она будет ждать, пока я позвоню ей, голос ее звучал глухо, но не подавленно. Плохо если расстроишься с вечера, важные дела проще делать с утра. Вот почему, когда у меня только пара баксов в кармане, я что-нибудь делаю, узнаю про лошадей или выбираю на кого поставить, или что-то еще, прежде чем я пойду спать – с чувством приятного ожидания утра. И даже если ставка не сработала, по крайней мере, это еще один день, когда я победил систему – я вижу свет дня не через тюремную решетку, всякие неудачники готовятся к работе, а значит, я смогу на них заработать. Со мной это работает, но не думаю, что Флад умеет так играть.
Я сел на экспресс, проехал на Сорок вторую улицу и перешел дорогу, как будто искал какой-то адрес. Я осмотрел все вокруг. Многие придурки сегодня работают во вторую смену – карманники, насильники детей, сутенеры и грабители, ну, такие. Однако Кобры тут не было. Иногда бывает тупо везение, но не в этот раз. Я пропустил еще два экспресса и сел на третий.
Парень напротив меня был одет в потрепанный плащ, полностью застегнутый, в выстиранные джинсы, новые мокасины с кисточками, без носков. У него были аккуратно подстриженные волосы и безумные глаза. Хорошая маскировка, но он оставил пластиковую больничную бирку на запястье, когда вышел за ворота. Одна рука оставалась в кармане, и его губы двигались. Я спокойно встал и пересел в другой вагон.
Парень размером с двухсемейный дом стоял посреди следующего вагона, слушая магнитофон достаточно громко, чтобы треснул бетон. Все смотрели в другую сторону. Гражданин с тонкой бородой и в плаще с поясом пожаловался девушке рядом с ним на шум. Парень наблюдал за разговором жабьими глазами. Я перешел в другой вагон.
Молодой дорожный коп с обязательными усами шел по поезду, слушая рацию и кивая себе. Я видел тощего испанского парня, четырнадцати лет, практикующего свой брейк на картонке. У него были очень гладкие руки, а его рэп был слабым – думаю, он еще новичок. Двое чернокожих в арабских халатах в белых вязаных шапках на головах шли по вагонам, гремели металлическими чашками, собирая пожертвования и рассказывая о специальной школе для детей в Бруклине. Некоторые люди полезли в карманы и стали бросать монеты в чашки.
Я прошел еще два вагона. Присел рядом с блондином, одетым только в толстовку, без куртки. Он выглядел мирным. Я проверил его руки – татуировка, на пальцах большие синие буквы НЕНАВИСТЬ. Буквы складывались в слово, когда кулаки соединялись. Я ушел, прежде чем ребята, собирающие деньги, попросили этого парня внести свой вклад.
В последнем вагоне не было никого проблемнее ребят, уставившихся в окно, как будто они ехали на поезде, и не отворачивающихся от него до 161-й улицы.
Южный Бронкс – неплохое место, если у вас асбестовая кожа. Я был в нескольких минутах ходьбы от здания уголовного суда, и было почти одиннадцать. Уголовный суд Бронкса — это совершенно новое здание, суд по делам несовершеннолетних находится здесь же, только с другого входа. Я думаю, город понял, что нет смысла заставлять преступников ходить на большие расстояния, прежде чем они достигнут своего неизбежного места назначения.
Я нашел тихую скамейку, раскрыл газету и стал следить за временем. Никто не подошел. Смена в суде кончалась, и только несколько неудачников шатались вокруг. Я заметил одного из хастлеров, молодого испанского парня в костюме адвоката. Я слышал о нем, он работает, как Блумберг, только в Бронксе. Рядом с ним Блумберг – Кларенс Дарроу[1].
Я оставил скамейку за пять минут до срока, поднялся из подвала на первый этаж и вышел на 161-ю улицу, закурил сигарету и подождал. В одиннадцать-тридцать подъехало темно-красное цыганское такси с надписью «Парадизо такси» на двери и лисим хвостом на антенне. Я вышел из тени, аккуратно сказал:
– Эй, ко мне.
Водитель посмотрел на меня.
– Куда, амиго?
– О, куда-нибудь в центр города, понимаешь?
– Типа в Валдорф?
– Именно. – Я залез назад без дальнейших переговоров. Такси выстрелило по 161-й, как будто оно направлялось к шоссе, к центру города, я откинулся назад и закрыл глаза. Правила есть правила. Местные копы не плохие, но некоторые сумасшедшие федералы не верят, что Конституция распространяется на банановые республики, такие, как Южный Бронкс. И если меня когда-нибудь заставят проходить полиграф, я бы хотел, чтобы иглы показали «не выражено», на мой ответ, когда меня спросят, где находится штаб-квартира «Свободных людей».
[1] Клэренс Сьюард Дэрроу — американский юрист и один из руководителей Американского союза гражданских свобод, из идейных соображений выступавший в качестве адвоката на многих известных судебных процессах. Защищал преследуемых по политическим мотивам, активистов рабочего и афроамериканского движений, анархистов.
Глава 35
Или водитель действительно постоянно работал в цыганском такси, или он был адски хорошим актером. Даже с закрытыми глазами я чувствовал, как отчаянно трясется эта груда металла каждый раз, когда мы были поворачивали. На обычных выбоинах я стукался головой о потолок, и каждое порождение, воспитанное в Южном Бронксе, оказывающееся у нас на пути, почти вырубало меня. Его радио, настроенное на какую-то испанскую станцию, орало на такой громкости, что на ум приходила система канализации на острове Райкера [1]. Последним штрихом правдоподобности он закричал: «Maricon! [2]», и погрозил кулаком в открытое окно другому водителю, который имел наглость попытаться разделить с нами дорогу.
Мы резко повернули, водитель заглушил радио. Он теперь вел машину плавно, и заговорил отчетливо, не отрывая глаз от лобового стекла.
— На следующем углу я останавливаю такси. Ты выходишь. Идешь в том же направлении, что я еду полквартала. Увидишь кучу лобос у сгоревшего здания. Ты подходишь к ним, они тебя пропускают внутрь. Входишь, и тебя там встретят.
Я ничего не сказал – он, очевидно, не собирался отвечать на вопросы. Lobo – это волк, на испанском, но я понял, что он имел в виду уличную банду, которая трется у заброшенного здания.
Машина остановилась на углу и снова поехала, едва я закрыл дверцу. Я рассмотрел ее еще раз, когда она отъехала, очень похоже на цыганское такси, но кто-то, должно быть, украл задний номерной знак. Я шел с полквартала, пока не заметил около десятка парней, некоторые сидели на ступеньках заброшенного здания, некоторые стояли. Где-то половина из них смотрели в мою сторону.
Лобос были полностью экипированы — все были в джинсовых обрезанных куртках, на спине хищные птицы с окровавленными крыльями, у птиц были человеческие черепа вместо голов. Я заметил велосипедные цепи, автомобильные антенны и бейсбольные биты, у одного был мачете в ножнах. Огнестрельного оружия не было видно, но двое из них сидели рядом с длинной плоской картонной коробкой.
Когда я приблизился, я увидел, что они вообще не подростки — никто из них не выглядел моложе двадцати лет. Они бы даже патрульного не обманули —нет магнитофонов, не выеживаются перед друг другом, просто тихо смотрят на улицу.
Я взглянул и увидел металлический блеск в одном из окон — сегодня в этом здании не будет никаких алкашей. Машина вывернула с другого конца и направилась ко мне. Лобос сошли со ступенек, и я отступил назад в тень. Автомобиль был годовалым белым Кэдди — он не затормозил, но я увидел трех человек на переднем сиденье — двух девушек и водителя в шляпе плантатора. Какой-то сутенер ехал на Хантс-Пойнт, и я понял вдруг, где я нахожусь в Южном Бронксе.
Когда я оказался в пределах пятидесяти футов от здания, я увидел, что они сунули руки в карманы, но я продолжал идти. Это не смелость — идти было больше некуда. Но они вынули солнечные очки, и я понял, что со мной все будет в порядке. Маскировка не нужна, если тебя хотят убить.
Я подошел к банде. Они быстро посмотрели на меня, затем мимо меня, чтобы проверить, пришел ли я один. Я поднялся по сломанным ступенькам, слышал движения позади меня, но не поворачивался. Я вошел в черный проем и остановился. Голос сказал:
— Берк. Не двигайся, хорошо? Просто оставайся на месте.
Я и не двигался. Затем почувствовал руку на своей руке. Я не подпрыгнул, я этого ждал. Рука нащупала мою ладонь и в нее всунули веревку с узлами. Я схватил один из узлов и почувствовал мягкое натяжение. Я понял и пошел в направлении, в котором меня тянули. Я не видел ничего, должно быть, у парня, который меня вел был прибор ночного видения или что-то в этом роде.
Тот же голос, наконец, сказал:
— Сюда, — и я шагнул в дверь, покрытую темными одеялами. Теперь я мог видеть тусклый свет впереди, и пошел за спиной человека, ведущего меня по длинному лестничному пролету, пока мы не подошли к другой покрытой одеялами двери. Мой проводник пошарил под одеялами, пока не нашел голое место, трижды постучал, терпеливо подождал, услышал два стука с той стороны, стукнул еще раз, подождал, и стукнул еще раз. Он легко коснулся моей груди, чтобы дать понять, что нам следует не двигаться. Затем, зашумели болты, заскрежетал металл, что-то тяжелое, казалось, отодвинули. Я хотел курить, но лучше было не шевелить руками. Через пару минут дверь открылась, и большой мужчина раздвинул одеяла и вышел. Я не мог его хорошо рассмотреть, но было достаточно света, чтобы уловить отблески на УЗИ, который он держал в одной руке. Он стоял там, перед нами, с минуту, ничего не говоря.
Затем я почувствовал легкий ветер на затылке и услышал голос Пабло позади меня:
— Сюда, Берк, — я повернулся и вошел в дверь позади меня, теперь спиной к человеку с УЗИ. К тому времени, как кто-то взломал бы дверь пустой комнаты и столкнулся с охранником, люди в комнате, куда я входил, успели бы уйти.
Большая комната была безликой, как и все здание: круглый стол в центре, несколько диванов и старые мягкие стулья тут и там, бетонный пол, стены из гипсокартона. Светильник свисал откуда-то с темного потолка, так низко, что почти касался стола. Нет окон, по крайней мере, их не видно. В углу большой телевизор на металлической подставке с подключенным видеомагнитофоном. Остальная часть комнаты была погружена во тьму. Стулья и диваны были заняты, но я не мог видеть ничего, кроме силуэтов.
Мне не нужно было говорить, куда сесть. Когда я подошел к столу, я заметил большую пепельницу на нем, и зеленый пластиковый мешок для мусора у стола. Когда мы покинем эту комнату, все будет выглядеть так, словно тут никого не было. Мне подходит.
Я сел. Пабло сидел прямо напротив меня. Он пожал мою руку двумя своими, он всегда так делает. Пабло не подавал никаких знаков, по крайней мере, я не заметил, но тени приблизились ко мне, особенно те, что были позади меня.
— Сейчас я собираюсь сказать кое-что по-испански своему народу. После того, как я закончу, я поговорю с тобой по-английски, хорошо?
— Хорошо.
Пабло быстро залопотал на испанском, я понял всего несколько слов. Я уловил amigo mio, а не – amigo de nostros. Он говорил, что этот человек мой друг, а не наш друг. Он ручался за мой характер, но не мои убеждения. Большая часть слов прошла мимо меня, но я слышал поймал compadre[3] больше раза, но не мог сказать, имел ли он в виду меня или кого-то еще в комнате. Когда он закончил, он огляделся. Кто-то задал тихий вопрос, Пабло, похоже, задумался над ним, а затем сказал:
— Нет! — безлично.
Больше не было вопросов. Пабло повернулся лицом ко мне, и тени подошли еще ближе.
— Я сказал им, что тебя не нужно будет искать, что ты не федерал. Я сказал им, что ты не из полиции, и что ты здесь по своим причинам. Я сказал им, что ты помог мне в прошлом и что ты поможешь мне снова в будущем. И я сказал им, что мы поможем тебе, если это не будет противоречить нашей цели. Хорошо?
— Конечно. Можно закурить?
Пабло кивнул и я медленно, осторожно достал сигареты, оставил пачку на столе, потянулся за деревянными спичками и зажег ее. Я слышал, как один из наблюдателей в тени что-то пробормотал, и я потянулся к пачке, разорвал ее и выложил сигареты одну за другой. Я порвал оберточную бумагу на мелкие кусочки и положил мусор в мешок для мусора. Я услышал: Bueno[4], от одного из них, и короткий смех от другого. Пабло оборвал его.
— Мой друг, ты сказал, что мы должны встретиться. Так?
Я тщательно выбрал слова и темп своей речи, стараясь выказать достоинство, которое они бы зауважали, и которое бы показало мое уважение к ним. В моем деле нужно уметь говорить очень по-разному. Не нужно ссылаться часто на Аллаха, когда вы говорите с черным мусульманином, но и сэндвич с ветчиной ему не нужно предлагать.
— Есть человек по имени Голдор, — в комнате воцарилась мертвая тишина так внезапно, что мой голос, казалось, имел эхо, — Мне нужно с ним поговорить. Он знает, что мне нужно знать. Я понимаю, что он человек, с которым у вас были разногласия. Он — не цель моего расследования и не мой друг, и я не буду его защищать. Я пришел сюда по двум причинам. Во-первых, я должен поговорить с ним, и я не хочу, чтобы вы решили, что этот разговор означает, что мы ведем дела —я бы не стал вести дела с кем-то, кого вы не любите. Во-вторых, если он вам не нравится, у вас должна быть веская причина. Если у вас есть веская причина, у вас есть годная информация, и если у вас есть годная информация, вы, возможно, можете помочь мне встретиться с ним. Вот и все.
Никто не говорил, но уровень напряженности утроился с тех пор, как я назвал имя Голдора. Тишина стояла, пока Пабло снова не заговорил.
— Откуда ты знаешь, что Голдор нам не нравится?
— Я так слышал от хорошего источника.
— Источник, которому ты доверяешь?
— Что касается достоверности информации, то да. Вот и все.
— Значит, твой источник из правоохранительных органов?
— Да.
— Тебе сказали, есть ли у Голдора какая-то защита?
— Мне сказали, что он не воспринимает уличные слухи всерьез, и что он не считает, что он в опасности.
Пабло улыбнулся.
— Хорошо. В твои поиски Голдора замешана женщина?
Я ничем это не показал, но это было похоже на удар в сердце, эта проклятая Флад когда-нибудь перестанет создавать проблемы?
— В некотором смысле, да, — сказал я, — Но я не ищу женщину. Я ищу мужчину, и Голдор может знать, где он.
— Этот человек — друг Голдора?
— Возможно. Но, может быть, он ему враг.
— Значит, информатор?
— Может быть.
— Если ты найдешь этого человека, это поможет Голдору?
— Нет.
— Это повредит ему?
— Скорее всего, нет.
Пабло замолчал на мгновение, глядя на меня. Затем он поднялся из-за стола, исчез в тени, тени сгустились вокруг него, я остался один в луже света. Теперь я не разобрал ни слова, но непохоже, чтобы они спорили. Через несколько минут Пабло вернулся к столу и тени последовали за ним.
— Чтобы сказать тебе то, что мы знаем о Голдоре, мне нужно сказать тебе кое-что еще. Иначе ты ничего не узнаешь. Но то, что я скажу тебе, я скажу только по дружбе. Голдор мертв. Его тело все еще ходит по земле, но его смерть неизбежна. Если ты пойдешь говорить с ним, может быть, позже el porko[5] захочет поговорить с тобой, понимаешь? Ты, должно быть, можешь назвать еще одну причину, зачем тебе говорить с ним. Согласен?
— Да.
Пабло сделал глубокий вдох, потянулся и взял сигарету из моей руки, положил ее себе в губы, сделал глубокую затяжку.
— Голдор — это не человек. У тебя нет для него названия по-английски, как и у нас по-испански. Самое близкое это gusaniento[6], ты понимаешь?
— Типа, гнилой — червивый?
— Что-то вроде этого, да. Он управляет индустрией, которая продает тела людей ради удовольствия других. Но не как блудник или обычный сутенер. Нет, Голдор особенный, он продает в рабство детей. Если ты покупаешь мальчика или девочку у людей Голдора, ребенок становится твоим, его можно мучить, убивать, что угодно. Голдор над улицей. Он как брокер дегенератов – ты ему говоришь, что ты хочешь, он находит и привозит тебе. Голдор — не человек, как я уже говорил. Он демон, тот, кто поклоняется el dolor[7], боли других. Он верит в боль, мой друг. Где он находит женщин, разделяющих его убеждения, мы не знаем, но мы знаем, что многие из его жертв — добровольцы. Полиция знает о нем, но его нельзя трогать. Для властей у него не грязные руки.
— Он не один в это замешан.
— Compadre, ты давай сразу к делу. Зачем мы хотим разобраться именно с ним, когда есть так много других, подобных ему? Я расскажу тебе. На нижнем Ист-Сайде ты знаешь, у нас есть сообщество. Это плохое место для жизни, но выживать там возможно, ты знаешь, что такое выживание. У нас там много дел, как и в Бронксе. Мы слышим много историй о молодых Пуэрториканских мальчиках, которые просто исчезают, но нет жалоб в полицию. Поэтому мы ищем их сами. Мы видим, что некоторые из этих мальчиков находятся в приемных семьях — но не в таких приемных семьях, как в городе. Нам сказали, что это какая-то неофициальная договоренность. Некоторые мамы считают, что их дети получат лучшую жизнь, больше возможностей, по крайней мере, так нам говорят. Но некоторые, и мы это знаем наверняка, просто продали своих детей. Мы наблюдали, задавали вопросы, тратили какие-то деньги, пока не убедились. Все это дело рук Голдора. Не самого лично, но за этим всем стоит он. Мы собрались и обсудили, что с этим делать – к тому моменту мы уже много знали о Голдоре. Одна из наших, храбрая jibaro[8], которая недавно приехала в эту страну, добровольно связалась с Голдором, чтобы узнать, где дети, которых он забрал. Ее звали Лус, мы все звали ее Лусесита, это значит Искорка. Лусесита не была ребенком, Берк. Она знала, что ей придется заняться сексом с демоном, но это была цена, которую она была готова заплатить. Мы дисциплинированные люди, не такие, как думают газеты. Ее мужчина сидит прямо в этой комнате. Он дрался за нее со всеми нами. Он хотел убить Голдора, а не отправлять Лус к нему. Но мы, как группа, решили, что его убийство не найдет детей, оно не убьет то, что он делает. Лусесита устроилась на работу в ресторан, где Голдор обедал, чтобы они встретились. Ее пригласили к нему домой, и она пошла. Мы больше не слышали о ней.
— Вы?..
