ПЯТАЯ ПЕЧАТЬ. ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН В РЕПОРТАЖАХ. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Репортаж 27. ИЗ ЕВРОПЫ


Время: 29 апреля 45 г.
Возраст 18 лет.
Место – Австрия.

Каждый видит войну из своего окопа.
(Наблюдательный)
Мудрое солдатское правило рекомендует: «держись подальше от начальства и поближе к кухне!». Но в наступлении кухня так же далека от стрелковой роты, как и начальство. Потому я и Лёха держимся поближе к ротной повозке с сухим пайком, боеприпасом, табачком, спиртяшкой и армейским хозмылом, которое могучей армейской вонью сражает хилых цивильных микробов на самых дальних подступах к роте.
С утра в горах прохладно – шагается легко, тем более, налегке: пулемёт и диски, сидорки и скатки, -- весь тот военный груз, который делает из пулемётчика верблюда, -- Лёха на ротной повозке пристроил. Акимов на это смотрит с пониманием, а отношения с ездОвым, солидным и суровым Петром Фроловым у Лёхи вась-вась: земляки они, из соседних районов и Лёха иногда в охотку помогает Фролову за ротной кобылой ухаживать.
Вдоль дороги – обычный хлам войны: искуроченное военное железо разных калибров, вперемешку с живописно пёстрыми шмотками беженцев. Глянешь на это – тоска берёт: за людей обидно! Цивильные европейцы сперва барахло своё спасают, а, обнаружив себя изнемогающими под тяжестью шмотья, засевают обочины дорог такими прибамбасами, о назначении которых ни в жисть не догадаться!
Вперемешку с нетленными останками войны из крупповской стали, разбросаны останки более скоропортящиеся: трупы военных и цивильных гансиков. Лежат они и сидят. Некоторые, в предсмертных корчах застыли так, будто смерть, изнемогая от хохота, изобретательно придумывала им позы вычурные и непристойные. Впрочем, -- трупы, как трупы. «Сраму не имут». Привычны они так, что если их где-то нет, то это озадачивает: чем же тут люди добрые занимались!? На что время тратили?. А тут ежу понятно, что из ближайшего городка беженцы исход на запад затеяли, как в землю обетованную.
А потому когти рвали, что за шмотьё замандражили: «ой, рус Иван придёт, -- пшестко заберёт!!» А чтобы, гуляющие по военным дорогам Европы, вооруженные до зубов мародёры из репатриантов не влупили им гоп-стопа с мокряком, беженцы к немецкой военной колонне примкнули, драпающей туда – не знаю куда… в общем, -- хороших попутчиков надыбали. А наша артиллерия, избавляясь от снарядов к концу войны, размотала фрицам на полную катушку общий аллес капут во всю широту славянской души!
Брошенные на дороге повозки и трупы напоминают Уэллсовские строчки из «Борьбы миров»:
«… -- Скорей, скорей! Дорогу! Они идут! Они идут!!
Лица у всех были испуганные, измученные, чувствовалось, что всех гонит страх. Жара и пыль истомили толпу, которая то и дело выкрикивала, точно припев:
-- Скорей, скорей! Они идут!! Марсиане идут!!!...
Несчастный корчился в пыли среди золотых монет и не мог подняться: колесо переехало ему позвоночник…
-- Дорогу! Дорогу!! Не останавливайтесь! Они идут! Они идут!!…»
«Они» – это мы – такие же непонятные и страшные для европейцев, как уэллсовские марсиане, пьющие кровь из людей. Но с европейцами разделяют нас не способы питания, не внешность, а мировоззрение! Граждане Римской империи не понимали, а потому ненавидели христиан, не признающих собственность. И мы, в глазах европейцев, непонятные, а потому и страшные гунны, с удовольствием уничтожающие ихнее паршивое шмотьё! Мы – скифы, разводящие костры из дорогой исторической мебели, чтобы вскипятить котелок чая. Нам европейские барахольщики отвратны из-за их рабского служения вещам.
Со страху надевают европейцы обноски позапрошлых веков, чтобы показаться бедными, и долдонят что-то на польско-словацком, думая, что это по-русски. А спросишь культурно дундука европейского:
-- Во ист сортир? Шпрехай шнеллер, фриц, доннерветер курва! Нихтферштее, мать твою?? Трах-тарарах дайне мутер, где у тебя, гад, сор-ти-и-ир??
А фриц толдычет:
-- Пшестко рус жолнер зАбрал! Аллес сортир зАбрал рус зольдат!!
Культурненько надрыщешь в уголочек, а он, падла, морщит нос и, бормочет: «фуй, вилде рус»! – дескать, -- срёт, где придётся.
А кто из нас «вилдА», то есть дикий? -- если австрийцы, с которыми я общался, не знают про земляков своих Гёте и Моцарта! И в домах у них, кроме «Майн кампф» и Библии, другие книги не ночевали! И поют романсы, вроде:
Если солдаты по городу шагают,
Женщины окна и двери отворяют,
А почему, а потому, всё это не спроста,
Ведь главное оружие пониже живота!
Библию хранят под распятием, а «Майн кампф» -- стоит в гордом одиночестве на «библиотечной полке», изготовленной по эскизу самого Геббельса! И это вся библиотека австрийца?! В России есть анекдот:
-- Я подарю ему книгу…
-- Зачем? У него уже есть одна книга!
В «культурной Европе» этот анекдот не поймут: тут у всех одна книга: «Майн кампф»! Про другие книги европейцы и не знают, потому как дикари и ничего не читают!! Меркантильность и невежество европейцев вызывает у меня высокомерное презрение к этим тупым, душевно недоразвитым, духовно неполноценным, жалким подобиям людей, которые, как идолам, поклоняются движимой и недвижимой дряни, шмотью, порождающего самые низменные чувства!
Да, во всех европейских домах есть Библия. А страницы-то у Библий не перелистаны! Разве это люди?! От Бога стандартно богобоязненный европеец куда дальше, чем лопоухий советский школьник, наученный, как попка, тарахтеть: «Бога нет!», -- зато учителем наученный удивляться чудесам Природы, изучая естественные науки, которые
«Бог явил нам, ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира чрез рассматривания творений видимы». (Рим.1:20).
И видит Бога наш сопливый троечник, называя Его Мудрой Природой! И раскрывает перед ним Бог чудеса Свои. Разве понимают эти чудеса тупые европейцы, упёртые в работу и свой гешефт?! Они думают, что с Богом общаются, потому что у них с банковского счёта деньги на церковь отчисляются! Даже без их участия!! Как алименты!!! Таков «орднунг». Каждый европеец откупается от Бога, чтобы не делал Он ему бо-бо! Не-ет… не видать этим дикарям Бога!! Отвратно Богу жлобское отношение к Нему. И стыдно Богу за то, что развелось в дикой Европе жлобство, нуждающееся в немедленной санации, то есть – в очистке Европы от европейцев!
Вот – труп пожилой женщины. Она умерла прямо посреди дороги, прикрыв телом своим узел с барахлом, который в детской коляске везла, изнемогая под его тяжестью… Не иллюстрация ли это к словам Иисуса из Нагорной проповеди:
«где сокровище ваше, там сердце ваше!» (Мф.6:21).
Да-да-да! Не было и не будет у меня таких красивых и дорогих вещей, которые разбросаны на дороге и вдоль обочин. А если покопаться в шмотье, там и золотишко припрятано… Но, дай-то Бог, чтобы никогда не имел я эту гадость, а, главное, не захотел бы иметь! Чтобы всегда мне были понятны слова Апостола Павла:
«Имея пропитание и одежду будем довольны тем»! (1Тим.6:6).
Потому что
«обольщение богатства заглушает Слово и оно бывает бесплодно» (Мф.13:22).
Жалко европейцу потратить час в день для чтения Библии, а за шмотьё поганое готов он ещё и ночью мантулить. Потому и сказано:
«не бедных ли мира избрал Бог быть богатыми верою и наследниками Царствия, которое Он обещал любящим Его?» (Иак.2:5).
Давным давно, во времена моего не скучного отрочества, один умный человек, по кликухе Седой, рассказывал о преуспевающих людях не способных соединиться духом своим с Духом Божиим. Иисус Христос называл их «плевелы» и посвятил им притчу, а Апостол Павел назвал «душевными людьми» (бездуховными), имеющими только душу. Созданы «плевелы» для искушения, чтобы человек, завидуя их карьерам и богатствам, не стремился к наживе, а не к Богу. Как видно, живут в Европе не люди, а «плевелы», для которых в имуществе, -- смысл жизни, а в деньгах – Бог!!