— Подожди, Берк. Пожалуйста. На следующий день Голдор улетел в Калифорнию. У нас там люди, за ним следили. Некоторые из нас пошли в его дом в Вестчестере, но мы не нашли никаких признаков Лус. Мы думали, что ее, возможно, тоже продали, но мы знали, что он продает только детей, поэтому мы предположили, что она мертва. Тогда наши люди в Калифорнии сказали нам, что у Голдора есть люди, которые снимают фильмы. Секс фильмы, фильмы про пытки. Мы договорились купить все из его фильмов и нам их прислали. Когда мы смотрели фильмы, мы искали подсказки, где они могли быть сделаны, думая, что мы могли бы найти Лусеситу. Мы нашли, что искали, и поклялись своей кровью, что Голдор умрет. Есть вещи, которые нельзя объяснить ни на каком языке. Некоторые вещи нужно видеть самому.
Пабло сделал жест теням, и они принесли телевизор на стол. Я услышал звуки вставляемой кассеты, услышал щелчок, и экран зажегся. Верхний свет погас. В темноте я увидел:
Комната с ярким освещением, запись черно-белая, длинноволосая женщина, на стуле в центре комнаты. Камера приблизилась, и я увидел, что женщина привязана к стулу, толстой лентой через талию, и двумя тонкими, пересекающими ее обнаженную грудь, как бандольеры[9]. Она была голая, за исключением темной ленты, завязанной на шее. Женщина что-то говорила, выплевывая слова. Но звука не было, только гудел магнитофон и тихо шипела лента.
Внезапно она дернулась вперед, но стул не сдвинулся с места. Камера наклонилась вниз к ножкам стула, чтобы показать, что они прикручены к полу, удерживаемые металлическими кронштейнами.
Человек вошел в кадр, он был в черной маске палача, которая доходила почти до груди. В одной руке у него был собачий ошейник, а в другой — короткий хлыст. Руки женщины были свободны, и мужчина протянул ей собачий ошейник. Она плюнула на вытянутую руку, а хлыст вспорол ее обнаженные бедра. Женщина вжалась в стул, натягивая свои путы, немой рот раскрылся от боли.
Мужчина подошел снова, протягивая ошейник. Женщина попыталась полоснуть по нему ногтями, но он был быстрее. Он опустил ошейник и хлыст и подошел ближе, почти на расстоянии удара. Он разговаривал с ней, судя по жестам уговаривая ее быть благоразумной. Женщина, казалось, успокоилась, ее глаза опустились.
Мужчина вернулся к ней с собачьим ошейником. Она помотала головой. Он положил ошейник на пол, покачал головой, затем поднял хлыст и снова подошел к ней. Еще один удар по ее бедрам, опять она вздрогнула и беззвучно закричала. Он отбросил хлыст в сторону и отошел от нее, повернувшись спиной.
Экран мерцал, и я задавался вопросом, были ли части отредактированы. Затем я увидел мужчину, около нее, совсем в пределах ее досягаемости. Он присел перед ней, как будто он вел переговоры с упрямым ребенком, а затем показал, что он освободит ее, указав на что-то за углом обзора камеры. Камера последовала за его рукой к покрытым кожей козлам, такие используют плотники. Он подошел к женщине, снял путы и освободил ее. Снова широкий жест рукой в сторону козлов, так метрдотель показывает вам, где ваш столик. Женщина пошла в этом направлении, покачивая головой, чтобы прояснить сознание — затем внезапно камера размылась, она попыталась бежать. Мужчина схватил ее за волосы и швырнула ее на землю, надавив коленом на спину — он несколько раз ударил ее кулаком в черной перчатке, удерживая ее другой рукой.
Он встал, расставив ноги над ней. Живот его быстро двигался, мужчина тяжело дышал через маску. Он наполовину притащил, наполовину перенес женщину обратно к стулу, так же, как раньше усадил ее и привязал. Он вышел из кадра, камера приблизилась к лицу женщины. В углу ее рта запеклась кровь, глаза пересекали шрамы. Мужчина вернулся в кадр, снова держа ошейник и хлыст. На этот раз женщина не двигалась, пока он приближался. Он надел на нее ошейник и она подалась вперед. Сломленная.
Он сказал ей что-то, и хлыст снова вспыхнул. Женщина дотянулась руками до шеи и застегнула его, мужчина в маске шагнул вперед и прикрепил к воротнику яркую металлическую цепочку. Затем отступил на шаг, упер руки в бока. Взяв цепь в одну руку, он поворачивал женщине голову, сначала в одну сторону, потом в другую. Он показывал на камеру, что может сдвинуть ее голову одним движением запястья.
Снова он подошел и встал на колени, чтобы снять путы, все время разговаривая с женщиной. Но потом он, казалось, передумал и встал на ноги. Он вышел из кадра, и камера снова сняла крупным планом ее лицо. Ее глаза были пустыми.
Когда мужчина вернулся в кадр, он был голым от талии вниз, и он был возбужден. У него были мускулистые ноги, вообще, без волос. Он был без обуви.
Камера несколько раз прошлась от женского рта к мужскому паху, медленно двигаясь, чтобы зритель ничего не упустил. Мужчина держал поводок в одной руке, а хлыст в другой, и подошел ближе к женщине. Он дернул поводок, чтобы ее голова поднялась к нему, держа хлыст наготове в другой руке — ей давали выбор. Она приняла решение — открыла рот и попыталась полоснуть мужчину ногтями, и камера снова размыла кадр.
Следующий кадр показал женщину с ее пальцами еще вытянутыми, грудь ее тяжело вздымалась. В кадре был и мужчина, держащий обеими руками яички, согнувшись в талии. Потом стало темно.
Я потянулся рукой к сигаретам и пытался дышать ровно, когда экран снова ожил, мужчина подошел, на этот раз только с хлыстом в руках. Он опускал хлыст на руки женщины, затем бросил хлыст и медленно вышел из комнаты, оставив ее тело истекать кровью.
Человек в маске вернулся, у него снова была эрекция. Две минуты прошло? Полчаса? Нет возможности узнать. Но на этот раз он держал черный Люгер в руке в перчатке. Опять он подошел. Осторожно. Медленно.
Он направил пистолет в лицо женщины. Должно быть, он что-то сказал, потому что она ответила. Камера придвинулась, снимая крупным планом лицо женщины с тенью пистолета на щеке. Пистолет отодвинулся назад и камера отодвинулась назад, а потом мы просто увидели женщину, привязанную к стулу, смотрящую прямо вперед, ее губы плотно сжались. В углу рта горела ссадина. Вдруг она ударилась спиной о стул, отскочила вперед, и замерла неподвижно. Ее голова упала на грудь. Ее тело судорожно дернулось, раз, два.
Мужчина в маске палача снова вошел в кадр — он подошел к женщине и дернул поводок, оттянув ее голову назад, чтобы ее лицо было видно в камеру. Ее рот был открыт, как и глаза – в лбу была дырка в форме звезды. Снова ее лицо крупным планом, чтобы зрители знали, что они заплатили за реальную сцену. А потом стало темно.
Я потянулся за сигаретой, когда они отнесли телевизор обратно в тень, но руки не слушались. Пабло вернулся к столу, посмотрел на меня.
— Лусесита? – спросил я.
— Si, hermano. Comprende[10]?
— Он продает это?
— Он продает это, и тому подобное. Нам сказали, что у него есть и цветные записи, а некоторые даже со звуком.
— Как он заставляет людей сниматься? Это хладнокровное убийство, а не какое-нибудь порно.
— Он делает это сам, compadre, это был Голдор в маске.
— Тогда он купил себе пожизненное заключение.
— Как? Мы ничего не можем доказать. Мы можем доказать, что это наша Лусесита, которая умерла, но как доказать, что это сам Голдор? Кроме того, пожизненного заключения недостаточно.
— Так это смертный приговор.
— Я согласен, мы все согласны. Мы это обсуждали и спорили. Но мы не будем подражать нашим угнетателям. Мы пуэрториканцы, а не иранцы.
— Я понимаю. Ты скажешь мне, где найти Голдора?
— О, да — и даже больше. У нас есть досье, полное. Мы передадим его тебе, когда ты выйдешь из такси. И на этом от нас все, понимаешь?
— Да.
— Мы не участвуем в гонке, Берк. Мы не будем вмешиваться в твою работу. Но тебе лучше поспешить — мы почти готовы.
— Понятно.
— Взамен ты расскажешь нам все, что узнаешь. Это все, чего мы просим.
— Договорились.
Больше нечего было сказать. Мы пожали друг другу руки, свет над головой погас, и я пошел за Пабло через дверь в коридор. Его человек проводил меня по лестнице к входной двери, где все еще стояли лобос. Я прошел через них, как и раньше, но они преградили мне путь. Я не сопротивлялся, просто стоял на месте, среди них, пока не услышал, как машина подъехала к зданию. Опять цыганское такси.
Стая рассеялась, и я сел сзади. Водитель не спросил меня, куда я направляюсь, и я ничего не сказал. Я не открывал глаза, пока не почувствовал, как такси пересекает мост Т Авеню на Манхэттен. Водитель проехал по Ист сайд драйв на Двадцать третью улицу, развернулся на Парк-Авеню Сауф, и остановился на обочине около ночной стоянки такси. Когда я вышел, он вручил мне конверт формата А4 и уехал.
Я прошел на стоянку, к первому такси, назвал водителю адрес в полудюжине кварталов от студии Флад.
Я пытался закрыть глаза во время поездки, но видео повторялось и повторялось у меня в мозгу.
[1] Ра?йкерс — остров-тюрьма в проливе Ист-Ривер, относящийся к городу Нью-Йорк, районам Куинс и Бронкс. Расстояние до другого берега — 80 метров. Является самой крупной исправительной колонией в мире, обходится американским налогоплательщикам в $860 млн в год.
[2] Исп. Педик
[3] Исп. сленг. Здесь: соратник.
[4] Исп. Хорошо.
[5] Исп. сленг. Расистское обращение испанцев к португальцам. Португалец.
[6] Исп. Червивый.
[7] Исп. Боль.
[8] Исп. сленг. Название для Пуерториканцев.
[9] Вспомогательный элемент военного снаряжения. Представляет собой сумку для боеприпасов, которая носится на ремне или лямке через плечо. Также бандольером могут называть носимый через плечо патронташ
[10] Исп. Да, брат. Понятно?
Глава 36
Конверт, полный информации на Голдора, исчез в боковом кармане моей куртки, когда я вышел из кабины. Таксофон был прямо там, где я помнил, и Флад ответила после первого гудка.
— Это я, Флад, я буду через пару минут. Спускайся и впусти меня.
— Ты в порядке? Что случилось?
— Расскажу, как приеду, просто делай, что я сказал, — сказал я и повесил трубку.
Я посмотрел на часы, стараясь не думать о том, что Флад услышала в моем голосе – уже было за три ночи.
Я подошел к двери Флад, как будто у меня был ключ, нажал ручку и дверь открылась. Я был настолько рассеян, что не подумал вызвать лифт, просто шел за Флад по лестнице, но я сбросил морок, остановил ее на полпути к первому пролету, и сделал ей знак молчать. Все было тихо. Мы были одни.
Мы прошли студию, вошли в комнату Флад, не разговаривая. Я устроился, наконец, сел и закурил, надеясь, что Флад позаботится о пепельнице для меня. Достав досье Голдора, я уставился на обложку — я не хотел его открывать, хотя бы пока. Флад села напротив меня на пол.
— Берк, скажи мне, что случилось.
К тому времени, у меня с руками все было в порядке, но я думаю, не с лицом. Я ничего не сказал, и Флад просто дала мне спокойно докурить. Она подалась ближе, опираясь на меня, ничего не говоря. Я почувствовал ее тепло и силу, и спокойствие, которое пришло вместе с ними. Через несколько минут я передал ей досье.
— Все о Голдоре здесь, — сказал я ей.
— Разве это не хорошо? Разве это не то, что ты искал?
— Да, но я нашел кое-что еще. Я думаю, он наш человек. Человек, который ведет к Уилсону.
Флад посмотрела на меня вопросительно, мягко мне улыбнулась.
— Не улыбайся, Флад. Он не тот, с кем мы способны справиться.
Она сказала:
— Расскажи мне, — и я сделал все, что мог.
Она сидела, не двигаясь, пока я пересказывал ей фильм. Она не спросила меня, где я его видел, она понимала, что это больше не важно, если, вообще, это было когда-либо важно. Она впитала историю, как хороший боксер, принимающий удар — она вошла в нее, чтобы найти что-то, что она могла понять, что-то, что имело бы смысл.
— Женщина знала, что умрет. — Это был не вопрос.
— Я не знаю.
— Она знала. Она умерла с честью. Ты должно быть видел это, Берк.
— Если бы она сделала то, чего хотел урод, она бы выжила?
— Хотела бы она жить после этого?
— Мы никогда не узнаем, верно? У нее есть свои люди — ей не нужно беспокоиться, что она останется неотмщенной, где бы она ни была. Вот почему у нас не так много времени. Голдор на мушке — он отмечен. Если бы в этом городе были стервятники, они бы прямо сейчас кружили над его домом, понимаешь?
— Да, — сказала Флад, — а он понимает?
— Мне сказали, что нет, мне сказали, что он не верит, что кто-то может добраться до него. Все о нем должно быть в этом файле. Посмотрим.
— Что ты хочешь сделать?
— Я хочу сделать так, чтобы я никогда не слышал об этом уроде, — сказал я ей. — И я хочу с ним покончить, хочу смотреть, как он умирает, чтобы он понимал, что он умрет так же, как эта девушка, хочу найти поле, на котором росло его дерево, выкопать корни и засыпать солью землю.
— Это нормально — бояться, — сказала Флад, думая, что она поняла.
— Флад, ради всего святого, я знаю это, я, вероятно, знаю это лучше, чем кто-либо, кого ты когда-либо встретишь. Ты когда-нибудь наблюдала за футбольной игрой, когда-либо видела, как эти ребята отходят в сторону, глотнуть кислорода, чтобы вернуться и делать свою работу дальше? У меня вместо кислорода — страх. Он делает меня разумнее, это топливо, на котором я работаю. Ты не понимаешь, ты не смотрела видео.
— Я и не хочу его видеть.
— Это не поможет. Черт возьми, Флад, я тоже не хотел его видеть, но даже если бы мы никогда этого не видели, явление все равно существовало бы, и будет существовать, даже когда этот опарыш умрет.
— Как Дзен?
— Если дерево падает в лесу… может и так— я не знаю.
— Я не боюсь его, — сказала она, — он просто человек.
— Флад, там, где я живу, просто нет места для таких людей, как ты. Хорошо, что ты не боишься. Ты собираешься защищать меня?
— Я могу.
— Не от него — от того, что внутри меня, это внутри всех нас. То, что он сделал — люди делают такое. Богатые люди платят за это деньги, а бедные люди просто делают и платятся за это в психушках или тюрьмах. Люди делают это. Не животные, не птицы — люди. Если ты не боишься этого, это просто значит, что ты не переносишь это на себя. Но это не значит, что этого не существует.
— Может быть, это потому, что он богатый — легко быть сильным, когда у тебя есть деньги…
— Это не деньги, Флад, это власть. Когда я однажды был в Африке, в Анголе, прежде чем они выгнали португальцев, я оказался около аэропорта в Луанде, и повстанцы приближались, и пора было убираться оттуда. Солдаты были повсюду, и они осматривали багаж, знаешь, чтобы найти контрабанду: фигурки из слоновой кости, алмазы, твердую валюту. Двое из них открыли мои сумки. У меня ничего не было, но они нашли таблетки от малярии, которые у меня были с собой. Один из них открыл пузырьки и высыпал таблетки на землю, прямо передо мной, улыбаясь мне в лицо все время. Я ничего не мог сделать, только тупить и теряться. Это сделало их счастливыми — я заболею малярией, и даже не пойму, как это случится. Этого было достаточно для них, той силы — а для некоторых людей этого недостаточно. Есть линия, если пересечь ее, возврата не будет. Ты больше не человек.
— Все солдаты ведут себя жестоко, — сказала Флад. — Именно так они обучены. Все черно-белое, друг или враг. Они не думают, они просто подчиняются…
— И когда они насилуют какую-то беспомощную женщину после боя, это подчинение?
— Это тоже жестокость. Многие солдаты делают жестокие гнилые вещи, но когда они больше не солдаты, им не нужно больше быть злыми. Они могут остановиться.
— Голдор не солдат, Флад, его приказы у него в голове.
— Ты говоришь так, будто знаешь его. Ты просто посмотрел жестокий фильм, ты его не знаешь.
— Я знаю его, ясно… Был один парень, несколько лет назад. Этакий тупица, знаешь. Непутевый. Его постоянно ловила полиция, и они его постоянно сажали в тюрьму – как мясо вешают на крючок в морозилке, чтобы оно отвиселось, и люди могли его есть. И каждый раз, попадая в тюрьму, он слушал, как эти дегенераты там, рассуждают о том, что они собираются надрать задницу какой-то женщине, и заставить ее пойти на панель, зарабатывать для них деньги, или как они собираются скопом трахать какую-то умственно отсталую девушку в квартале, в общем, все эти больные фантазии. И этот парень слушает, сам он не говорит, не потому, что у него достаточно ума, чтобы держать рот на замке, а потому, что никто никогда не станет слушает такого убогого. И вот, значит, он снова выходит, да? Как только он попадает на улицу, он попадает в жилищный комплекс, чтобы совершить свою тупую мелкую кражу. Он влезает в окно и оказывается в спальне. Там спит женщина, и она просыпается. Если бы она закричала или пыталась бороться с ним, он бы сбежал. Но эта женщина, она читает слишком много книг и она говорит ему: «Не причиняйте мне вреда, я сделаю все, что вы хотите, но, пожалуйста, не причиняйте мне вреда», и впервые в своей жалкой жизни он контролирует что-то, у него есть власть. Он, мать его, Бог сейчас в этой спальне, и все жестокости, о которых он когда-либо слышал, обрушиваются на его куцый мозг. Он делает с этой женщиной, все, что приходит ему в голову. Он мучает ее несколько часов, пока у него не кончились силы и фантазия. И когда он уходит, с одной стороны женщины торчит бутылка из-под кока-колы, а с другой, деревянная ложка. Он не убивает ее, не берет ничего из ее квартиры. И в следующий раз, когда он будет рыскать, он не станет воровать, ты понимаешь меня? Он пересек эту линию власти, и он не может переступить ее обратно, он вынужден будет жить на той стороне, пока его жизнь не остановится. Он больше не мужчина, не человек.
— Откуда ты это знаешь?
— Я знал того парня, —сказал я ей, — я разговаривал с ним.
— В тюрьме?
— Нет. Он был в тюрьме для несовершеннолетних, одна из тех свалок, которую они называют школой реабилитации правонарушителей. Нет, я встретил его на улице и поговорил с ним перед его смертью.
— Его не должны были запереть на всю оставшуюся жизнь?
— Так не делают. Он бы сидел в своей камере и рисовал женщин с тупыми предметами, торчащими из них, или, как другой урод, парень, которого я знал в тюрьме. У этого парня был маленький магнитофон, и он рыскал по кварталам, пока не слышал, как какого-нибудь ребенка насилуют, тогда он подбирался и записывал звуки, и когда он попадался, он просто проигрывал свои записи, хихикал себе и дрочил на все стены. Рано или поздно совет по условно-досрочному освобождению освободит и этого урода. А потом он сорвется и сделает что-нибудь сам.