***
Как любим и духовно близок мне Великий мой тёзка Александр Македонский, воспитанный Аристотелем. Он мечтал создать Единое Всемирное государство без царей и богачей! После победы над полчищами ахменидов, Александр стал обладателем Дворца Дариев, наполненного сокровищами, свезёнными туда со всего света. Хотел Александр раздать солдатам сокровища, но представил сильные руки храбрых воинов по плечи обвешанные золотыми браслетами, широкие плечи, отягощенные мешками с драгоценной утварью... представил, что боевые друзья, готовые сегодня делиться последней лепешкой, завтра будут бросать ревнивые, завистливые косяки на драгоценности, доставшиеся не ему, а другу и вспомнил слова домашнего учителя – Аристотеля: «хочешь из хорошего человека сделать негодяя – дай ему золото! Хочешь друга превратить во врага – дай ему богатство!» А в этом дворце богатства было достаточно для того, чтобы превратить грозное войско Александра в толпу завистливых сребролюбцев, дрожащих за свои сокровища и ненавидящих тех, кто на них посягнёт. И если сегодня каждый воин готов жизнью рискнуть, спасая друга, то завтра каждый пожелает смерти другу, чтобы получить его добычу! А сколько будет желающих удрать из армии, чтобы реализовать богатство!?
Передёрнувшись от отвращения, Александр приказал: «Дворец сжечь, вместе с драгоценной мерзостью!» И жарко запылало одно из семи чудес света -- Дворец Дариев, -- отделанный изнутри ароматным ливанским кедром. А все интерьеры дворца были покрыты гобеленами золотого шитья с индийским жемчугом! Стоял Александр, скрестив сильные руки воина на груди, любуясь пламенем, в котором исчезала половина сокровищ, созданных в мире, и чувствовал за спиной осуждающие взгляды воинов, лишившихся законной добычи.
И снял Александр с груди единственную драгоценность: золотой диск с огромным бриллиантом в обрамлении крупных рубинов и сапфиров -- знак царской власти, -- и, размахнувшись, швырнул его в этот великолепный костёр. Жест Великого Александра повторили его военачальники и бросили в огонь свои кольца, браслеты, медальоны… Как и Александр, стали отличаться они от рядовых солдат не погонами и бриллиантовыми звёздами, подобно современным чванливым маршалам в попугайских мундирах, а храбростью и мудростью, как командиры Красной Армии, в годы гражданской войны.
***
Слишком много создало человечество красивых и дорогих вещей, которые собирают сребролюбцы, не понимая того, что красота мироздания открывается бедным, умеющим увидеть, что
«и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из полевых лилий» (Мф.6:29).
Это сказал о траве придорожной Иисус Христос. И если не хотят сребролюбцы выполнить наказ Иисуса Христа:
«продай имение своё и раздай бедным» (Мф.19:21),
если и через две тысячи ­лет после Иисуса Христа
«нечестивые благоденствуют в веке сем, умножают богатства» (Пс.72:12),
значит необходимы человечеству походы Александра Македонского и Чингизхана, войны мировые и гражданские в огне которых сгорят дворцы и «драгоценная мерзость», мешающая людям очеловечиться, ибо сказано, что в истории есть
«время любить и время ненавидеть; время войне и время миру» (Ек.3:8).
Каждая война необходима, каждая война от Бога, каждая война, как стихийное бедствие, разрушая цивилизацию, уменьшает дурное, избыточное богатство, которое упорно наживает и собирает человечество.
«Так говорит Господь к вам; не бойтесь и не ужасайтесь множества сего великого, ибо не ваша война, а Божия» (Пар.20:15).
В войнах, проливая кровь, перераспределяют люди богатство. Но!
«Они не умеют поступать справедливо, говорит Господь: насилием и грабежом собирают сокровища в чертоги свои» (Ам.3:10).
Богатство – безошибочный индикатор подлости человеческой. Ничто другое не тянется к магниту, -- только железо. Богатство притягивает к себе мерзавцев.
«Никто не может служить двум господам… Не можете служить Богу и мамоне (богатству)» (Мф.6:24).