— Как умер тот, другой, парень?
— Он спрыгнул с шестнадцатиэтажного здания, — сказал я, позволяя ей думать, что это самоубийство.
— О. И Голдор?..
— То, что он делает, вызывает привыкание сильнее, чем героин. Но для него есть нечто большее, чем просто болеть этим. Он верит в то, что делает, можно так сказать. Он избил ту женщину, потому был очень зол. Он очень ненавидел ее, потому что она не видела Путь, типа, Дао. Идеальный путь, где боль это часть жизни. И мы должны найти способ заставить такого человека рассказать нам кое-что, — сказал я, думая, насколько это было безнадежно.
— Может, если мы…
— Забудь об этом, я знаю, о чем ты думаешь. Он побьет нас, Флад. Может, ты легко его можешь убить, но сможешь ли ты по-настоящему пытать его? Он может перехитрить нас, мы не знаем, как он чувствует боль, он просто будет знать, что выживет. Он просто не поверит, что мы его убьем.
— Помнишь того парня в переулке? Когда я…
— Ты собираешься кастрировать его, Флад? Проблема не в его яйцах, а в его голове — иначе бы он ничем не отличался от других. Даже угрозы не заставят его говорить с нами.
— Мы должны попробовать.
— Мы попробуем, но сначала мы должны прочитать все это, а затем заставить его исчезнуть. Я должен поспать, а потом увидеться кое с кем. А потом я должен…
— Берк, ты хочешь сперва поспать?
— Я не могу, не могу спать. Этот материал… — я протянул досье Голдора.
Флад встала и пожала плечами, протянула руку за досье.
— Просто ложись рядом со мной. Поспи, я положу бумаги туда, где они будут в безопасности.
Я встал и пошел за ней. Флад стянула с меня одежду и толкнула спиной на маты. Она лежала рядом, такая теплая, ее пухленькая маленькая рука гладила мою щеку. Флад гладила меня и шептала, что Голдор не победит… что мы победим, что она поверила в меня, что я найду для нас выход. Я успокоился и затих, но спать все так же не хотелось. И Флад поняла где последняя дверь, через которую мне нужно пройти, чтобы я мог бороться с этим уродом — она помогла мне войти в нее, мягко и медленно повела сквозь мрачную мглу моих страхов, в нежное место, где, наконец, меня нашел сон.
Глава 37
Утром мы с Флад проснулись вместе. Моя левая рука была где-то под ней, поэтому я не мог посмотреть на часы, но за окном было уже светло, похоже, солнце взошло довольно давно. Флад пошевелилась у моего плеча, пробормотала что-то, я не понял, что. Я мягко толкнул ее плечом, она проснулась, открыла глаза и подмигнула мне.
— Ты в порядке, Берк?
— Да, и я готов работать. Мне нужно только привести себя в порядок, и я примусь за досье Голдора.
Она перевернулась на бок, чтобы я мог встать, затем легла на спину и закрыла глаза. Я наблюдал, какое-то время, как она дышит, и пошел в ее маленький душ. Отражение удивило меня – лицо заживало, но нижняя челюсть была синевато-желтой, и, вероятно, останется такой еще несколько дней. Я взял жидкость для полоскания рта Флад, осмотрел зубы в зеркало — стежки держали крепко.
Когда я вернулся, Флад лежала на спине, задрав ноги вверх и вытянув пальцы. Она делала какие-то упражнения, разводила ноги, почти параллельно полу, сводила, опускала почти на пол, но не касалась его, замирала на несколько секунд, а затем сгибала их и начинала заново. Ее движения были настолько мягкими, что казалось, это так легко, но, конечно, это было не так. Я подождал, пока она поднимет ноги и схватил ее за лодыжки.
— У тебя толстые лодыжки, Флад, — я развел руки, чтобы раздвинуть ее ноги. Но ноги не пошевелились. Я усилил давление и смотрел, как длинные мышцы напрягаются на ее бедрах. Я почувствовал давление в предплечьях, и, наконец, ее ноги начали сдаваться. Я надавил сильнее и внезапно ее ноги разошлись, и я упал прямо на нее. Но прежде чем я успел приземлиться, она взмахнула ногами, свела колени и подняла меня на ступнях. А потом подбросила меня в воздух, как морской лев, играющий с мячом. Она согнула ноги, опуская меня и хихикая, как ребенок. В следующий раз, опускаясь, я отвел плечи назад, ставя ноги на пол, снова схватил ее за лодыжки и потянул на себя, поднимая ее лицом к себе. Но прежде, чем я успел хихикнуть, она подбила мне лодыжки основаниями ладоней, и я погреб ее под собой. Ее чертово тело дрожало от смеха, и мне казалось, что я лежу на скалистом желе. Я откатился, потянулся за сигаретой — она все еще смеялась.
— Флад, ты клоун, ты знаешь это?
— Что я сделала?
— Да забей, — сказал я, стараясь не смеяться.
Она встала, не помогая себе руками, и ушла в душ. Я оделся, закурил еще, и открыл досье Голдора. Тут было все, как и обещал Пабло: ФИО (Йонас Джеймс Голдор), дата рождения (4 февраля 1937 года, Кейп-Мэй, Нью-Джерси), рост (5’ 11), вес (175), полицейская сводка (два ареста за нападение, последний в 1961 году, без обвинительных приговоров), военная служба (нет), семейное положение (никогда не был женат), девичья фамилия матери, род занятий отца во время рождения Голдора (обратите внимание, оба родителя умерли. Жаль — мне не хотелось иметь с ним ничего общего). Длинный список корпораций и партнерств, в которых он имел долю. Расположение двух известных сейфовых ячеек в коммерческих банках. Копии водительского удостоверения, свидетельства о регистрации собственности на четыре машины (Роллс-Ройс, Порш 928, Лэнд Ровер, и Мерседес Бенц 500-й серии, седан), копии каких-то погашенных чеков, выписанные на две его корпорации, копия возврата налогов за 1979 ( доход в размере 440775 долларов с вычетом 228000, все от дочерних предприятий корпораций, налоговый трюк, так что он может быть единственным акционером и не облагаться налогом ни как юридическое, ни как физическое лицо). Также поэтажный план дома в Скарсдейле, и размещение щитков электронной системы защиты. Заметка, в которой говорилось, что Голдор не держал дома никого, ночью, но у него была тихая сигнализация, связанная непосредственно с местным полицейским участком — и еще одна заметка, в которой говорилось, что они не знают всех переключателей, которые ее выключают. У них даже была копия лицензии на ношение оружия в Нью-Йорке. Другие примечания: Голдор был повернут на здоровой пище, жрал тоннами витамины и добавки каждый день. Регулярно тренировался, имел свой зал с тренажерами Nautilus в подвале, и сауну там же. Вся одежда, и даже обувь, на заказ. Коллекционирует оружие, но не современное.
Это все, были еще синие листочки папиросной бумаги, напечатанные на древней модели IBM-B курсивом. Психиатрический профиль, очевидно сделанный для Пабло на большом расстоянии от объекта. Я бегло просмотрел его, а затем стал читать внимательно:
«Голдор из относительно богатой семьи, учился в британской школе-интернате с девяти до пятнадцати лет, затем вернулся в Штаты. Возвращение, вероятно, вызвано смертью отца. Управлял различными компаниями своего отца, сначала частично, затем взял на себя исключительный контроль, непосредственно перед смертью матери, когда ему было около двадцати. Одержимость безволосостью, вероятно, связано с увлечением бодибилдингом (Примечание: бодибилдеры регулярно бреют тело, чтобы лучше было видно мышечное развитие и кровоснабжение). Нет достоверной информации, касающейся раннего развития. Руководит различными секс-ориентированными предприятиями одновременно с более законными предприятиями. Имеет имидж власти и доминирования в деловых отношениях.»
Затем подчеркнуто:
«В лучшем случае, это научная догадка. Отчет представляет собой теоретизацию без достаточных данных и должно быть так оценено». Затем много мумбо-юмбо о «гомосексуальных идеях», «ситуационной импотенции», «неразрешенные Эдиповы комплексах», «садистских наклонностей, которые субъект считает, что он строго контролирует», «подозрение на энурез, пироманию, жестокость к маленьким животным, классическая Триада», «возможность ятрогенного[1] лечения во время полового созревания», «мания величия, граничащая с верой во всесилие», «совершенно само-направленный и действующий психопат».
Я все еще читал, когда Флад вернулась в одном из ее одеяний, на этот раз прямом зеленом халате с широкими черными раструбами на рукавах. Я молча передал ей материал и сидел, курил, пока она читала. Это не заняло много времени.
— Ты знаешь, что это значит? – спросила она.
— Да, но помни, многое из этого просто догадки.
— Я понимаю, а вот, энурез это ночное недержание мочи, верно? А что такое классическая триада? И что означает ятрогенный? И…
— Притормози, Флад. Классическая Триада — это ребенок, который мочится в постель, устраивает поджоги и мучает мелких животных, особенно собственных домашних животных. Если все три вещи происходят с одним и тем же ребенком, высокие шансы, что он совершит убийство или два, прежде чем вырастет. И ятрогенное терапевтическое лечение, это то, что делает болезнь хуже, как сыпать соль на рану. Все это сводится к тому, что Голдор — подтвержденный дегенерат, тот, кто никогда не может стать лучше, что ни делай с ним или для него.
— Это просто слова, или это нам поможет?
— Я не знаю. В большинстве случаев, это не значит ничего, но люди, которые собрали это, знали, что делают.
— Они говорят, что он действующий психопат. Я думала, что все психопаты просто чокнутые, ну знаешь, не в себе.
— Ты знаешь, что такое психопат, Флад?
— Думаю, нет.
Я поднялся на ноги, сделал несколько шагов и повернулся к ней.
— Представь, что тебя бросили в совершенно темную комнату, да? Ты ничего не видишь. Что ты сделаешь первым делом?
Она ответила быстро.
— Протяну руки, чтобы нащупать стены.
Я протянул руки.
— Правильно, ты хочешь найти границы своего пространства. Меньше фантазий — ты хочешь знать, где стоишь, что происходит. Вот почему некоторые дети ведут себя так плохо, когда их отдают в приюты и колонии… они не знают границ, и они не знают, как спросить, поэтому они действуют, чтобы люди пришли и показали им. Но с психопатами не так, ты бросаешь его в темную комнату и знаешь, что он делает?
Когда Флад посмотрела на меня, я обернул руками плечи, как будто обнял себя.
— Психопат имеет все, что ему нужно, прямо внутри себя. Ему не нужна окружающая среда, не нужно с ней работать. Он не видит людей, он видит вещи. И он умеет перемещать эти вещи или выбрасывать их, или ломать, так же, как ты переставляешь мебель.
Флад посмотрел на меня, ее лицо оставалось спокойным и сдержанным.
— Очень много слов.
Она поняла. Я собрал свои вещи, а потом мы с Флад достали ее вок[2] и сожгли досье Голдора. Пабло вряд ли захочет его обратно, и я тоже не собирался расхаживать с ним. Мы сидели рядом и смотрели, как пламя ест документы на Голдора. Но дым не поднял ответы[3].
Я сказал Флад, что мне нужно принять кое-какие меры, до того, как мы навестим Голдора, и что, может, это случиться сегодня даже вечером, поэтому она должна оставаться дома и ждать моего звонка. Она рассеянно кивнула — ее мысли были где-то в другом месте. Она проводила меня до двери и поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать на прощание.
[1] Неудачное лечение, когда здоровье физическое или душевное ухудшилось из-за врачебного вмешательства.
[2] Вок — круглая глубокая китайская сковорода с выпуклым дном маленького диаметра. Используется в традиционной южнокитайской кухне.
[3] Идиома – с дымом поднимаются ответы. Answers rose with the smoke.

Глава 38
Мне потребовалось время, чтобы вернуться в свой офис. Я и так никогда не хожу туда прямой дорогой, но с тех пор, как я смотрел эту видеокассету, у меня было ощущение, что Голдор каким-то образом узнал, что я приду за ним. Чем больше я думал об этом, тем больше я был убежден, что профиль Пабло был точен. Голдор думал, что он неприкасаемый. «Человек, который знает Уилсона, сделал из трупа кинозвезду» — сказала Мишель. Возможно, она не знала имени, но то, что он сделал, было на улице, чтобы все это видели. Мы все просто кучка жуков для него. Он не терял ни минуты сна, волнуясь, что Уилсон доберется до него. Конечно, он знал Кобру — он знает всех в детском секс-бизнесе, но лев не боится шакала.
На этот раз я внимательно проверил офис, но все было чисто. Пэнси была рада видеть меня, как обычно, и, убедившись, что это действительно я, она снова уснула. Я пошумел немного, ходя по офису, поэтому она поняла, что я останусь тут на какое-то время. Выпустив ее на крышу, я сел за стол и прошелся по всему, что у меня есть, еще раз. Мне нужно бы вернуться в Бронкс, но на этот раз с другой стороны. Я не мог впутывать Макса в это, кто знает, какая защита будет у Голдора? Флад, конечно, увязла в этом полностью, но так это ее дело.
Слишком много времени прошло. Я должен был перезвонить мошенникам-оружейникам сегодня вечером, чтобы заработать или упустить эту пару рыбешек. Время давило на меня, мне нужно было пространство, чтобы вздохнуть. Я думаю, когда крупные руководители корпораций так себя чувствуют, они отправляются за город, или даже уезжают из страны, если они достаточно крупные. Я мог обойти их — короткая поездка в Бронкс, и можно покинуть даже эту планету.
Плимут ждал меня, завелся сразу, как всегда. Я поехал по Ист Сайд Драйв, потом повернул с Триборо на Бракнер-Бульвар, и на Сто тридцать восьмую, потом Плимут сунулся в лабиринт заброшенных переулков и продолжал ехать, пока не убедился, что за мной никого. Когда я увидел ржавый старый сетчатый забор, с колючей проволокой сверху, я начал объезжать его по периметру, пока не нашел вход, проехал несколько футов, заглушил двигатель и стал ждать.
Мне не пришлось долго ждать. Я увидел прыгнувший комок темного меха, услышал стук на капоте и обнаружил, что смотрю через лобовое стекло на самого страшного дога в мире – потрепанная шерсть, черно-белый окрас, один глаз отсутствует, передние зубы сломаны. Он просто сидел на капоте, как будто был каким-то причудливым украшением, индифферентным ко всему. Я смотрел перед собой, но чувствовал, что другие собаки собираются вокруг машины. Не лают, просто низко хрипят, как волки, у тела лося, которого они только что отбили от стаи. Собаки были всех форм, размеров и цветов. Я мог распознать следы первоначальной породы в некоторых из них, но все они были версиями американской бездомной собаки — верной, цепкой, умной и опасной — и, прежде всего, хорошо умеющей выживать. Я видел, кого-то похожего на бульмастифа, несколько вариаций немецкой овчарки, несколько мелких терьеров, еще одного дога, и даже кого-то вроде колли. Все с лоснящейся шерстью, словно были вымазаны машинным маслом. Некоторые кружили вокруг машины, другие просто сидели и ждали.
Я не мог проехать дальше на свалку, потому что знал, что впереди лежит десятифутовая плита. И я не мог выйти из машины — эти собаки никогда не видели банку «Альпо»[1] в своей жизни. Еще не было и полудня, но тут было темно. Здесь всегда так.
Когда собаки увидели, что я знаю правила, они все уселись и стали нетерпеливо ждать. Монстр-дог на капоте автомобиля задрал морду к небу и издал вой, который звучал, как Кадиш[2] для собак. Больше никто не завыл.
Дог завыл свою арию еще раз. И еще раз, затем смолк.
Я очень хотел курить, но просто сидел, не убирая рук с руля. Если все пойдет не так, как должно я просто выведу Плимут задом, и поверю, что я никогда не видел этого места — ну, если Крот не добавил новую фигню, с тех пор, как я в последний раз у него был. Мне не хотелось это узнать на себе.
Я смотрел на дога. Его голова резко повернулась в сторону, и я знал, что произойдет дальше. Тигрового окраса собака выпрыгнула на площадку, примерно в десяти футах впереди автомобиля, играючи выдав глубокий рык. Пастуший мастиф — красивый ублюдок с бычьим телом и волчьим лицом. У него была такая же шерсть, как и у остальных, но еще широкий, задранный хвост, который закрывал его спину и доставал до шеи. Идеальные длинные белые зубы блеснули в волчьем оскале. Он медленно шел за пределами круга, образованного другими собаками, двигаясь с деликатностью и силой хорошего борца полусреднего веса, не спеша. Я слышал, ответное рычание на хрипы других собак, но каждый из них уступил ему место. Он прошел через стаю, пока не встал рядом с моим окном, поднял массивную голову и посмотрел на меня. Пришло время. Я медленно и ровно опустил стекло, так, чтобы он мог меня видеть. Но этот зверь не обладал зрением гончей, и мне пришлось использовать голос — быстро, а то я мог уже больше никогда им не воспользоваться.
— Симба, Симба-витц, — позвал я. — Какой хороший мальчик. Как ты, могучий Симба? Ты помнишь меня, приятель? Симба-витц, я здесь, чтобы увидеть твоего владельца, Крота. Верно, Симба? Ладно, мальчик?
Я нес, не останавливаясь, все в таком роде, пока не увидел, что Симба помнит мой голос. Я знал, что он не нападет, если услышит его полное имя, но я хотел быть уверенным. Если его назвать Симба, он поднимал голову и обращал внимание, но Симба-витц было его полным еврейским именем, и только люди Крота знали это. Крот однажды сказал мне, что Симба слишком похож на немецкую овчарку, поэтому, несмотря на то, что он был самым умным из стаи, естественным лидером и отцом десятков щенков, которые рождались на свалке каждый год, Крот не мог любить его, пока он не примет имя. И таким образом Симба стал самым первым израильским пастушьим мастифом, получившим имя Симба- витц, Лев Сиона. Крот рассказывал ему об этом так часто, что я думаю, что зверь поверил в легенду. Я, вообще-то, не знаю, думал ли он, что он лев, но я знаю, что ему не нужно было беспокоиться о самых важных вещах — у него было право первого выбора еды и право на женщин. Прекрасная жизнь, хотя условия оставляли желать лучшего.
Симба коротко гавкнул, поднялся, пока его корявые лапы не уперлись в окно. Я, продолжая говорить с ним, наклонился вперед, и он облизал мне лицо.
Я медленно открыл дверь и вылез, похлопав его по голове. Я хотел бросить несколько собачьих галет, которые я храню в машине, другим собакам, чтобы подружиться, но я знал, что они сделают, если им предложат еду без волшебного слова, как у меня для Пэнси. Я не знал слова, и не хотел стать сам едой, поэтому оставил эту затею в покое.
Симба слышал, как я сказал –«Крот» раз десять, а затем просто повернулся и пошел прочь. Я следовал за ним так тщательно, как мог. Остальная часть стаи ткалась мне в ноги, без злого умысла, как бы направляя меня в правильном направлении. Мы шли, пока я не нашел твердый кусок земли, затем вернулся к Плимуту и отвез его туда, где его не было видно с улицы. Потом я пошел за Симбой и стаей вглубь свалки. Когда мы наконец-то подошли к огромной хижине, сделанной из брезента и медных листов, где-то возле заднего забора, я остановился. Я знал, что делать, и Симба тоже. Он пошел куда-то в искусственную темноту, а я остался ждать.