Не около бедных, а около богатых кучкуются подонки: льстивые дружки, завистливые холуи, алчные любовницы, вороватые прихлебатели – все, кто жаден, подл, коварен, завистлив, вороват. Развращая людей, БОГАТСТВО ВЕДЁТ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО К ДУХОВНОМУ РЕГРЕССУ, стимулируя и развивая в людях не высокую нравственность, а самые низменные чувства.Поэтому сказано, что
«Как трудно имеющим богатство войти в Царствие Божие!» (Лк.18:24).
Вдохновенно занимаясь творчеством, Бог поручает дьяволу дела грязные, пакостные. Такие, как искушение, а, по бытовухе, – провокация. И дьявол педантично выполняет поручения Бога, как написано в книге Иова и 4-й главе от Луки. Много есть искушений, но главные из них – богатство и слава. Как говорит дьявол, искушая Иисуса по поручению Бога:
«Тебе дам ВЛАСТЬ над всеми сими царствами и славу их, ибо она ПРЕДАНА МНЕ, и я, кому хочу, даю её» (Лк.4:6).
Чем это закончилось, известно. Для честного человека не страшны искушения деньгами и властью. У честного человека может быть слава, но не деньги, так как он честен. Легко магнитом найти иголку в стоге сена, а богатством – мерзавца среди миллионов честных людей. Не спроста Иисус Христос так ненавидел богатых старейшин, а они – Его. И дальнейшая эволюция человека, его нравственное очищение и духовное возрастание невозможны без великолепных пожаров дворцов и уничтожения крезов, вместе с «драгоценной мерзостью», мешающей понять людям слова Иисуса Христа:
«не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, а тело – одежды?» (Мф.6:25)
«Ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше!» (Мф.6:21).
«Трудно богатому войти в Царство Небесное; удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие» (Мф.19:23,24).
Не все слова Нового Завета помню я, но суть Учения Христа я усвоил: «Мир хижинам – война дворцам!» Уничтожать надо богатых на земле вместе с их сокровищами, и добивать их в Царстве Божием, если за взятку просочатся они и туда, через льготные игольные уши, величиной с верблюда! И если основная идея Учения Христа:
«корень всех зол есть сребролюбие!» (1Тим.6:10),
значит, всех сребролюбцев – под корень! В Новом Завете написано, как богатые супруги Анания и Сапфира захотели стать христианами, но часть денег не раздали бедным, не отдали в общину, а заныкали втихаря. И были они убиты перед Апостолом Петром за обман, потому что не должно быть сребролюбцев среди христиан! Нет болезни страшнее, заразнее сребролюбия! Проказа уродует тело, а сребролюбие -- душу человека. И когда увидели христиане страшную кару сребролюбцам: Анании и Сапфире, -- то
«великий страх объял всю церковь» (Деян.5:11).
Но эта кара была необходима, чтобы не повадно было богатым лезть в Царство Божие! А общины бессеребренников христиан были «Царством Божием на земле, как на небе». И тогда, , когда все сребролюбцы на земле будут УНИЧТОЖЕНЫ, только тогда и
«придет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе»(Мф.6:10)
Ишь, как переполошились европейцы, не читавшие ни Маркса, ни Библию: «Они идут! Они идут!!» Здрасьте! А мы пришли!! Мы, -- это те, кто для вас, дикарей, ужасней марсиан! Мы не пьём человеческую кровь, но мы страшней: мы презираем то, что для вас дороже своей, а, тем более, чужой крови – богатство!! Мы ненавидим его, как ненавидел богатство Иисус Христос и первоапостольские христиане! Ибо БОГАТСТВО ЗАКАБАЛЯЕТ ЧЕЛОВЕКА БОЛЬШЕ, ЧЕМ ДЮБОЙ ТОТАЛИТАРНЫЙ РЕЖИМ, ПРЕВРАЩАЯ ЧЕЛОВЕКА НЕ ТОЛЬКО В РАБА СОБСТВЕННОСТИ, НО И В ЗЛОБНОГО ЗВЕРЯ по отношению к другим людям! Сказано в книге Исаии о любителях накопления:
«Горе вам, прибавляющие дом к дому, присоединяющие поле к полю, так что другим не остаётся места, как будто вы одни поселены на земле»(Ис.5:8)
А у Иакова сказано и о «прибавочной стоимости», -- подлой основе предпринимательства:
«плата, удержанная вами у работников, пожавших поля ваши, вопиет, и вопли жнецов дошли до слуха Господа» (Иак.5:4).