Стая не совсем потеряла ко мне интерес, но они ничего больше не предвкушали. Большинство из них, вероятно, не видели, чтобы кто-то добрался до этого места. Я не сводил глаз с хижины, как будто Крот мог появиться в любую минуту. Я знал, что это не так, но я знал правила.
Я слышал, как Симба прорычал позади меня и понял, что Крот идет, но не оборачивался, пока не почувствовал его руку на моем плече. Затем только повернулся, и увидел Крота. Даже в тусклом свете, его кожа выглядела прозрачной, вены синели на его руках, как будто ему не хватило кожи, чтобы хорошенько их покрыть. Невысокий, неказистый, неуклюжий с виду Крот, быстро-быстро моргал маленькими глазками на свету с непривычки. Он был одет в один из этих цельных комбинезонов, как у механиков на заправках и прочих, кто носит с собой наборы инструментов. Несмотря на бледную кожу, он был настолько грязным от своей работы, что выглядел так, будто был готов к ночной засаде. Он приблизился ко мне, отодвинув Симбу в сторону, как будто зверя там не было. И Симба, с таким уважением к истинному безумию, разделяемому всеми животными, отошел в сторону, даже не зарычав.
Крот сунул руки в карманы, мгновение-два внимательно смотрел на меня, что-то бормоча Симбе, который тут же потрусил прочь. Затем он сказал, чтобы я шел в хижину впереди него.
Как только я прошел мимо двери, я почувствовал запах муската, мочи и старых мокрых тряпок. В углу стоял оранжевый ящик со старыми газетами наверху, а на полу лежал грязный плащ, как кровать алкаша. Пустые бутылки, обертки от конфет, кусок дерева, который когда-то был стулом. Крот прошел мимо этого всего, как ни в чем ни бывало, а я дышал через рот, когда шел за ним.
В самой задней части хижины он повозился с какими-то рычагами и шкивами, затем согнул и что-то дернул, и в земле появилось отверстие. Он кивнул, чтобы я спускался первым и пошел за мной, повернулся и сделал еще какие-то манипуляции. Я почувствовал, как Крот проскользнул мимо меня в темноте, а потом он пробрался через туннель. Мы должны были пройти сто ярдов или около того, пока он не нашел дверь и не прошел, тогда мы, наконец, оказались в его логове.
Я не уверен, как он это сделал, но это был словно полу-подземный, полу-наземный бункер. Сверху покрыт остовами разбитых ржавых машин, но туда как-то проникал свет, потому что тут не было так темно. Здесь было настолько же чисто, насколько грязной была лачуга, и места гораздо больше.
Комната, в которую мы вошли, была логовом Крота, чем-то вроде подземного бункера. Тут стоял старый кожаный легкий стул с оттоманкой в углу, и двуспальный диван, в углу напротив. Я думаю, что пол был утрамбованной грязью, но он был покрыт несколькими листами линолеума, и посередине лежал овальный ковер. Я никогда не был дальше, но знал, что есть и другие комнаты — место для сна и какая-то ванная комната в задней части, может быть, даже кухня. Пахло чистотой, но воздух был резким, как в операционных. У Крота был какой-то способ добраться на другую часть свалки, но я не знаю, как он это делал.
Свалка сама по себе не была открыта для всех. Крот и собаки, и бог знает, что еще, там жили в идеальном симбиозе. Мы все выбираем пути, чтобы выжить, и Крот давным-давно решил, что это его путь. Он никогда не покидал это место, кроме случаев, чтобы выполнить работу. Я думал, что знаю город так же, как и всех в нем, но я бы никогда не узнал о Кроте, если бы не очередная моя охота за головами. Человек из израильских спецслужб (по крайней мере, так он сказал мне) нашел меня несколько лет назад и спросил сколько стоит найти охранника из нацистского концлагеря, который приехал в Штаты после войны и ушел в подполье где-то в Манхэттене. Было видно, что израильтянин профессионал, но он не знал, что он искал. Он пришел ко мне, потому что я вел дела с неонацистской группой в Квинсе, и он понял, что все нацисты похожи. Во всяком случае, я нашел старого урода и дал информацию человеку, который сказал, что он из Израиля. Я смотрел газеты несколько недель после этого, но ничего не увидел.
Я встретил Крота, когда израильтянин привез меня на свалку и сказал ему, что я работаю на их дело по специальному заданию и чтобы он помог мне, если сможет. Он не смог тогда, но он помогал мне несколько раз с тех пор, как я уже упоминал.
Крот готов на все, чтобы выследить нацистов, но он не заинтересован в чем-то еще — так что большинство раз, когда я прихожу к нему, дело касается нацистов. Я не политический аналитик, но мне показалось, что Голдор подходит, и Уилсон тоже был вероятным кандидатом. Это не имело значения — Крот никогда не просил подробностей. Каждый раз, когда я приходил к нему, он взвешивал шансы – притащу ли я какие-нибудь неприятности или найду одного-двух нацистов. Всегда решение было в мою пользу.
Крот плюхнулся в кресло без церемоний, достал из комбинезона какой-то гаджет и начал возиться с ним. Наконец он, моргая, посмотрел на меня.
— Итак, Берк?
— Мне нужна машина, Крот. Несколько номерных знаков. И помощь с системой безопасности.
Крот просто продолжал смотреть на меня, кивая и моргая. Не вызывало сомнений, что он все сделает— как всегда. Есть кое-что, что я хорошо знаю, это как выживать, и передо мной сидел один из немногих людей, который мог бы научить меня чему-то еще по этому вопросу. Но Крот никогда не рассуждал о выживании. Он поднял глаза.
— Увидимся снаружи. Жди меня. Посиди, покури, поговори с Симба-витцем. Я скоро приду.
Я пошел назад через туннель в хижину, двери на улицу уже были открыты. Я не знаю, как он это делает. Я нашел дорогу наружу, сел на пустой ящик из-под молока и закурил. Симба вернулся во двор и встал, глядя на меня. Он медленно подошел. Когда он подобрался достаточно близко, я почесал его за ушами—даже его удовлетворенное рычание звучало угрожающе. Я сказал ему:
— Симба-витц, у меня есть девушка для тебя! Ее зовут Пэнси, и она – красотка, лицо, как у ангела и тело, от которого не оторваться. Я рассказал ей все о тебе, и она хочет встретиться. Что скажешь, приятель? Готов действовать?
Симба зарычал, я решил, что он согласен. В зависимости от того, как пойдет это дело, мне, возможно, придется исчезнуть на несколько месяцев, и я хотел быть уверенным, что у Пэнси есть дом. И щенки будут прекрасны, без сомнения.
Крот материализовался из тени. Когда он был ребенком, он читал «Американский ученый[3]», словно это комиксы, и его учителя сказали, что он зря тратит свое время в школе —потому что должен поступить в какую-нибудь научную программу. Но его родители думали, что он странный ребенок, и что его нужно социализировать, поэтому держали его в государственной школе.
Он был целью для насмешек других детей, и его часто избивали. Он приходил домой весь побитый и его отец, рабочий доков, говорил ему, чтобы он вернулся и дрался с детьми или он отделает Крота хуже, чем хулиганы — очень творческая психология для ребенка с Ай Кью гения. Крот собрал какой-то домашний лазерный пистолет в подвале своего дома, вернулся в школу, и сдул половину стены вместо мучителей — уже тогда, его зрение было не очень.
Полиция пришла к нему домой, была какая-то разборка с отцом, какие-то разговоры о терапии, и Крот сбежал из дома. С тех пор он был здесь, сначала в квартире на улице Кристи, а теперь на свалке. Думаю, он останется здесь, пока не умрет. Я отлично знаю, если они когда-нибудь придут, чтобы забрать Крота в психиатрическую лечебницу, он устроит здесь личный Ближний Восток. Я не совсем уверен, что это такое, но однажды Крот спросил меня, могу ли я принести ему плутоний.
Когда стало очевидно, что Крот не разговорчивее, чем обычно, я сказал ему, что я хочу.
— Мне нужно, чтобы ты отключил систему безопасности в доме, который я должен посетить.
Крот заморгал.
— Какая система безопасности?
— Я не знаю точно. Я дам тебе план, который у меня есть, но я думаю, что система связана с полицейским участком. Я хочу, чтобы вся эта чертова система легла, и только в определенное время. Типа, восемь часов, бам! И ничего не работает… окей?
— Хочешь бам?
— Нет, Крот. Это просто выражение.
Крот смотрел на меня, как на низшую форму жизни.
— Систему нужно сломать насовсем?
— Нет, меня не волнует, заработает ли она снова. Ты просто выключаешь ее в определенное время, ладно? Потом ты уходишь. Вот и все.
— В городе?
— Вестчестер Каунти.
— Многоэтажка?
— Нет, большой дом.
— Доступ?
— Для тебя есть. Никаких охранников, никаких собак, о которых я знаю. Но это богатый квартал – люди постоянно где-то рядом.
— Как насчет Кон Эд Тотал?
Кон Эд Тотал – это когда Крот отключает все коммуникации в округе, но тут это не сработает. Я просто хотел, чтобы Голдор не мог вызвать помощь, и не мог проорать всему району, что происходит.
— Нет, — сказал я ему, — только этот дом. И не свет, просто особые системы связи и особенно телефонные линии. Ты можешь это сделать?
Крот отказался отвечать на такой глупый вопрос. Он подошел ближе, и я опустился на колени в грязи и начал рисовать планы дома Голдора, которые я получил от Пабло и его людей. Я дал Кроту точный адрес, и он кивнул, как будто он уже знал где это — может быть, и знал. Он спросил, когда, и мы, наконец, остановились на девяти часах вечера. Мне нужно будет умудриться поймать Голдора дома одного в это время, потому что когда Крот запрограммирован действовать, нет способа остановить его.
Мы ходили по свалке, пока не нашли седан Вольво, несколько потрепанный по краям, но, по-видимому, вполне исправный. Крот сказал, что у него хорошие документы, но на самом деле это был результат нескольких машин и его невозможно было бы отследить, даже если бы мне пришлось оставить его на улице, когда я закончу. Мы нашли два номерных знака, которые Крот порезал резаком. Затем он сварил половинки вместе, чтобы сделать один номерной знак с несуществующими номерами. Если бы кто-то запомнит номер, пока я работаю, компьютер им не поможет.
Крот дал мне ключ от машины, оставил один для себя, и сказал, что оставит его после обеда около гаража на Двадцать третьей улице, который я использую для алиби. Я дал Кроту пятьсот баксов, и мы договорились. Я был уверен, что машина будет там, и система Голдора не помешает нам, как никогда и ни в чем в этом мире.
Крот вернулся в подполье или куда бы то ни было, и Симба-витц проводил меня к машине. Через двадцать минут я ехал по Триборо в Ист-Сайд, в свой офис, чтобы сообщить Пэнси хорошие новости.
[1] «Альпо» — американский бренд продуктов для собак, продаваемых и производимых дочерней компанией Nestlé Petelare Nestlé Purina PetCare. Компания предлагает как сухой, так и консервированный корм.
[2] Кадиш — еврейская молитва, прославляющая святость имени Бога и Его могущества и выражающая стремление к конечному искуплению и спасению. Кадиш составлен на арамейском языке, на котором говорила большая часть еврейского народа начиная с эпохи Второго Храма.
[3] Scientific American – научный американский журнал.
Глава 39
Вернувшись в офис, я проверил хиппи и набрал Флад. Я сказал ей быть готовой выдвигаться в четыре и повесил трубку, оставив ее наедине с вопросами. Когда Пэнси спустилась с крыши, я сказал ей, что у меня не много шансов облажаться, но на этот случай я выстроил ей свидание со знаменитым Симба-витцем, и, возможно, она поживет в его загородном доме, какое-то время. Она сказала, что плохо относится к свиданиям вслепую, но, наконец, согласилась, что все нормально, раз я не планировал оставлять ее там.
Границы времени сужались, сжимая меня в узком пенале. Мне нужно было пространство, чтобы все обдумать: как подойти к Голдору, что нужно, чтобы вырвать из него информацию, насколько он опасен, будет ли Флад отвлекать его? Если я протяну, люди Пабло нападут на него, и он тогда уже точно ничего никому не скажет. Или этот Уилсон, Кобра, может что-то сделать для окружного прокурора, и они его прикроют. У такого парня, как Голдор, были серьезные враги. Я не мог втягивать в это Макса, и надо оружейников этих жалких придерживать, из-за призрачного шанса, что они смогут привести меня к сокровищам, ну, если они лучшие мошенники с другими людьми, чем со мной.
Я, наконец, выбрал прямой подход — предложу опарышу серьезные деньги или, возможно, если это не сработает, намекну, что я могу замять дело у федералов со снафф-фильмами, если мне заплатят достаточно. Мне придется импровизировать на месте, поэтому я не брал никакого оружия, кроме обычного набора в моем пальто. Я надел камуфляжный костюм поверх красной футболки, мягкие старые ботинки и поношенную фетровую шляпу, сунул пару тонких замшевых перчаток и солнечные очки в карманы пальто, оставил Пэнси немного еды и пошел обратно в гараж.
У меня было мало времени, поэтому я использовал его, пытаясь добавить еще один слой защиты — но в доках было пусто, и Пророка не было там, где он обычно был. В Нью-Йорке не всегда можно найти Пророка. Я поехал к маме, что-то поел, создав первую часть своего алиби. Я сел за стол и записал все, что я знал о Голдоре, оставив это Максу, на всякий случай. Кроме выживания я мало во что верю, но мое сердце тает от мыслей о мести.
Мама поняла, что что-то случилось, но она просто взяла бумагу, которую я оставил для Макса, и положила ее в безопасное место. Если что-то пойдет не так, Макс приедет в офис, посадит Пэнси в Плимут и отвезет ее к Симбе-витцу, а за машиной присмотрит сам. Я не удосужился сказать ему, где спрятал кой-какую заначку, о которой он еще не знал, и я знал, что он опустошит офис сам. Небольшое завещание, но у меня и не так много имущества, чтобы беспокоиться о нем.
Когда я завел двигатель, отъезжая от Мамы, у меня началась паническая атака. Со мной бывает, иногда – все внутри обрывается и я хочу найти какую-нибудь нору, чтобы спрятаться. Я никогда не нахожу ее, когда я посреди дела, но иногда нахожу такую до или после. Я знал, что делать, поэтому я позволил страху пройти через меня и обвивать мои нервные окончания, пока он, наконец, не вышел из моих пальцев. Я держал руки перед лицом, и я почти видел, как кусочки страха спрыгивают с пальцев. Нужно просто очень неглубоко дышать и не двигаться. Страх не исчезнет, но рано или поздно он переместится в место, где не будет мешать. Как всегда, когда он, наконец, вышел из моего мозга, казалось, что тот чисто вымыт и сенсорное восприятие обострилось — текстура кожаной оплетки на руле Плимута, крошечные выбоины лобового стекла, приглушенные звуки китайской ссоры за несколько дверей от меня – я все воспринимал ясно. Когда я снова завел двигатель, то почувствовал, как бицепсы посылают импульс на запястье, и я слышал точный момент зажигания до того, как Плимут ожил. Я выехал из переулка увереннее, чем обычно, для такого узкого пространства — усилилось даже мое восприятие глубины. Мой мозг начал скакать от идеи к идее, ни на чем не фокусируясь — разминка, прежде чем он начнет бой. Я продолжал рассеянно думать, не желая сосредотачиваться, пока он не ударится о что-то твердое. Я просто позволяю ему метаться повсюду, пока он не ударится о что-то – никакого давления, никаких предложений от моего, так называемого интеллекта, чтобы все не испортить.
Макс однажды сказал мне, что есть стиль боевых искусств, который очень напоминает мой способ борьбы со страхом. Это называется пьяная обезьяна, суть в том, что боец должен полностью разчеловечиться, чтобы действовать чисто на инстинктах. Макс сказал мне, что этот стиль не лучший метод нанести урон сопернику — он не эффективен. Но от него почти невозможно защититься, потому что он совершенно непредсказуем — нельзя просчитать то, чего вы не знаете. Как только мой мозг переходит в режим отклика на импульс страха, это очень похоже на пьяную обезьяну, я думаю. Я не могу придумать ни одной стоящей идеи, но если вы попытаетесь прочитать мои мысли, все, что вы получите, это головокружение.
Когда я завернул за угол дома Флад, я поймал вспышку белого цвета возле ее двери, а затем она направилась ко мне. Белая пара виниловых сапог в обтяжку, каблуки около четырех сантиметров. Бутылочно-зеленые обтягивающие брюки, джерси с V-образным вырезом какого-то лимонно-лаймового цвета. Светлые волосы Флад заплетены в две толстые косички, с зелеными ленточками. Я замедлил машину, дожидаясь ее, и наблюдал, как вся эта прекрасная женская плоть упруго шла ко мне, и мысль промчалась по моему разуму, что-то о пророке и козле, которые решили поймать льва, а затем я услышал визг тормозов, и очнулся от мыслей — какой-то бедный болванчик разбил свою машину, наблюдая, как ноги в этих зеленых стрейч-брюках вышагивали по кварталу.
Я развернул Плимут к Флад, открыл дверь, свалил оттуда, чтобы она больше не привлекала внимания. Я не смотрел на нее, пока не подъехал к перекрестку, где Крот должен был оставить для меня машину. Даже мягкий ход Плимута заставлял грудь Флад вздыматься под свитером, но, по крайней мере, она оставила О де Бордель дома и пахла мылом.
Флад выглядела примерно на восемнадцать с ее косичками, и ее лицо сияло, как будто она только что вышла из душа. Мы остановились на долгом светофоре, и я осмотрел ее от кончиков белых сапог вверх по всей длине брюк, через просторы ее джерси и мой взгляд застыл у ее горла — на шее у нее была темно-зеленая бархатная лента. Я закрыл глаза и открыл их, посмотрев снова, чтобы убедиться, что мой разум все еще не играет со мной.
— Флад, могу я задать тебе вопрос? –—елейно спросил я.
— Конечно. — Она улыбнулась.
— Ты совсем с ума сошла?
— А что?
— Лента-то зачем? Я рассказал тебе о видео, а ты надела гребаную ленту. Что с тобой?
— Я знаю, что делаю.
— Это было бы, мать твою, в первый раз.
— Берк, ты был прав, ясно? Это маскировка — я разгуливала так в течение нескольких часов, прежде чем ты приехал, и это действительно работает. Если бы ты спросил кого-нибудь, кто видел меня, как я выгляжу, они бы ни слова не рассказали о том, что выше моей шеи. Тебе не кажется, что эти штаны делают меня стройнее?
— Дешевле, Флад, не стройнее.
— Слушай, я подумала об этом…
— И ничего, ты сделала свой обычный вывод — никакой. Женщина на видеокассете не носила эту ленту, дура — это было частью больной фантазии Голдора. У него, вероятно, есть ящик, полный таких лент и ошейников , держит их рядом с маской своего гребаного палача или что-то вроде.
— Я это знаю. И когда он увидит это, он подумает о ней.
— И это твоя умная идея?
— Вы увидишь.
— Нет, не увижу, потому что ты снимешь ее, прямо сейчас.
— Слушай, Берк, я знаю мужчин, знаю. Это действительно сработает. Вот увидишь.
— Сними ее, Флад.
— Может быть, позже, — сказала она и попыталась улыбнуться, но я не купился. У нас было соревнование, и я его выиграл. Она положила руки на шею, что-то щелкнуло, и лента упала ей в руки. С характерной ей зрелостью, она сразу надулась.
Мы подъехали к гаражу в тишине. Наконец я сказал
— Флад, в этой поездке я — капитан, а ты — экипаж, и точка. Если ты хочешь трясти своими причиндалами шестого размера перед лицом этого урода, чтобы он не мог соображать, это нормально. Но только не думай, понимаешь?
Флад молчала.
— Ты будешь сидеть там и дуться, как чертова овца, или ты хочешь услышать план?
— Я хочу услышать план, о могучий капитан. — Теперь моя очередь была молчать.
— Хорошо, Берк. Мы сделаем это по-твоему, какой план?
— План в том, что мы идем и берем другую машину. Вообще-то, я забираю машину, а ты ждешь в этой. Затем мы едем в дом Голдора, поднимаемся и стучим в дверь, ясно? Потом, после того, как он пригласит нас, ты сидишь там и молчишь, а я уговариваю его сдать нам Уилсона.
— Такой план?
— Такой.
— Тебе не кажется, что это слишком сложно? — она даже закусила губу, когда сказала это.
— Может быть, ты права. Хорошо, давай сделаем так: я остановлю машину на следующем углу, Мисс Умная задница выйдет и потопает домой, а я поеду в Скарсдейл один.
— Это не сработает.
— Почему нет? Ты не сможешь найти дорогу домой?
— Не пытайся острить, Берк. Мы должны сделать так, чтобы Голдор рассказал нам о Уилсоне.
— Я работаю над этим.
— Ты не думаешь, что мы должны разобраться с этим сначала?
— Флад, — сказал я, глядя на нее, — нет времени.
Она услышала мой голос, посмотрела на меня и доверилась мне.
Когда мы подошли к гаражу, я поставил Плимут возле стены и сказал Флад выйти. Она подозрительно посмотрела на меня.
— Ты не можешь ждать в другой машине, — сказал я ей. — Я даже не знаю, точно получится ли ее оставить, у тебя нет документов на нее. Я должен оставить машину там, и человек не должен тебя видеть, ясно?
Она просто смотрела на меня.
— Флад, если бы я хотел вытащить тебя из этого дела, я бы сразу не взял тебя. А теперь просто убирайся отсюда, стой там, где я сказал и молчи.
Она вышла, держа куртку в одной руке. Я открыл окно с ее стороны и позвал ее.
— Надень этот чертов пиджак, хорошо? — и она, видимо, поняла, потому что, на этот раз, она просто сделала то, что я сказал, без споров.
Я закатил Плимут в подземный гараж и припарковал его, убедившись, что Марио видел, как я приехал. Через несколько минут он подошел ко мне, постучал в окно и спросил:
— Как всегда? — и я кивнул.
Марио сказал мне выйти, оставить ключ и пойти с ним. Я прошел за ним в кабину, он позвонил в свой офис, и мы закончили наше дело.
— На какое время? — спросил он.
— В любое время между восемью сорока пятью и девятью вечера.
— Когда забираешь?
— Поздно вечером сегодня или очень рано завтра, — сказал я, пытаясь звучать безразлично.
— Это еще пятьдесят плюс плата за парковку, верно?
— Верно.
Затем мы подошли к терминалу, где отмечались все прибывшие машины. Марио зарылся в кучу свежих чеков, вытащил один из них, оторвал мою половину и положил другую в карман. Он потом выбьет чек в нужное время. Номер на моей части будет с правильным временем — это стоило мне пятьдесят баксов. Я убрал чек, сунул Марио пятьдесят баксов и вышел на дневной свет.
Флад ждала возле стены.
— Какие-то проблемы? — спросил я.
— Нет.
Я пошел туда, где Крот оставил Вольво, поглядывая на часы, чтобы уложиться в график. Буквально без пары минут шесть, я позвонил оружейникам-придуркам, как и должен был. Флад не нужно было знать больше о моем бизнесе, чем она уже знала, но ничего страшного, если она услышит эту часть разговора.
Я нашел таксофон, дождался, пока не будет без десяти секунд шесть и набрал номер. Джеймс ответил на первом гудке.
— Да?
— Мне нравится сделка, — сказал я, — но мне интересно, нельзя ли поднять ставки на уровень или два?
— То есть?
— Скажем, сделка, которую вы предложили, это одна часть, окей? Теперь я знаю, что некоторые люди хотят еще полтора таких комплектов, таким образом, у нас будет да с половиной комплекта? Могут ли ваши люди предоставить дополнительную сумму? Я ручаюсь за людей.
— Мне придется спросить.
— Сделай это, — сказал я ему.
— Если это невозможно…
— Тогда все пойдет, как договаривались в начале, но я хотел бы больше, если это возможно.
— Такие же гарантии?
— Да.
— Могу я с вами связаться?
— Я позвоню завтра в это же время.
— Хорошо. И слушай, насчет проблемы у тебя с моим коллегой…
— У нас не было проблем, — сказал я ему.
— Я просто хотел сказать…
— У нас не было проблем, — повторил я внятно.
— Прекрасно. Тогда, завтра?
— Договорились, — сказал я и повесил трубку. Торчки.
Я ушел от таксофона, как будто он заразный. Никогда не знаешь. Блумберг однажды сказал мне, что законники должен получить специальный ордер, чтобы прослушивать телефоны, и он действует только какое-то время, и даже тогда они не могут слушать все разговоры, а только парня, на которого они получили ордер. Это все чушь собачья. Блумберг также сказал мне, что это незаконно для частного гражданина, прослушивать телефоны, но если он все-таки запишет разговор, то суд примет запись. В чем прикол — у управления по борьбе с наркотиками и специального отдела по борьбе с наркотиками, вероятно, половина таксофонов в этом городе прослушивается, но любой, кто хочет купить наркоту, может купить ее через чертову закладку в машине.
Чайка низко пронеслась над Ист-Ривер, визгливо выражая свой гнев на людей, которые отхватывали куски от ее реки, чтобы строить роскошные апартаменты. Я повторил телефонный разговор с Джеймсом в уме, но ни к чему не пришел… Я не знал, понадобится ли мне когда-нибудь он и его друг-педик. Мой разум боролся с картинками в мозгу, но Голдор продолжал возникать на каждом пятом кадре или около того. В своей маске. У меня не было выбора.
Я отвернулся от реки, Флад шла рядом со мной. Через квартал где-то, она мягко положила руку на мою. Когда мы шли, я скользнул рукой по ее талии вниз и похлопал по бедру.
— Веди себя хорошо, ладно? — она кивнула, подтверждая, что будет.
Вольво стоял там, где Крот и сказал. Мой ключ подошел, чистый набор документов лежал в бардачке. Я выехал на Ист Сайд Драйв, привыкая к машине, и направился к мосту и шоссе 95. Идея была в том, чтобы проехать на север от Скарсдейла, а затем вернуться. У нас было много времени, но не стоило сильно светиться и нельзя было оказаться у Голдора намного раньше девяти, чтобы сработало алиби. Я сказал Флад, что мы сначала устроим пикник — как только мы добрались до округа Вестчестер, я поменялся с ней куртками и отправил ее в продуктовый магазин, купить мясное ассорти, содовую и сигареты.
В моем пальто, полностью ее скрывающем, Флад выглядела, как молодая богатая стерва, ведущая какую-то глупую игру, на которых никогда не обратишь внимания в пригороде. Когда она вернулась, я поехал в место, которое осталось от старого индустриального парка в Порт-Честере. Там мы остановились и перекусили. Мы не были слишком голодны. Я закурил и откинулся на сиденье.
— Это наш последний шанс? — Флад хотела знать.
— Нет, но это может быть наш последний шанс. Уилсон не может прятаться вечно, но и у нас тоже нет вечности.
— Что это значит?
— Ты знаешь.
— Что я должна вернуться…
— В Японию, я прав?
— Ты это знаешь, — сказала Флад.
— Да.
— Берк, ты хочешь…
— Прямо сейчас, вот, прямо сейчас, я хочу Уилсона.
— Да.
— На данный момент этого достаточно.
— Я понимаю, — сказала она, а затем спросила, — Берк, ты боишься?
— Да.
— Я нет.
— Я знаю. — И я действительно это знал.
— Ты знаешь, что это значит?
— Это значит, что ты все еще девственница, — огрызнулся я.
И Флад скользнула ко мне, и просто держала меня за руку, пока я не увидел, что пора ехать.
Глава 40
Вольво оказался правильным выбором для этой работы. Он был старым, скучным и безличным, это да, но, к тому же, он как-то органично вписывался в окрестности. Типа, тихий и солидный, обычный второй автомобиль для такой, знаете, амебы, которая не хочет жить в городе, но все еще сосет из него жизнь.
Я точно знал, где найти дом Голдора, но не хотел крутиться вокруг, привлекая внимание, поэтому я сверился с уличными картами в офисе городского планирования. Но на картах не было видно, что он жил на вершине холма или что полукруглая дорога перед домом будет освещена, как рождественская елка. Мои часы показывали 8:47, нет времени что-либо менять. Крот уже был на месте, готовился делать свою работу, а мне придется делать свою. Я продумывал эту встречу с Флад дюжину раз, и я просто должен положиться на нее, и все пройдет правильно.
Я проехал мимо входной двери, встал у спуска, выключил фары и двигатель. В доме не было никакой реакции на наше приближение. Я вышел, обошел машину и открыл дверь перед Флад, на случай, если кто-то наблюдал. Входная дверь была за небольшой аркой, тяжелый латунный молоток в форме львиной морды красовался в центре, и тут же была небольшая кнопка, окруженная ореолом света, справа. Что? Я выбрал львиную морду. Я ударил дважды твердо, но не слишком настойчиво. Ни звука не донеслось из-за двери.
Я чувствовал, как Флад вибрирует рядом со мной, но я досчитал до десяти и постучал еще раз. Все равно ничего. Я пожал плечами, как будто собирался вернуться в другой раз и повернулся, словно, чтобы пойти в Вольво, остановив Флад взглядом, потому что она открыла рот, чтобы что-то сказать. Я начал проходить арку, протягивая руку к Флад, чтобы убедиться, что она идет за мной, и дверь открылась — Голдор. Я узнал его, то же сложение, лысая голова, но я не мог разобрать его лицо в свете, который ярко бил в глаза из-за его спины. Хотя он нас видел хорошо – и это не случайность. Флад отошла в сторону, чтобы дать мне поговорить.
— Мистер Голдор?
— А ты кто?
Его руки были сцеплены за спиной, и казалось, что он стоит, как военный — грудь вперед, живот втянут, плечи назад. Он использовал трюк старого культуриста, чтобы выглядеть еще более массивным — сжимая руки за спиной, чтобы накачать кровь через руки и в грудь и шею. Его голос был насыщенным и глубоким, уверенным, мастерским, расслабленным. Что бы мы ни делали, мы его точно не напугали.
Я знал, что у меня будет только один шанс с этим парнем.
— Меня зовут Берк, сэр. А это Дебби. У меня есть кое-что, что я хотел бы обсудить с вами, очень важный вопрос, и я не хотел говорить по телефону.
Гордор не ответил ни слова, так и держал позу, позволяя мне продолжать.
— Поэтому я взял на себя смелость встретиться с вами. Я прошу прощения, если это неудобное время, и, если это так, я был бы признателен за возможность встречи в ближайшее время.
Голдор чуть-чуть шагнул в сторону, все еще держа позу. Он кивнул лысой головой.
— Я понял. Пожалуйста, входите, мистер Берк. И вы тоже, эм… Дебби.
Я шагнул внутрь с Флад. Голдор снова кивнул, предлагая нам идти за ним, и мы ступили на толстый ковер, прошли по короткому коридору. Мы услышали:
— Сюда, — и последовали за ним. Мы вошли в длинную прямоугольную комнату, но было слишком темно, чтобы увидеть что-то еще, и я споткнулся, перешагивая через порог, пол комнаты был утоплен сильно вниз. Флад прошла, не споткнувшись. Голдор прошел прямо за нами и повернул какой- то реостат на стене — из углов длинной комнаты исходил мягкий оранжевый свет, и я увидел черный кожаный стул с деревянными подлокотниками, еще какую-то мебель. Стены были увешаны тяжелыми гобеленами. Мы повернулись к Голдору, который сказал:
— Вы офицер полиции, мистер Берк?
— Нет, сэр, — искренне сказал я.
— Возможно, вы работаете на них? — все тем же мягким тоном.
— Нет. Я работаю на себя.
— И вы здесь по делам? У вас ко мне дело?
— Да. И я…
— На вас прослушка, мистер Берк?
— Нет, — сказал я, смеясь.
Я распахнул расстегнутую армейскую куртку, чтобы он мог видеть, что на мне только красная футболка. Он вынул руку из-за спины и направил на меня лучевой пистолет Бак Роджерс, я улыбнулся, но вдруг почувствовал, три крошечных укола в живот и грудь, прежде чем мой мозг смог зарегистрировать — электрошокер!
Я почувствовал красно-белую боль, разрывающую кишки, и упал на пол, мое тело пыталось уползти куда-нибудь от боли. Нервы кричали в агонии, и ноги не слушались, но я знал, что мне нужно делать, и я только надеялся, что руки смогут выдернуть провода.
Но прежде чем я смог добраться до них, Голдор нажал на курок снова, и я почувствовал еще один толчок, и я, должно быть, закричал – по крайней мере, что-то вылетело у меня из горла, и я просто лежал на полу, глядя на Голдора.
Он подошел ко мне, держа пистолет-электрошокер, который стреляет тремя маленькими дротиками, прикрепленными к тонким проводам. Когда дротики вступают в контакт, одно нажатие на спусковой крючок и батарейка в пистолете стреляет массивным ударом электричества в мишень. Когда они впервые появились на рынке, они были очень популярны, потому что не классифицировались, как огнестрельное оружие, но затем законодатели собрались и сделали их незаконными. Многие думали, что производитель ушел из бизнеса, но я знаю, что недостатка в покупателях нет — Айди Амин[1] закупал их самолетами для своей тайной полиции.
Голдор тихо, давяще говорить.
— Если вы двинетесь или попытаетесь вытащить провода, я буду удерживать спусковой крючок долго. Вы меня понимаете?
Я простонал что-то, Гордор принял это за согласие и подошел еще ближе ко мне. Я не мог поднять голову, все, что я мог видеть, это полированные кончики его ботинок. Он повернулся к Флад — она стояла с открытым ртом.
— Иди сюда, — сказал он, и Флад подошла. Когда она встала рядом с ним, Голдор нагнулся и заговорил со мной, ясно и отчетливо, как с кем-т не очень умным:
— Мистер Берк, вы сейчас доползете до этого черного стула, медленно. Ваши руки не должны трогать дротики. И потом вы сядете на него, ко мне лицом. Вы понимаете?
Я что-то пробормотал, он ударил меня коротким разрядом, и я почувствовал его улыбку, когда я закричал. Мой собственный голос меня напугал, такой высокий и тонкий. Я закусил нижнюю губу, до крови, несколько капель упали на пол, когда я пробормотал
— Да.
Голдор пошел и я пополз за ним. Он держался рядом, не давая проводам натягиваться. Он только раз остановился, сказав Флад:
— Оставайся на месте, — как будто она была собакой, которую он тренировал, и я заполз на стул и сел, как он хотел. Я чувствовал кровь во рту, но я не чувствовал вкуса, мышцы сжимались от боли. Голдор взял мою правую руку и положил ее на подлокотник, нагнулся, чем-то щелкнул и я почувствовал, что привязан. Он сделал то же самое с другой рукой, затем отступил и вырвал дротики из моего тела. Я подался вперед, словно пытаясь встать со стула, и он улыбнулся, подошел ко мне и ударил меня по губам. Я чувствовал боль, все еще проходящую через кишки, и к ней добавилась боль от удара. Я ощутил, как как толстый цилиндр моего оружия врезался мне в правую ладонь. Мой мозг кричал — ты должен выжить! — но я не использовал свой единственный выстрел, нужно подпустить его ближе, чтобы быть уверенным.
Я упал в кресле, как будто вырубился, наблюдая за ним через полузакрытые глаза. Если бы он вернулся, чтобы прикончить меня, мне пришлось бы быстро закончить разговор, привлечь его ближе, выстрелить, собрать то, что осталось от моей руки, и как-нибудь выбраться отсюда к чертям…
Я, должно быть, вырубился на пару минут. Когда я очнулся, Голдор сидел на мягком барном стуле, а Флад стояла передо мной. Она выглядела ошеломленной. Голдор что-то ей говорил. Я попытался сосредоточиться на его словах и успел поймать конец…
— . . . И у тебя есть еще одна причина слушать меня. Твой друг не сильно пострадал. Когда это закончится, он сможет уехать с тобой. Я знаю, чего он хотел, и я знаю, как с ним бороться. Я понимаю. Слушай меня. Он сказал тебе, что ты получишь роль в одном из моих фильмов, не так ли?
Флад не реагировала, просто стояла, глядя на него, но Голдор продолжал, как будто она согласилась.
— Он сказал тебе, что заработает много денег, не так ли? Сказал тебе, что многие красивые девушки начинают с этого, правда? О, я знаю его, я знаю таких, как он. У них нет чувства, нет понимания того, как все на самом деле работает. Но я не смогу помочь тебе, если ты не позволишь мне помочь тебе. Я хочу помочь тебе, Дебби, но ты должна поговорить со мной. Ты понимаешь? Да?
Флад, казалось, пыталась прийти в себя, пытаясь ответить на мягко льюшийся голос Голдора.
— Да. Но я не…
— Слушай меня. Послушай меня, девочка. Эти фильмы не для такой красивой молодой женщины, как ты. Этот человек не более, чем торговец плотью. Он твой парень, да?
— Да. Мы собирались…
— Я знаю. Я знаю. Я слишком хорошо знаю. У него нет работы, не так ли?
— Он писатель, — сказала Флад с намеком на уверенность в голосе, но все еще сомневаясь.
— Он не писатель, моя дорогая. Он плохой человек.
— Ты ранил его, — охнула Флад грустным голосом маленькой девочки.
— Я, вообще, не причинил ему вреда, мое дитя. Все, что я сделал, это показал ему, кто хозяин ситуации, вот и все. Он должен понять. Позволь спросить — это разве зло?
— Ну, нет. Нет, думаю, это не так.
— Конечно, нет. И, Дебби, пойми это… боль — это правда. Боль не может лгать — боль просто есть, понимаешь? Боль — это то, что есть, и ничего больше. Она может начаться и остановиться, но она всегда реальна. Боль — это правда, а правда — это хорошо.