Не совместимы с мерзким словом «богатство» гордые слова: ЧЕЛОВЕК – СЫН БОГА, А ПОТОМУ – БОГ!
***
Когда очистилась дорога от разбросанного барахла, вперемешку с останками его жалких рабов, не достойных жизни ни в этом прекрасном мире, ни в мире том, быть может, тоже не плохом. Вот, тогда задумался я об Ежаке. Светло задумался и шухерно по-ежачиному. Подумал, что хорошее место выбрал для него. И на могиле будут свежие цветы, и дом бауэра рядом – не надо привидению издалека чикилять, чтоб на людей поглядеть и себя показать.
А на прикольчики Ежак – великий мастак и всё будет тики-так! – с таким привидением бауэр не соскучится! По-немецки Ежак шпрехает и если даже разницу «шизен» и «шайзен» сечёт, то крутобёдрую фрау равлечёт, и «их либе дих» сошпрехает без солдатского разговорника. А каждое полнолуние детишки из дорфа будут ждать, как праздника, в предвкушении прикольчиков ежачиных! Все романтики обожают привидения в лунную ночь и Монте-Кристо говорил о них с симпатией:
«А я любитель привидений, я никогда не слыхал, чтобы мертвецы за шесть тысяч лет наделали столько зла, сколько его делают живые люди за один день.»
Шагаю я и мыслям улыбаюсь. Ежели дух ежачиный мысли мои секёт, то уж точно! – приятны ему такие поминки. Весёлый был парень Ежак, не унывал и часто повторял: «Колы жистя дуже похана, нахрена ще и мине страдать?»
Поравнялся со мной Акимов. Он парторг ротный. Значит, стукнули ему, что я власовца похоронил: скорость стука быстрее звука! Вот, сейчас-то он в душу ко мне поле-езет, не снимая галоши…
-- Чему улыбаешься, Саня?
-- Криг капут… а образование моё – всё тут, как тут: пульротная учебка. А профессия для построения коммунизма самая подходящая – пулемётчик! Вот и улыбаюсь я светлому будущему…
-- Всё-то ты с подначками… -- вздыхает Акимов. По доброму вздыхает. Видать, противно ему под шкуру лезть, но – служба! Начинает издаля: -- А у меня, Саня, в башке мысли о вчерашнем власовце. Почему б ему не промолчать? Притворился б, что сознание потерял… или, как солдат рядовой, отрапортовал: «Их бин зольдат! Гитлер капут!». На ПМП перевязали бы и в дорфе жителям, как раненого немца, оставили на лечение. Лежи да помалкивай, будто контуженный… И жил бы бы паренёк ещё сто лет. Криг капут! – все настрелялись до отрыжки! На кой ляд полез он на рожон?
Молча пожав плечами, я улыбаюсь, как сфинкс.
«Граф улыбнулся, как всегда он улыбался, когда не хотел отвечать.»
Но так как старший сержант Акимов может не правильно понять загадочные графские улыбочки, я вздыхаю и говорю, что не знаю. Понимает старшой, что не будет душевного разговора на эту тему. Но не настырничает. Уходит в голову колонны. А я шагаю и разговор не состоявшийся продолжаю. Сам на сам.
-- Эх, Акимов! Не понять тебе, что не ротный у Ежака жизнь отнял. Нельзя отнять то, чего нет. Если в душе только ненависть, -- разве это жизнь? Жизнь у Ежака отняли, лишив его детства, родителей, своего народа, Родины. И сделали это от имени Родины под дружный одобрямс подлой советской интеллигенции, которая гебухе задницу лижет в стихах и кинофильмах! Не думают мерзавцы советские поэты и режиссёры про то, что их читатели и зрители не все погибнут. И проклянут потомки не безымянное кровавое зверьё НКВД, а поименно, вас: именитых, всесоюзно прославленных мерзавцев: писателей, художников, режиссёров. Это вы, мразь, предавая народ, перед Сталиным пресмыкались! Проклянут сталинских любимчиков: Пырьева, Прокофьева, Симонова и других продажных тварей по длинному списку подлецов в энциклопедии: «Выдающиеся работники советского искусства»!