— Но…
— Послушай меня, — сказал Голдор, его голос стал тише и сильнее одновременно. Голос доктора, голос отца, голос истины и мудрости, которые нельзя отрицать. — Я могу показать тебе правду, и я могу сделать тебя той, кем ты хочешь быть, с помощью этой правды. Твой несчастный дружок сидит там, и теперь у него нет боли. Я забрал его боль, даже когда говорил тебе правду прямо сейчас. Теперь у него нет боли, только правда. И правда в том, что он не хотел, чтобы ты была в кино, а просто хотел заработать. Он пришел сюда с тобой, чтобы показать тебя мне, как будто ты собака или лошадь. Это правда. Это правда, не так ли? — сказал он, наклоняясь вперед на стуле.
— Я не знаю, — голос Флад стал жалобным, — я не знаю, почему он…
— Нет, знаешь. Пройди то, что не знаешь — дойди до правды. Послушай меня, Дебби. Ты хочешь быть в кино, не так ли? Хочешь иметь хорошие вещи, хочешь стать кем-то, не так ли? Тебе не хотелось бы когда-нибудь жить в таком доме?
— О, да. В смысле…
— И я могу дать все это тебе. Это тоже правда. Но ты должна увидеть истину, испытать истину на себе. Ты понимаешь, что я тебе говорю?
— Что вы собираетесь делать? — спросила Флад со страхом и подозрением в голосе.
— Я задам тебе несколько вопросов. И если ты скажешь мне правду, я покажу тебе правду. И ты получишь то, что хочешь. Да?
— Да, — сказала Флад с сомнением.
— Сколько тебе лет?
— Мне двадцать.
— Где ты родилась?
— В Майноте, Северная Дакота.
— Как долго ты в городе?
— В прошлом месяце был год.
— Ты работала проституткой?
— Нет! Я никогда…
— Все в порядке, — сказал Голдор все тем ж голосом психолога, — просто продолжай говорить мне правду, Дебби. Кем ты работаешь?
— Я танцовщица.
— А где ты танцуешь, Дебби?
— В… в барах и…
— Сними свитер, — приказал Голдор, все еще мягким голосом. И Флад машинально стянула свитер. Ее грудь вздымалась в оранжевых огнях боли Голдора, и я видел, как капля пота упала на грудь, и потекла к соску, и понял, что просто выжить для меня недостаточно.
— Да, я вижу, какие танцы ты танцуешь, дитя мое. Ты что-нибудь с ними делала?
— Что?
— Силикон, поднятие, операции, ну, знаешь.
— О. Нет, никогда. Я бы никогда…
— Я понял. А тебе нравится боль, Дебби?
— Нет! — сказала Флад, ее голос испуганно сорвался.
— Ты отвечаешь слишком быстро, маленькая Дебби. Все девушки любят боль. Я не имею в виду ту боль, что пережил несчастный дружок. Я имею в виду боль, от которой ты что-то получаешь, у которой ты чему-то учишься? Это освобождает, дарит блага. Хорошие вещи, богатые вещи… — шелково-кремовый голос Голдора был отличным инструментом.
— Ты внутри хорошая, как и все мы. Немного плохая, немного хорошая. Но когда плохое и хорошее остается внутри, это причиняет тебе боль. Они мешают тебе быть собой, понимаешь? Они удерживают тебя, они удерживают тебя от чудес, которые должны быть твоими. Я знаю тебя, я знаю таких женщин, как ты. Я изменил многих из них, сделал их величественными, совершенными. Я превратил их в красоту. Ты же не хочешь танцевать в барах? Ты же не хочешь, чтобы грязные человечки лапали тебя. Ты не хочешь носить дешевую одежду. Ты хочешь ублажать только одного мужчину, не так ли? Не любого бомжа за выпивку. Ты же знаешь, что должна достичь того, чего хочешь, не так ли? — сказал он, протянув руку, и шлепнул ее по груди. Флад глубоко вздохнула и сказала:
— Да, — Флад смотрела в пол.
— И тебе раньше нравилась боль, не так ли? Ты можешь сказать мне. Я понимаю. Когда ты была моложе, да? Ты понимаешь. Ты поступала неправильно, и тебя наказывали, и ты узнавала правду, и чувствовала себя лучше, не так ли?
Флад снова сказала:
— Да, — и тихо застонала, и я подумал, есть ли способ застрелить его, чтобы он не умер, и я мог бы прикончить его сам.
Голдор продолжал.
— Ты хочешь, чтобы я помог тебе? Помочь тебе получить вещи, которые ты хочешь, стать женщиной, которой ты можешь быть? Жизнь, жизнь истины, красоты и богатства?
— Как? Я имею в виду, что я…
Голдор повысил голос, он сильнее и тверже.
— Подойди к тому столику слева, видишь? — Флад кивнула и подошла. — На нем кое-что лежит. Я хочу, чтобы ты принесла это мне, Дебби. Принеси это сюда, мне.
Словно в трансе, Флад подошла к столу, наклонилась и что-то взяла. Она повернулась и пошла обратно к Голдору, держа короткий хлыст с тремя концами. Она слегка наклонилась вперед и передала ему хлыст. Он внимательно посмотрел на нее и сказал:
— Ты понимаешь? — и она сказала:
— Да. Истина… быть свободной.
Голдор взял у нее хлыст и встал. Он держал хлыст в одной руке, а его концы в другой. Флад стояла и смотрела на него, сложив руки чуть ниже груди.
— Теперь, Дебби, я хочу, чтобы ты нагнулась, повернула голову в сторону и положила свое лицо на эту подушку. — Он указал на барный стул.
— Не могу я?..
— Дебби, ты должна это сделать. Я объяснял. Не хочу думать, что ты не поняла.
— Но сначала… Я имею в виду, не следует ли мне?..
— Что? — самый яркий намек на нетерпение проник в этот голос.
Флад сказала:
— Не могу я?.. — она расстегнула пуговицу своих зеленых брюк.
Раздался бархатный, глубокий смех Голдора.
— Конечно. Дебби, дитя мое, ты прекрасно понимаешь. Да, так лучше всего. Я так рад, что ты понимаешь.
Голдор терпеливо держал хлыст, Флад поспешно сдернула штаны, зацепив пальцами трусики. Она начала подходить к барному стулу, споткнулась, выдохнула нервный смешок и нагнулась, чтобы расстегнуть белые сапоги. Она стащила сапоги, вылезла из штанов, отбросила все и снова подошла к табуретке. Голдор увидел огненный шрам на ее ягодице и изумленно крякнул — затем улыбнулся, зубами настолько совершенными, что, наверняка, вставными.
Флад наклонилась над табуреткой, сгибая каждую ногу, как разминающаяся балерина, а Голдор выпустил стон, как человек с судорогами в животе и шагнул к ней, подняв хлыст к плечу. Я услышал свисток хлыста в мертвой тишине комнаты — правая нога Флад мелькнула в оранжевом свете, и я увидел белую вспышку и услышал стук, как кулак боксера о грушу, и Голдор отлетел назад. Он ударился о пол, как мешок с мокрым мусором.
Флад размахнулась для удара, словно превращаясь в берсерка, и подпрыгнула выше Голдора. Еще разворот и ее нога выстрелила ему в горло, заставив его тяжелое тело оторваться от земли. Потом она бросилась ко мне. Она расстегнула ремни, плакала и говорила одновременно.
— Берк, Берк, с тобой все в порядке? Не умирай, Берк. Берк…
— Флад, я в порядке. Просто помоги мне встать.
Она помогла мне встать и мы прошли мимо Голдора. С ним покончено. Опарыш нашел свою правду. Он был мертв, как глаза наркомана. Когда я приложил пальцы к его шее, чтобы убедиться, не было ни пульса, ни дыхания. Я коснулся его груди — три или четыре ребра справа просто исчезли, вероятно, скрывшись у него в легком. Я даже не мог найти его кадык, который Флад превратила в ничто. Я начал чувствовать ноги, и даже почти живот. У нас было не много времени. Мои часы показывали 9:22. Флад была не в себе, все еще бормотала что-то себе — или мне, я не мог сказать точно. Я схватил ее за плечи, заставил посмотреть на меня.
— Флад, послушай меня. Он умер. Мы не можем поговорить с ним. Возьми, — сказал я, вытаскивая из кармана черный шелковый платок, — и протри все, к чему мы прикасались, понимаешь? Нас здесь не было, понятно? — она отошла, как робот, механически вытирая поверхности в комнате. Она так и была не в себе. Я сказал ей одеться и ждать, и сам все вытер, не знал, сколько у нас времени.
Я пробежался по дому, пока не нашел гигантскую кухню, схватил несколько бутылок с бытовой химией, бумажные полотенца и поспешил обратно в комнату с оранжевым освещением. Я вымочил бумажные полотенца в жидкости, достал полдюжины сигарет, зажег их одну за другой, затем сунул сигареты фильтрами в свернутые полотенца, чтобы огонь соприкоснулся с полотенцем, когда сигарета истлеет. Я завернул каждую маленькую огненную бомбу в пропитанные жидкостью бумажные полотенца, разложив их по всей комнате. Обрызгал химией мебель, побежал на кухню, чтобы поставить бутылки на место и протереть их. Флад так и сидела, как статуя, с белым лицом.
Я вытащил фонарик и добрался до подвала. Я знал, что найду то, что нужно, там, внизу… полный набор штанг над стойкой. Я обернул шелковый носовой платок вокруг тяжелого стального стержня и осторожно снял блины с грифа.
Обратно в комнату с оранжевым светом. Я подтащил Голдора к одной из покрытых гобеленами стен, усадил его, взял в руки стальной прут и стал избивать труп, раздавливая горло, пока его голова готова была оторваться. Затем я раздолбил его грудь и ребра, пока внутренности не вывалились на ковер. Когда они сделают вскрытие, копы скажут врачам о стальном стержне — по крайней мере, они не будут искать мастера боевых искусств.
Флад так и сидела, наблюдая за мной, держа белые сапоги в руке. Я схватил ее за руку и потащил ее ко входной двери, все еще обтирая поверхности, к которым мы могли прикоснуться или прислониться. Я открыл дверь и посмотрел в тихую темноту. Прожекторы были мертвы — Крот сделал свою работу. Я слышал потрескивание огня за нами. У нас не было времени.
Я скользнул к машине и тихо открыл двери Вольво, шепча, чтобы Флад бросила эти сапоги внутрь и помогла мне толкнуть машину с ее стороны. Я сделал то же самое со своей, держась за руль правой рукой. Вольво плавно скатилась вниз по асфальтированной дороге, на улицу, и я запрыгнул внутрь, когда машина разогналась слишком быстро для меня, чтобы я поспевал за ней. Флад сделала то же самое примерно через секунду после меня. Я сунул включил вторую передачу, вжал сцепление, и завел машину.
Я заехал за угол, включил фары, и поехал на север.
Мимо нас проезжали машины, но никаких копов. Шоссе 95 было таким же пустым, каким мы его оставили. Флад расплакалась, когда мы доехали до Нью-Рошель, она смотрела перед собой, а слезы катились по ее лицу, и казалось, что она их не замечает. Я проехал Нью-Рошель, повернулл на Хатчинсон Ривер-Паркуэй, и выехал к Триборо. Я молчал, не мешая Флад плакать. Было слишком поздно что-то говорить.
Мы должны были получить адрес Кобры. Вместо этого мы получили мертвого садиста, одно расследование убийства, один возможный поджог и мертвый след. Когда мы доехали до студии Флад, я почувствовал, что отошел от удара шокером Голдора – теперь я чувствовал вкус крови во рту.
[1] Угандийский военный и государственный деятель, президент Уганды в 1971—1979 годах.
Глава 41
Я остановил Вольво, свернул к обочине напротив дверей студии Флад. Она не шевелилась. А мне нужно быстро двигаться дальше, еще нужно многое сделать, прежде чем солнце осветит то, что осталось от Голдора.
— Флад. Флад, послушай меня. Слушай, ты дома. Давай. — Флад посмотрела на здание, но так и не пошевелилась.
— Это не мой дом, — сказала она мертвым грустным голосом.
— Флад, у нас нет времени, чтобы ты побыла, твою мать, загадочной. Я поговорю с тобой позже, ладно? Просто проваливай. Мне нужно кое-что сделать.
Она не двигалась с места, поэтому я попробовал что-то другое.
— Флад, хочешь пойти со мной? Хочешь помочь мне?
— Помочь тебе?
— Да, мне нужна помощь. Мне нужен друг, ясно?
Слезы все еще бежали, но рот уже не дергался. Первый шаг. Она сказала:
— Хорошо, — и похлопала меня по руке, как будто это я был на грани.
Я отвез Вольво в приличное место, рядом с тем, где Крот оставил машину, проскользнул в гараж, как вор, но никого не было рядом — никаких проблем. Я нашел Плимут, завел его и поехал вниз к кассе, заплатил и уехал. Если когда-нибудь сюда придут копы, им придется получить ордер и просмотреть все записи. Даже если им повезет, все, что они когда-либо найдут, это то, что я отметился в гараже примерно в то же время, когда Голдор умер. Ладно, пока все хорошо.
Флад стояла в тени, где я оставил ее, но она все еще была слишком не в себе, когда подошла к двери машины. Она упала на пассажирское сиденье, и вжалась в дверцу. Зато уже не плакала и дышала ровно, но все равно еще не пришла в себя. Я нашел телефон-автомат рядом с гаражом и позвонил в клинику Пабло — я знал, что она открыта до полуночи. Я оставил ему сообщение перезвонить мистеру Блэку в одиннадцать вечера. Затем мы вернулись в Плимут, направляясь к телефону, на который я сказал ему позвонить. Я дал себе около получаса — если бы Пабло позвонил, и я не ответил, мне потребовалась бы еще пара дней, чтобы связаться с ним. То, что я не ответил, стало бы сигналом, что что-то пошло не так. Он, конечно, поймет, что это связано с Голдором, но я не хочу рисковать.
Таксофон мистера Блэка находился в переоборудованном сарае рядом с задней частью склада Макса. Сообщение от мистера Блэка означало, что мы в чрезвычайной ситуации, поэтому я должен быть уверен, что телефон, который мы используем, абсолютно надежен. Единственный способ сделать это — убедиться, что им не пользовались большую часть времени. Я не хотел привозить Флад в этот район, но она порушила мои хотелки своим поведением — последнее, что мне было нужно, это чтобы она побежала куда-нибудь в своем амоке и приволокла копов, чтобы те поговорили со мной.
Флад могла сесть в тюрьму, перевернув там все с ног на голову. Там не слишком много оружия в тюрьме и никакая, самая крутая дайк[1] не могла бы заставить Флад даже моргнуть. Она бы ушла в себя, и провела так весь срок. Я тоже могу выжить там, ну и что? К тому времени, как я выйду, все, что я построил здесь, станет мусором, и мне придется начать все сначала—я стал слишком старым для всего этого, и я боялся, и у меня не было времени, чтобы справиться с этим, как полагается, — поэтому я вел Плимут на склад и сосредоточился на дороге.
Мы добрались до входа за добрые десять минут до срока. Я сказал Флад просто сидеть в машине, просто сидеть, и ударил ладонью дважды по капоту автомобиля, когда вышел, мол, увидимся позже, чтобы сообщить Максу, что в машине был кто-то еще, на случай если он наблюдал. А если Макс был там, Макс наблюдал.
Номер, который у Пабло был для мистера Блэка, зазвонит в таксофоне в магазине конфет в Бруклине, одном из четырех в том заведении. Пройдет переадресация, которая ведет к телефону, который мы никогда не использовали в сарае. Переадресатор был механической штукой, и не сильно надежной, но если переадресация не пройдет, и Пабло услышит любой другой голос, не мой, он повесит трубку и поймет, что сигнал про мистера Блэка был настоящим. Возможно, он уже сложил два и два и все понял о Голдоре, но, может, и нет — но это касалось его, как и меня, до тех пор, пока криминалисты не дадут чистое заключение, а жюри не вынесет решение закрыть дело.
У меня было время, чтобы открыть дверь в сарай, проверить пыль, чтобы убедиться, что никто не был тут с моего прошлого визита, и зажечь сигарету.
А потом Пабло позвонил. Я схватил трубку на первом звонке, напомнив себе, что весь разговор должен быть меньше тридцати секунд.
— Это я, ясно? — сказал я.
— Я тебя слушаю.
— Юридическое исследование, о котором я говорил? То, что тебя, возможно, заинтересует. Забудь. Это мертвый вопрос.
— Это очень плохо, брат. Ты уверен?
— Мертвый определенно.
— Адьос.
Пройдет несколько часов, прежде чем я достану газету, и даже тогда я не могу рассчитывать на освещение смерти Голдора, поэтому я должен быть особенно осторожным, и не сболтнуть что-нибудь, разговаривая с людьми. К счастью, это дается мне легко – практика вырабатывает привычку.
Я дал Пабло около десяти секунд очистить линию и достал из-под телефона маленький гаджет, который выглядел как чашка с резиновыми краями и кнопками с номерами от одного до десяти. Я приложил его к динамику телефона, проверил, чтобы сигнал был хороший, и вбил номер магазина конфет—тот самый номер мистера Блэка, который Пабло записал. Когда номер ответил, я подключился к мертвой линии рядом с первым таксофоном. Они не отвечали на этот телефон в магазине — на нем висела постоянная табличка «не работает» на стенде. Я подсоединился к переадресатору и набрал номер, настраивая гаджет так, чтобы все будущие вызовы мистера Блэка передавали на телефон-автомат возле заправочной станции в Джерси-Сити. Цепочка рвалась на этом. Даже если у федералов есть регистратор на телефоне, который использовал Пабло, они никогда не найдут этот сарай. Когда у меня будет время, может быть, через несколько месяцев, я поеду в Бруклин и снова изменю переадресацию, куда-нибудь еще. И скажу об этом Пабло, когда смогу. Но на данный момент я был больше заинтересован в сжигании мостов, чем в их строительстве.
Я медленно возвращался на склад, ожидая увидеть светлые волосы Флад, сияющие через лобовое стекло, но за стеклом ничего не было. Я взглянул на балкон, но ничего не увидел – так и непонятно, тут ли Макс. Затем я услышал низкий стон, глубокий и смешливый. Снова и снова, как будто кто-то задумал что-то плохое и предвкушает это. Флад — в полутьме, в стороне от Плимута, тренирует одну из своих сложных ката, которые я видел, как она делала в студии, перетекая между капотом автомобиля и стеной, кружась, вращаясь, нападая. Ее тело блестело белым в темной дымке склада. Я огляделся, и увидел зеленые брюки и майку на полу, где она их бросила, и я знал, что она больше никогда не будет ходить в маскировке.
Это не было похоже на ката, которые я видел. Флад отступила от машины, мелкими шажками, повернулась, двигая руками, как будто она ваяла статую пальцами. Она взмахнула ногой, откинулась на пятку и хлопнула ладонями о ноги, как ребенок, играющий на солнце. Затем Флад скатилась к капоту автомобиля и прислонилась к нему спиной, толкнула руки вниз и подняла себя, пока не была параллельна земле, ноги прямо перед собой. Она медленно опустилась на колени на землю, затем вскочила на ноги и повернулась, чтобы снова посмотреть на машину. Женщина наклонилась вперед, согнулась, пошевелила бедрами, как боксер плечами, и начала выбрасывать верх ногу, на которой был ожог снова и снова, как насос, который сошел с ума. Когда она остановилась, и я услышал, как она шмыгает носом, отходя от автомобиля. Я наблюдал, как она убивает Голдора снова и снова, и я думал, что она никогда не остановит этот танец смерти. Она была совсем одна.