Но как же я объясню тебе это, старшой, если у тебя, в кармане гимнастёрки, рядом с фотографией жены и детей, бережно хранится серый, как вошь, партбилет ВКП(б)? Вот, такие, как ты, старшой, серые пахари с серыми партбилетами, причинили России вреда больше, чем все фашисты, вместе взятые. Если бы не было у Партии ширмы из честных пахарей и трудяг, таких, как ты, -- обнажилось бы преступное её нутро! А вы народу мОзги запудриваете тем, что гваздаетесь в том же дерьме, что и мы, беспартийные. Воюете и вкалываете, как мы. И служите для Партии ширмой с красивой надписью: «Народ и Партия – едины!».
А единства у народа и Партии не больше, чем у ишака с погонялой, который поверх тяжелой поклажи на ишаке сидит… Но народ таким, как ты, старшой, доверяет, раз на ладонях у вас мозоли, а на грудях – заслуженные боевые солдатские медали. Не знает народ, что нет у него врага коварнее, чем сиварь с партбилетом. Не пошел бы народ за вождями: сколько можно на лаже крутиться?! А идёт за сиварями, ведь для народа вы свои, как «козёл провокатор», которого на бойне держат, чтобы скот за ним на бойню шел, хотя оттуда кровищей за версту разит.
Никто не задумася: а почему перед боем прибегает в роту замкомбата по политчасти с неряшливо отпечатанными на шапирографе бланками заявлений о приёме в Партию, и спешно собирает подписи всех желающих под стандартной фразочкой: «Если погибну я, то прошу считать меня коммунистом!» А это -- беспроигрышная лотерея для Партии, потому что на фронте навострились принимать в Партию тех, кто уже в Царстве Небесном. Для тех, кто остался в грешном мире, нужен кандидатский срок отвоевать, не реальный для солдата на передке в пехоте. А потом им надо выучить людоедские имена африканских главарей компартий, -- единственных и не бескорыстных «друзей советского народа»! Так готовится мозгодуйский свист для истории о том, что воевали и гибли одни коммунисты, а беспартийные на том самом, на котором в рай ездят, к победе гарцевали под духовой оркестр!
***
Солнце, выглянув из-за горного хребта, ласково согревает батальон, растянувшийся по живописной дороге вдоль красивой горной долины. Оживают в лучах весеннего горного солнышка братья славяне, сбрасывают с души бездумное маршевое опупение, похожее на дрёму на ходу. Загалдела рота шуточками да подначками на причудливом солдатском жаргоне весны сорок пятого, в котором словечки, выхваченные изо всех языков Европы, причудливо скрепляет меж собою изумительно гибкая грамматика русской матерщины. Пытается Лёха меня разговорить, да видит, что не в настроении я и переключается на ездОвого Фролова.
Ездовый на ротной повозке – фигура о-го-го! – масштаб!! Не каждому старшина роты доверит ротное имущество, где, кроме боеприпаса, сухие пайки, табачёк и спиртяга. Мне да Лёхе доверь такое – всё растащат друзья товарищи и останется от ротных сокровищ одно неприличное место. А потому ездовый, после ротного старшины, самый авторитетный человек в роте.
Но Фролов, даже если бы не был ездовым, всё одно, – человек уважаемый, потому как мужик рассудительный, степенный, женатый и в годах. Аксакал! – уж и за тридцать натикало! Не интересует его балабольный трёп о бабах. Вот, встреченную скотиночку, хотя бы походя, приласкает он, а то и угостит из личного продзапаса. И удивительно: все скотинки заграничные от нас шарахаются, а к нему ластятся, как к родной мамочке! И на каком языке он разговаривает с каждой скотинкой, если и кошка, и свинка, -- тянутся к нему с полным доверием?
Однажды в Венгрии брошенные коровы увязались: бегут за повозкой, орут хором, -- вот умора! -- чтобы подоил он их. И подоил! Все в роте парным молоком упивались! Кое-кто пытался помочь Фролову, да им коровы не давались, -- боялись. А к Фролову всем кагалом мордами тянулись. Доверяли. И ротный говорит: «Тебе, Фролов, не воевать, а в цирке представления давать, -- с тобой любая скотина по-свойски разговаривать будет!» И понатуре, кобыла ротная, арийского воспитания благородного, меня на дух не подпускает, на Лёху свысока кнацает и фыркает снисходительно, а к Фролову, как кошка, ластится доверительно! Готова и словами в любви признаться, только одно у трофейной кобылы затруднение: Фролов по-немецки, пока что, только «хенде хох» сказать может. А кобыле такое пожелание выполнить так же просто, как новобранцу за сорок секунд обмотки накрутить!