Я тихо открыл дверь Плимута, потянулся, открыл и другую дверь. Я нашел правильную кассету, вставил ее в плеер и ударил по выключателю, одиночное гитарное интро вырвалось из колонок в пустой склад.
Флад развернулась и застыла, посреди своего безумного танца, поднимая руки в защитную стойку против музыки. Но музыка все равно текла и окружала ее. Играла «Крошка ангел», группы «Роузи и Оригиналы», высокий, ясный голос певицы, стремящийся к чему-то, чего, возможно и нет, но отдающий все, что у него было. А Флад стояла там — белый камень в шелковом белье — и ждала.
Я вышел из тени к ней, желая, чтобы она чувствовала музыку и была где-нибудь в другом месте, вытянув руки по швам.
— Эй, Флад, — тихо позвал я, — помнишь экспериментальную школу?
Она нырнула ко мне в объятия, как будто вернулась на те танцы, которые устраивали в детских колониях и куда приглашали плохих девочек из исправительных школ, чтобы мы могли научиться манерам. Мы танцевали, как и тогда – почти не двигая ногами, стараясь не занимать много места на земле. Сначала она держала меня, как в стальных тисках, но когда песня сменилась, заиграл какой-то хит пятидесятых, она ослабила свою хватку, ее руки обняли мою шею, и она зарылась лицом мне в грудь. Мы так двигались, пока не проиграла вся лента и на пустом складе не воцарилась тишина. Я поцеловал ее в лоб, а она обняла меня за шею и прижалась ко мне бедрами, как делали девочки. Я почувствовал, как мышцы ее спины расслабляются, она гортанно рассмеялась, и понял, что она прошла через это, вернулась в себя.
Я протянул руку, как будто танец закончился, она взяла ее, и мы вернулись к машине. На капоте лежала куча черного шелка. Она, казалось, знала, что это. Она надела свободные, струящиеся брюки и блузу до бедер с широкими рукавами. Когда она надела черный шелк, я увидел красных драконов, вышитых на каждом рукаве, и понял, что Макс здесь.
Мы собрали шлюхо-одежду Флад и выбросили ее в старый контейнер из-под масла — я знал, что они сгорят до тла, и она, казалось, тоже это знала. Я сел в Плимут. Флад скользнула следом, положила левую руку на внутреннюю часть моего правого бедра и не убирала ее, пока Плимут не уперся носом в подъезд ее студии.
[1] Активная мужеподобная лесбиянка
Глава 42
Плимут тихо катился по пустым улицам, направляясь на Уэст Сайд. Флад молчала, пока мы не ехали, но ее рука на бедре была расслабленной. Когда я зашел в подъезд — она посмотрела на меня.
— У тебя есть еще эта музыка?
И я перевернул кассету, и мы слушали, как Глория Манн поет ее «подростковую молитву» , и я думаю, мы оба думали о том, чего мы хотели, пока эта песня играла на улице. В тюрьмах для несовершеннолетних было много музыки. Ребята собирались в душевых, потому что с эффектом эха все звучало лучше — это всегда были группы, никто не думал о том, чтобы стать сольным певцом. Мы слышали только то, что играли по радио — были даже небольшие расовые разборки, все группы играли одно и то же. В последний раз, когда меня закрыли, несколько дней продолжался расовый бунт — некоторые из белых парней возражали против постоянного меню из кричащей громкой музыки души, которую они играли двадцать четыре часа, каждый унылый день. Музыка была более простой, когда я был подростком – собираешь втроем-вчетвером и все. Как бы они ни звучали на углу улицы, они звучали как на записи. Слишком много парней сегодня, похоже, не заботятся о музыке, они только завидуют музыкальному образу жизни — золотым цепям и лимузинам и всему кокаину, которым они могут набить носы. Но сами парни не изменились — газеты пишут о том, что у них есть, но они не знают счет за это. До тех пор, пока у вас есть города, у вас есть люди, которые не могут жить в них и которым некуда уйти. Пока у вас есть овцы, у вас есть и волки.
Флад убрала руку с моего бедра, похлопала по одежде, пока не нашла сигарету, нашла деревянные спички и зажгла одну, вставив сигарету мне в губы, чтобы я мог ее разжечь. От пинка Флад и кулака Голдора, мой рот превратился в невесть что, но сигарета была вкусной. Или, может быть, просто было приятно курить, пока Голдор горел.
Я всегда езжу по Уэст-Сайдскому шоссе, когда мне нужно ехать в город. Это не самый быстрый путь, но самый безопасный. Плимут, возможно, не сможет обогнать что-либо на дороге, хотя он легко сделает любую патрульную машину, но специальная подвеска дает ему реальное преимущество на разбитой дороге, и он идет по ней ненамного жестче, чем по самому Уэст-Сайдскому шоссе. У студии Флад я нашел безопасное место для парковки. Мертвый час -достаточно поздно, чтобы хищники ушли на покой и еще не настолько рано, чтобы первые граждане вышли из своих крепостей, чтобы попытаться жить своими честными жизнями. Небо выглядело для меня красноватым, но я не мог сказать, был ли это наступающий восход солнца или шутки нечеткого зрения. Флад шла рядом со мной, не подпрыгивая. Она шла прямо вперед, как солдат — ее бедра не касались меня, как обычно. Она еще не поняла, и мне придется сделать так, чтобы она поняла, что на самом деле произойдет, если мы собираемся выловить змею в городской траве.
Она отперла дверь, в коридоре было темно и черная одежда Макса исчезла. Я едва мог видеть светлые волосы и слышать шелковый шепот. Студия опять была пуста. Мы прошли мимо секции и вошли в ее комнату, Флад села. Она все еще была вне игры — обычно она бы скинула с себя одежду и направилась в душ, но видимо она решила, что грязь не смывается мылом. Я достал сигарету, но она не пошевелилась, поэтому я сам нашел что-то, чтобы использовать как пепельницу. Я сидел и курил в тишине, думал. Наконец я посмотрел на Флад.
— Хочешь, я расскажу тебе историю?
Она начала пожимать плечами, как будто ей наплевать на то, что я буду делать, а затем слабо улыбнулась и сказала:
— Конечно, — без энтузиазма в голосе.
Я сказал:
— Иди сюда, ладно? — и она встала и подошла ко мне.
Она села очень близко, и я обнял ее за, развернул ее, шелковая ткань плавно скользила по полированному полу, так, чтобы она оказалась лицом ко мне. Я осторожно потянул ее, укладывая ее голову себе на колени, глядя на меня, но не видя. Я гладил ее шелковые волосы, и начал рассказывать.
— Я как-то сидел с одним бедолагой. На самом деле он был откуда-то из Кентукки, но прожил большую часть своей жизни в Чикаго. Тогда сидели по двое камере, тюрьма была переполнена, и расовые разборки не утихали. Вирджил был хорошим сокамерником — тихий, чистоплотный, и готовый прикрыть спину, если нужно. Он не искал проблем, просто хотел отсидеть свой срок. В обычно не распространяются от своих делах – ну, за что сидишь и все такое — но если сидишь в одной камере, рано или поздно узнаешь его историю. Или хотя бы историю, которую он хочет рассказать. Когда Верджил приехал в Чикаго работать на мельнице, он встретил девушку из своего родного города, и они полюбили друг друга и поженились. До того, как она встретила Вирджила, эта девушка встречалась с другим мужчиной с юга — настоящим злом, жестоким уродом. Он был банде и сидел за, то, что забил человека до смерти бейсбольной битой. Жена Вирджила думала, что с ним все кончено, но он появился однажды, когда Вирджил был на работе. Он отшлепал ее, не оставив следов — он умел это. Он заставил ее сделать кое-что, чего она не хотела делать. Тогда урод сказал ей, что будет приходить, когда захочет, и если она скажет Вирджилу, он убьет ее мужчину. И так продолжалось, знаешь, месяцами. Вирджил уходил на работу, и этот урод приходил. Иногда он забирал деньги, которые Вирджил оставил жене, на еду и все такое. Потом он сделал несколько полароидных фотографий, и сказал, что покажет их Вирджилу, если она когда-нибудь скажет о нем, хоть слово, и ее истории никто не поверит. Вирджила уволили с мельницы, но он все еще уходил каждый день в поисках работы. И он оставлял деньги жене на еду и хозяйство. Однажды, он вернулся, а денег нет. Она отдала все это уроду. Вирджил поругался с женой, но она не могла сказать ему, что случилось с деньгами. Вирджил немного выпил, потому что был расстроен из-за работы, и она ему ничего не могла объяснить, он обезумел и ударил ее. Это был первый раз, когда он ударил ее. А потом она заплакала, и все рассказала, тогда он извинился и уверил ее, что все будет хорошо. В конце концов ему удалось успокоить ее. Он сказал жене, что поговорит с полицией завтра, и он ушел утром, как и всегда. Вирджил не знал, где найти урода, но он знал, что рано или поздно тот появится. Он был терпелив — когда он увидел, как урод поднялся к ним, он пошел прямо за ним, но когда он открыл дверь, урод пытался держать внутренности руками, потому что жена ударила его ножом, она держала кухонный нож в руке и шла за уродом, чтобы закончить начатое. Урод лежал на полу, а Вирджил и его жена кричали друг на друга достаточно громко, чтобы весь квартал слышал — она кричала, чтобы Вирджил не мешал и дай ей закончить то, что она начала, а он пытался заставить ее вернуться в комнату, но она не хотела уходить, тогда Вирджил достал свой нож и распотрошил урода, как пристреленного оленя. Затем он пошел на улицу и позвонил в полицию. Когда пришли копы, Вирджил сказал, что это он убил урода, но его жена продолжала твердить, что это она. Их арестовали, но Вирджил заключил сделку и взял всю вину на себя. Он признал себя виновным в непредумышленном убийстве, и его жена ждала, пока он отсидит, чтобы они могли быть вместе -она приходила в каждый день посещения… У меня были проблемы с некоторыми заключенными, и я попросил Вирджила помочь мне с ними — он отправил деньги, которые заработал за помощь домой своей жене через лазейку, в которой мы были уверены.
Я посмотрел на Флад, все еще гладя ее волосы. Лежа рядом со мной, она молчала, как смерть, но ее глаза были сосредоточены, и я знал, что она слушает.
— Так вот, однажды совет по условно-досрочному освобождению собрал тех парней, которые имели право на освобождение. Я сделал хорошие деньги, уча ребят, как вести себя с теми убогими, и я учил Вирджила, мы проверяли, что он имеет это право — нет приводов в полицию, преступление на почве страсти, работяга, дом и семья, которая ждет его, корни в обществе, часто ходит в церковь, он понял, что он ошибался и был полон раскаяния, он хотел быть хорошим гражданином в будущем. Все это дерьмо. Прежде чем тебя вызовут на комиссию по УДО, нужно пройти через одного парня, мы называем И.Н., интервьюер-надзиратель. Он делает все предварительные проверки, и большинство из нас полагали, что на комиссию пойдут те, кого он порекомендует. Я пошел с Вирджилом на собеседование и сел за стойку прямо возле офиса И. Н., как будто я был следующим. Это стоило мне двадцати пачек, чтобы получить место, но я хотел убедиться, что Верджил справится, мы же репетировали. Он отлично справился, сказал все, что я ему сказал. Но тогда И. Н. добрался до самого преступления. Он спросил Верджила: «зачем ты убил того человека?»
— И Верджил просто сказал ему: «его нужно было убить». Все, интервью он не прошел, понимаешь?
Флад заговорила вдруг:
— Я… думаю, да. Я не знаю.
— Флад, как ты объяснишь убийство таракана? Есть вещи, которых не должно быть на этой планете, некоторые рождены умирать, и больше ничего. Не все вписываются в эту жизнь, детка, что бы ни говорили уроды по экологии. Кому нужны крысы? Кому нужны тараканы? С той самой секунды, когда два человека сидели вместе у костра в лесу, там был еще человек, который чувствовал себя лучше в темноте. Ты понимаешь? Ты пытаешься понять Голдора, и ничего не получается, верно?
— Да.
— И никогда не получится, детка. Ты пытаешься содержать дом в чистоте, да ведь? Ты не пытаешься выяснить откуда приходит грязь — ты просто сметаешь ее с пути или пылесосишь или что ты там делаешь. Ты просто не хочешь это в своем доме – ты знаешь, что это не хорошо для тебя. Голдор просто грязь, Флад. Не делай из него что-то другое.
Флад посмотрела на меня. Она начала говорить медленно, но затем слова начали сыпаться из нее, и казалось, что она никогда не остановится.
— В той комнате, куда он нас отвел. Сначала я подумала, что ты мертв… Я думал, он убил тебя тем космическим пистолетом. Но потом я увидела, что ты дышишь и я думала о той трубке, которую ты мне как-то показывал и я боялась, что ты убьешь его, если он подойдет к тебе снова, и я хотела, чтобы он рассказал мне об Уилсоне, и я решила ему подыграть, а потом все изменилось и я забыла, почему я там, но я знала, что я буду делать — я знала, что я никогда не найду Уилсон, если я это сделаю, но я не могла остановиться и я хотела бы убить его еще раз, еще много раз, и я подумала о девушке, про которую ты рассказал мне в этом фильме — она была так же важна, как Цветок и есть люди, которые убили бы Голдора, если бы я не убила его, и я знал, что он умрет в любом случае и я хотела продолжить с ним разговор — я знала, что тебе больно там, в кресле, и ты ждешь, и я знала, что смогу вытерпеть его игры и выжить. Я хотела, чтобы он продолжал говорить, чтобы он мне что-то сказал и я думала, как-то надо его связать, как он связал тебя, и заставить его рассказать нам все, и я не могла даже представить, что коснусь его, а потом…
Я касался ее лица, и она говорила тихо и быстро, и слезы снова текли по ее щекам. Я тихо говорил с ней, как мать, когда укладывает ребенка спать.
— Флад, мы его достанем, детка, у нас есть его лицо, у нас будет его тело… Флад, послушай меня, теперь я понимаю эту идею священного оружия, я понимаю, слышишь? Я понимаю, почему ты хотела надеть эту ленту. Лусесита понимает, ребенок — такой, как Цветок поймет это тоже. Я хотел убить Голдора сам, даже когда был привязан к стулу, я думал, что должен быть лучший способ убить его, так чтоб это значило больше, чем просто наступить на таракана. Ты все сделала правильно… — прошептал я, мой голос сел, я погладил ее по лицу, все еще влажное от слез.
— А одежда? – спросила она, глядя на меня.
— Да, черную одежду принес мой брат, тот, о котором я говорил — мастер. Это было послание от него, от Макса, что нужно пойти и закончить свою работу. Ваша работа с Голдором закончена. Голдор закончен. Лусесита улыбается тебе сейчас, как Цветок и Сэди скоро будут…
— Берк, если ты сделаешь это для меня, клянусь, я никогда не оставлю тебя.
— Мы сделаем это, я по своим причинам, ты по своим. Но ты должна пройти через это, я не могу сделать это сам.
— Я не могу, кажется, вернуться к себе, — она снова рыдала, — я пытаюсь…
— Я не думал, что ты трус, Флад, я думал, что ты настоящий воин. Мой брат тоже так думает. Если ты можешь вернуться, если ты потеряла себя в этой комнате с Голдором, то он выиграл. Ты этого хочешь? Он собирался пытать тебя несколько минут, чтобы развлечь себя. Он будет мучить тебя всю оставшуюся жизнь? Тогда найди что-нибудь, черт возьми, где его нет, и просто спрячься в этом маленьком доме, а я пойду и закончу свою работу.
— Это не твоя работа.
— Да, теперь моя. Гнилое мясо собирает мух. Я уже слишком сильно влез в это. Уилсон должен появиться — если он здесь, рано или поздно он придет за мной, или он что-то сделает, я не знаю что. Я положил деньги на стол и заплатил, чтобы увидеть последнюю карту. Ты не ценишь единственную хорошую вещь в этой жизни — мы выжили. Мы выбрались из дома этого опарыша. Мы живы, а он нет. И теперь ты хочешь умереть внутри, не быть больше женщиной, хочешь стать ничем. Я не собираюсь быть ничем. Когда я выеду из этого гребаного отеля под названием жизнь, это будет не добровольно, и можешь поставить на кон свою задницу, я не оплачу счет полностью.
Флад посмотрела на меня, перевернулась на живот, не убирая голову с колен, и крепко обняла мои ноги. Я похлопал ее по спине, погладил волосы — ждал ее решения. Я сказал свое мнение ртом, но это был мой ум, кричащий на нее, чтобы она поднималась. Она что-то пробормотала мне в колени.
— Что?
— Ты не такой крутой, — сказала Флад.
Вот новый загон, и я не знал, как справиться с этим последним, я попробовал тогда ударить так:
— Победитель — это парень, который выходит с ринга, а не парень, который выиграл большинство раундов.
— Все-таки настаиваешь, что ты выносливый?
— Это лучшая карта, которую я могу разыграть.
Флад слегка повернула голову, чтобы видеть краем глаза. Я не мог видеть ее лицо, но я чувствовал, что она улыбается мне в колени.
— Выносливость означает, что ты можешь долго продержаться. — Сказала она.
— И что? Ну я держусь долго…
Флад откинула голову, открыла рот, чтобы я почувствовал ее горячее дыхание между ног. Она укусила меня в пах — не настолько сильно, чтобы грозила ампутация, но еще чуть-чуть и угроза стала бы реальной. Она лежала так, пока ее не устроила моя реакция, и гибко перетекла в позу лотоса, садясь передо мной.
— Дай мне принять душ. А потом я хочу увидеть, насколько хороша твоя хваленная выносливость.
Она подошла к ванной, стянув черный халат с плеч, как она обычно сделала. Я сидел на диване, закурил еще одну сигарету и чувствовал, как боль течет во мне и пульсирует рот — и я знал, что она будет только усиливаться.
Душ стих, прежде чем я докурил сигарету, и мокрая Флад вышла в комнату, с нее стекали капли воды, обернув полотенце вокруг талии. Она улыбнулась — это была хорошая улыбка, на этот раз — и поманила пальчиком меня, мол, иди сюда, я погасил сигарету и последовал за ней в ее небольшую спальню.
Она уронила полотенце и подошла ко мне, все еще влажная и даже более ранимая, чем обычно. Ее поцелуй был сладким и нежным, высасывающим боль из моего рта. Она стянула куртку с моих плеч и потянула футболку через голову, расстегнула штаны и встала на колени, чтобы снять их после того, как снимет ботинки. Я целовал и гладил ее, и ее тело начало светиться в раннем утреннем свете.
Она повернулась и подошла к столику, наклонилась и выставила задницу, глядя на меня через плечо, давая мне понять, что она закончила с демонами Голдора, и вернулась.
Я вошел в нее, как она ждала, осторожно сначала. Но женщина — воин взяла мои руки и положила их себе на грудь, подвигала бедрами, устраивая меня внутри удобнее. Я нежно сжал ее мягкую шею зубами, тестируя свою выносливость.
Глава 43
Было только десять часов, когда я был готов ехать. Нам пришлось проделать это несколько десятков раз, пока, я не понял, что она, наконец-то была готова уснуть. Я сказал ей, что позвоню, когда что-то будет, и вышел за дверь. Я вызвал лифт, отправил его обратно на первый этаж, и вызвал снова. Я ждал, выкурил еще одну сигарету. Докурив, я затушил бычок об пол и сунул его в карман. В подъезде стояла мертвая тишина.
Я спустился по лестнице вниз и подошел к машине — при дневном свете она выглядела по-другому, потертой и скучной, как будто нуждалась в мойке. Сейчас Вольво, на которой мы ездили к Голдору, была просто грудой металлолома. Машин было еще много, но я не мог дожидаться ночи — слишком много дел.
Плимут доехал до офиса на авто-пилоте. Я запер машину, поднялся по лестнице, проверил все, пока шел. Все хорошо. Пэнси даже не проявляла нетерпение, хотя и выскочила на крышу быстро. Я взял телефон со стола, проверил, что хиппи не висят на линии, и набрал Маму — никаких сообщений.
Пэнси вернулась, я бросил ей что-то поест, и сел рядом, пока она рычала из-за беспорядка, который я устроил для нее в ее стальной миске, пытаясь подумать, и рисуя что-то на еде.
Я зашел в комнату, подошел к комоду, сделал крючок из вешалки, зацепил его за ручку нижнего ящика и аккуратно вытащил его. Два острых дротика выстрелили из открывшегося ящика, как яркая змея, но попали в воздух — я стоял в двух футах. На самом деле не слишком вероятно, что кто-то пройдет через все устройства безопасности и Пэнси, но если у кого-то получится, я решил, что ему придется заплатить немного больше за это. Дротики на пружинах пробивали что угодно, даже рабочие перчатки, и раствор, которым я тщательно смазал кончики, вызывали головокружение и тошноту спустя минуту или две. Это никого не убьет, но сразу же заставит их задуматься о яде — и отправиться в ближайшую больницу вместо того, чтобы продолжать свою работу. Я оборудовал дротиками только нижний ящик – профессиональные воры всегда начинают снизу, тогда им не приходится закрывать один ящик, чтобы перейти к следующему — это экономит несколько секунд на каждом этапе. Для профессионала несколько секунд, сэкономленных на работе, могут означать несколько лет, сохраненных где-то в пути. В тюрьме многое узнаешь.
Тайник был на месте. Я пересчитал купюры несколько раз. Это была моя заначка — только для чрезвычайных ситуаций, не на такое дерьмо, как еда или газ. Более чем достаточно, чтобы выкурить Кобру из его норы, если это не займет слишком много времени. Я взял несколько купюр, убрал остальные, установил заново пружины и дротики и осторожно закрыл ящик, потом вернулся к столу, достал желтый блокнот и маркеры, поставил рядом пепельницу и начал писать план.
Пэнси подошла ко мне, стукнулась о мою ногу, это, по ее мнению, было дружеским жестом, положила свою массивную голову мне на колено и довольно зарычала. Она зря тратила свое время — я не собирался смотреть телевизор, мне нужно работать.
Прошел час, и желтый блокнот насмехался надо мной своей пустой страницей. С такой скоростью мне придется ждать, пока этот мешок с мусором умрет от старости.
Я вернулся в комнату, принял душ, не переставая думать. Все равно ничего. Я взял старую униформу Кон Эдисон[1], один из тех комбинезонов, которые они носили, залез в нее и сел на пол. Пэнси подошла и растянулась рядом со мной. Я рассеяно похлопал ее по голове, понимая, что никак не могу ускорить события.
Наконец, я встал и вернулся к столу, рылся, пока не нашел старый компас картографа и кусок картона. Я положил компас на картон и нарисовал двух-дюймовый круг. Ножом вырезал круг, отнес в комнату и прикрепил картон с вырезанным кругом к стене ножом для льда. Еще пара минут, и я нашел небольшую банку с краской, которой я закрасил видеокамеру наблюдения в одном из этих роскошных многоквартирных домов несколько месяцев назад. Я распылил краску на картонный трафарет. Через минуту у меня была круглая черная точка на белой стене.
Я нашел одеяло, сложил его и сел. Затем я уставился в эту точку, вдыхая через нос, заставляя воздух глубоко проникать в живот и замирал, а потом выдыхал, так, чтобы моя грудь расширялась каждый раз. Я делал это снова и снова, в медленном, устойчивом ритме, пока не почувствовал себя расслабленным, внимательно глядя в точку. Она стала больше, и ее края исчезли — я проваливался в черную дыру, отправлял разум перед собой, ища Кобру. Черные дыры опасны — я взял с собой вместо мантры «Найди-Кобру», и я на какое-то время ушел с этой земли.
Ворчание Пэнси дернуло меня обратно, что-то стучало по стеклу, мягко, но настойчиво. Я видел нечеткий силуэт на фоне темных штор. Я тихо встал на ноги, потянулся к верхнему ящику, достал ракетницу, которую там держал, проверил, что она заряжена, и направился к окну. Пэнси шла рядом, чуть впереди, в полной готовности. Я едва отодвинул занавеску, направляя пистолет.
Это был чертов голубь, запутавшийся в лабиринте проволоки, который я построил вокруг оконной рамы. Только одна из его ног была поймана — его крылья были свободны, и они хлопали, как безумие, выпущенное из мешка. Если бы у него было немного больше сил, он бы включил электрическую цепь, и какому-нибудь алкашу в переулке достался бы жареный ужин.
Я вернулся внутрь и отключил электричество — оно всегда включено на случай, если какой-то клоун каким-то образом прошел в дверь и решил уйти через окно, потом потянулся, чтобы вытащить его. Голуби — ничто иное, как крысы с крыльями, я никогда не видел города или тюрьмы без них, но они знают, как выживать. Я держал его крепко в перчатке, но он даже не пытался клюнуть меня. Он выглядел хорошо, поэтому я бросил его в воздух, и он несколько футов падал вниз, как камень, затем расправил крылья, чтобы прервать падение, вошел в поток речного бриза и полетел искать другой насест.
Я вернулся внутрь, закурил сигарету и похвалил Пэнси за бдительность. Она, вероятно, знала, что это был несчастный голубь все время, и просто хотела вытащить меня из транса. Мне понадобилось несколько затяжек, прежде чем я смог осознать, что курю. Я продолжал думать об этом деле — если вы собираетесь на рыбалку, вам нужны черви, верно? Есть три хороших способа получить их: вы можете купить их у кого-то, кто продает, вы можете копаться в земле и надеяться, что вам повезет, или вы можете подождать, пока пройдет дождь, и черви вылезут на поверхность, и вам останется только собрать их.
Вот как я мог найти этого урода — используя все три техники, с акцентом на последней. Только я не собирался ждать дождя.
Я вернулся к столу и сел, чтобы составить несколько рекламных объявлений для колонки «Личности» в местных газетах. Я не мог надеяться на федеральные, хотя было достаточно легко понять, какое чтиво в списке Уилсона. С момента отправки пройдет три или четыре месяца, пока они появятся в печати, и он может быть уже далеко. Я постоянно арендую несколько почтовых ящиков по всему городу для сбора средств, сейчас воспользуюсь ими тоже.
Во-первых, старое надежное «Одинокая белая женщина, вдова, молодо-выглядящая, 32 года, миниатюрная и стройная, финансово независимая, с двумя прекрасными дочерями, в возрасте 9 и 7 лет. Ищу сильного мужчину с жизненным опытом, возможно бывшего военного или полицейского, чтобы взял на себя ответственность за мою жизнь. Мы можем встретиться и поговорить об этом? Письма только с фото, абонентский ящик X2744, станция Шеридан-сквер».
Затем в Дейли Ньюс: «Нужен курьер. Должен быть надежным, с военным опытом. С опытом работы за границей, необходимо иметь действительный загранпаспорт. Высокая оплата и бонусы подходящему человеку». И еще один номер абонентского ящика.
Объявление в Таймс: «Управляющему требуется хороший водитель, грамотный с огнестрельным оружием, в качестве водителя-телохранителя для двух маленьких детей в Вестчестере». С другим номером коробки.
Пару крючков в садо-мазо журналы, ищем «военных» и «полицейских» для «особой работы», с обещанием высокой зарплаты и больших возможностей, в том числе работы в Европе, нужному человеку.
Я не знал мысли Уилсона досконально, поэтому я также подготовил несколько объявлений для найма водителя школьного автобуса в детский лагерь в горах Кэтскилл и директора службы безопасности частного детского сада в Гринвич-Виллидж. Еще один из внештатных журналистов ищет военных ветеранов, которые хотели бы рассказать про свой опыт с иностранными детьми-проститутками в обмен на плату в 300 долларов за интервью.
Я мог бы написать много объявлений, которые, возможно, в конечном итоге привлекли Кобру, но я хотел, чтобы он был под давлением и искал выход, а не просто охотился за новыми жертвами. Я разложил объявления в отдельные конверты, подписал их с помощью пантографа[2], который я храню для таких случаев. Почтовое отделение снабдило меня необходимыми бланками для переводов и объявлений. Из прошлого опыта я знал, что объявления появятся в течение нескольких дней.
Я направил Плимут к докам, чтобы встретиться с некоторыми из своих людей. Я проехал под Уэст Сайд шоссе, там есть пустая песчаная площадка, за которую все еще бьются экологи, и которая должна стать роскошным жильем когда-нибудь. Роскошное жилье в этом городе идеально — они засыпают часть реки мусором, чтобы сделать фундамент, а затем засыпают здания еще большим количеством мусора, только этот мусор платит за аренду. Никого из моих. Я проехался по Четырнадцатой улице, развернулся и вернулся в центр города.
Когда я остановился на светофоре, увидел работающую девушку, она сидела на одном из бетонных оснований для стальных балок, которые поддерживают шоссе. У нее были короткие рыжеватые волосы, грубое лицо тридцатилетней, темная помада, четверть дюйма пудры. Из свитера цвета ржавчины выпирала огромная плотно обтянутая грудь, ансамбль оттенял толстый кожаный пояс, выцветшие джинсы, черные кожаные сапоги почти до колен. Она курила сигарету, пуская дым к реке — ждала. Ее партнерша, тощая черная девушка, одетая в бирюзовое трикотажное платье и, по-видимому, больше ни во что, стояла рядом, уперев руки в бедра. Черная проститутка стремилась работать, кидаясь к каждому автомобилю, который останавливался, но старшая женщина сидела, как будто она была частью бетона.
Я подъехал и опустил стекло, давая старшей профи взглянуть на мое лицо. Она спросила:
— Хочешь купить киску? — полусонно спросила она, как будто ей было плевать, а черная девушка облизнула губы.
— За сколько?
— Двадцать пять за киску, десять за комнату.
— Эй, я хочу арендовать ее, а не покупать, — сказал я ей, и черная девушка хихикнула. — Я просто хочу поговорить с тобой.
Сказал я белой женщине.
Она посмотрела на меня.
— Нет, приятель. Я работаю на себя.
— Разве я похож на сутенера?
— Ты для меня похож на ничто, — снова хихиканье от ее подружки.
— Ты хочешь поговорить об этом?
— За двадцать пять баксов в машине, тридцать пять в комнате, — сказала она так же монотонно.
— Договорились, — сказал я, открывая дверь для нее. Она медленно оторвалась от бетонной плиты и подошла к Плимуту. Она была ростом около шести футов, и, должно быть, весила 170 фунтов.
Как только она встала, я понял, кто она.
Я подъехал к одному из заброшенных пирсов, заглушил двигатель и повернулся, чтобы посмотреть на нее. Она сказала:
— Двадцать пять, чувак, — я полез в карман, пока она рылась в сумочке, и я достал пистолет, первым.
— Вытащи руку из сумки, хорошо? Красиво и медленно. Никто не причинит тебе вреда.
На долю секунды в ее глазах вспыхнул свет, но она не двинулась. Я взвел курок —закрытой машине это прозвучало громко. Она вытащила руку из кармана, бросила одно массивное бедро на другое и положила сложенные руки на колени, чтобы я мог их видеть.
— Ты ведь не полицейский, верно?
— Верно.
— Итак, ты хочешь, чтобы это было частью игры… или это месть?
— Ни то ни другое, Джоджо. Просто будь клевой. Дай мне сумочку.
— Там нет денег.
— Я знаю, что там.
Она швырнула в меня сумочку, прямо мне в лицо. Я не двинулся — мой пистолет не двигался. Сумочка ударила меня по лицу и упала мне на колени. Я открыл ее и нашел крошку 25-го калибра с автозарядом — я положил оружие в карман и кинул сумочку на заднее сиденье.
— Не так много оружия, Джоджо.
— Мне не нужно много.
— Хочешь знать, в чем дело?
— Я полагаю, что я уже знаю. Какой-то обсос послал тебя, верно? Не думаю, что ты пристрелишь меня прямо здесь, и ты не выглядишь достаточно крутым, чтобы надрать мне задницу, так что я думаю, что дело в деньгах.
— В деньгах, хорошо, но деньгах для тебя, а не от тебя. Я хочу, чтобы ты сделала кое-какую работу для меня.
— Двадцать пять за киску, десять за комнату.
— Прекрати это дерьмо, Джоджо. Я знаю, что ты играешь в эту игру «сплю с кем попало», ясно? Я не собираюсь идти в комнату с тобой. Я хочу кое-что купить и я готов заплатить.
— Ты знаешь обо мне?
— Да.
— Откуда?
— С улицы.
— Тогда ты водишься не с теми людьми.
— А сама-то ты живешь в коттеджном поселке, да?
— Я слушаю, — сказала она.
— Я ищу парня, ясно? У меня есть его фотография, есть его описание. Если ты его подставишь, я заплачу тебе кучу денег. Вот и все.
— Сколько вперед?
— Я похож на чертова посредника? Я не прошу тебя что-то менять, просто делай свою работу. Увидишь его случайно, звонишь, получаешь деньги.
— Я могу заключить ту же сделку с федералами.
— Ерунда. Не прикидывайся крутой — ты им и слова не скажешь. Я дам тебе четвертак за телефонный звонок, вот и все.
— А если нет?
— Можешь уносить свою толстую задницу отсюда обратно под шоссе.
Джоджо сидела там, как будто думала об этом, как будто у нее было все время в мире. Она сказала:
— Есть закурить? — и я кивнул в сторону кармана рубашки. Она протянула руку к карману, приблизив лицо к моему. За ее глазами никого не было дома. Я приблизил пистолет к ее лицу.
Джоджо вытащила сигарету из свободной пачки и сунула ее в рот. Она похлопала себя, как будто искала спички, а затем опустила руку с груди к промежности, нащупала член и сжала – пистолет снова уперся ей в лицо. Джоджо отняла руку, откинулась на сиденье, чиркнула спичкой о подошву.
— По крайней мере, ты не возбуждаешься, тыкая пистолетом мне в лицо.
— Я здесь по делам, ясно?
Джоджо глубоко затянулась. Ее свитер выглядел, как будто несколько ниток порвались, и я увидел контур бюстгальтера с проволочной поддержкой — она, должно быть, единственная шлюха в городе, которая носила его.
— Покажи мне фото, — сказала она. Я наблюдал за ее лицом, чтобы понять, что у нее на уме, но сдался. Я достал ксерокопию с убитой кружки и передал ей.
Джоджо внимательно изучила фото. Ее глаза сузились.
— Этот ублюдок, это он! Я найду этого обсоса и он мертв. Сразу. Мне не нужен твой гребаный четвертак. Это он…
— Эй, — окликнул я, чтобы она очнулась.
Джоджо повернулась на сиденье, чтобы посмотреть на меня. Ее лицо было мертвенно-белым под макияжем, красные пятна пестрили ее щеки, ее глаза обезумили. Я заговорил тихо, мягко.
— Слушай, все в порядке. Все в порядке, Джоджо. Я тоже хочу его достать, хорошо? Я знаю, что он плохой парень. Все в порядке — много людей охотятся за ним. Тише, расслабься.
Я погладил ее окаменевшее плечо, да, погладил — но не сводил пистолет с ее лица. Джоджо наконец-то сделала глубокий вдох, вернула мне фотографию.
— Мне это не нужно — я узнаю этого обсоса где угодно. Мне не нужно, чтобы ты говорил мне, что делать. Если ты хочешь его достать, ты его получишь мертвым.
— Слушай, я просто хочу, чтобы ты…
Но она продолжила, словно я не сказал ни слова.
— И если ты один из его друзей-уродов, если это проверка, скажи ему, что я всегда буду помнить, хорошо? Он мертв. Если тебе не нравится что-то, ты можешь выстрелить в меня прямо сейчас.
— Джоджо… Джоджо, послушай, детка. Я не его друг, я даже не знаю его, ясно? И я хочу его достать. Просто позвони мне, когда…
— Никаких звонков. Я вижу его — он мертв.
— Ты хочешь получить штуку?
— Нет, если за это я должна оставить его жить.
— Я заплачу тебе кучу денег за его голову, хорошо, Джоджо? Когда закончишь с ним, просто отрежь его голову, хорошо? И позвони мне. Когда я увижу его голову, я заплачу тебе деньги.
И Джоджо улыбнулась, как маленькая девочка новой кукле.
— Да?
— Да. Ну, мы договорились?
— Мы договорились, приятель, — сказала Джоджо, и выскользнула из машины, оставив фотографию Кобры и сумочку в машине. Когда она шла к моему окну, я схватил ее пистолет, достал магазин, высыпал пули, и вставил магазин обратно. Когда она подошла к окну, я вернул ей сумочку, бросив туда пистолет и пули. Джоджо наклонилась к окну, тряхнула бедрами для новых клиентов, как будто она прощалась со старым. Она подмигнула мне обвисшим веком, и я тронулся с места раньше, чем она успела отвернуться.
Я добрался до шоссе раньше, чем она вернулась под мост, и повернул в центр города, чувствуя озноб в затылке, как когда у меня была малярия. Я положил свой пистолет на место, разминая левое предплечье правой рукой, чтобы восстановить кровообращение. Я держал пистолет, как будто это нить жизни — с Джоджо рядом со мной, я думаю, это так и было.
Через несколько кварталов я почувствовал резкую боль в груди и понял, что слишком долго не дышал полной грудью. Я взял дыхание под контроль, проверил руки на дрожь — они не дрожали, все в порядке — и начал искать Мишель.
[1] Компания рабочих города – газовщиков, электриков, дворников.
[2] Пантограф — прибор, служащий для перечерчивания планов, карт и т. п. в другом, обычно более мелком масштабе.






Рейтинг работы: 2
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 20
© 04.11.2018 АльбиреоМКГ
Свидетельство о публикации: izba-2018-2405053

Рубрика произведения: Проза -> Детектив











1