-- Вот ты, Фролов, -- балаболит Лёха, -- мужик с понятием про жисть… Посуди-ко, раз дивизию нашу, гвардии непромокаемую, с передка сняли, значит, алес гут унд криг капут? Хабе шанец нах хаус ком-ком? Ферштейн? А в фатерлянде, -- ба-абы – натюрлих!! Не дрек фрау, а во-о и во!! Алес нормалес! А после войны вир хабе по драй бабе! Гарем!!
О матчасти баб любит Лёха потрепаться, как любой теоретик, не имеющий практического опыта. Потому-то любит Лёха послушать мнение практиков. Все мы, молодняк, в этом жгучем вопросе, теоретики. Только языки чешем для сгала, в меру своей восемнадцатилетней фантазии. И подзаводит Лёха многоопытного Фролова:
-- Ты, Фролов, объясни нам, «рядовым необученным», по каким признакам девку выбрать, чтоб была для фик-фок на любой бок и в самый срок… Как бы тут не лопухнуться? Ить, посватают третий сорт… товар деликатный, а главная деталь -- в упаковочке… вдруг она БУ, да с брачком?! ЗАГС не магазин – тут же на другую не меняют, даже по предъявлению чека…
Не разговорчив Фролов обычно. Но к Лёхе благоволит. А может, общее шухерное настроение и на него действует? И заводится Фролов с полоборота:
-- Эх, Лёха! От возраста твово щенячьего и рассуждения твои – ровно у кобеля приблудного. До моих-то пор-лет доживи, да в ум войди, вот тода мужиком станешь. Я-то в твоих годках щенячьих ужо побывал, так есть кой чо вспомнить с тех пор лет! Помнится, считал тех баб красивше, которы посисясте, да помясясте – подержаться было б за што! Как увижу таку, котора повсюду закругляться, так готов позадь её на край света иттить, шоб любоваться, как под юбкой половинки жопы крутятся и так, и сяк, и туда и оттудА. Эх, как токо ни прокручиваются!! Да-а… а просватали за меня Наталку, котора в невестах считалась сАма что ни есть замухраиста: тошша, аще росточком не вышла. Токо глазастенька. Глазки черненьки, а весёленьки, а она ими: зырк-зырк! А ужо нахмурится, -- навроде студёными иглами огородится. А кромя глаз, посмотреть, навроде, не на што, не то – пошшупать… Да-а… и друг-то мой, Сёмка, язва языкаста, к свадьбе моей таку частушку сготовил:
Петька любит девок, но!
Токо тонких, как в кино!
И свою Наталию
Полюбил за талию!
И Наталке та частушка поглянулась. Навроде, насмешлива частушка, да Наталка, глядит-ко, не обидчива и частушку ту враз переняла... да-а… А ить как детишки-то пошли, Наталка моя в тело вошла, заматерела, и така дролюшка стала – глаз не оторвать! Гляди-тко, не ошиблись родители, разглядели в замухраистом цыплёнке ладну лебёдушку!… Но не то в ней было главно, а доброта душевна. Не токо к людям, а к скотинке любой… даже, навродь, к вещи неживой прикоснётся, та теплея становится! Душа, значит, от така… да! Душа…
Хруп! Хруп! Хруп!... – хрупает дорожная щебёнка под тяжёлыми копытами крупной австрийской лошади. Постукивают на каменистой дороге железные обода колёс, позвякивает на задке повозки мятое ведёрко. Пахнет сеном, дёгтем, лошадиным потом… Не довелось мне жить в деревне, но от прадедов дошло до меня чувство мира и покоя, которые несут в себе звуки крестьянской повозки, пахнущей… И тут я догадываюсь: почему животные от нас шарахаются, а к Фролову липнут!? Запах!!
Все мы смертью пропахли! Кислятиной бездымного пороха и крови, горькой гарью пожаров, трупным смрадом, едким щелочным запахом ружейной смазки – запахом смертоносного оружия! Мы пахнем войной, смертью, а Фролов – миром и жизнью: сеном, хлебом, дёгтем и… лошадью! А лошадь – самая авторитетная скотинка! И душа у Фролова крестьянская: ясная, добрая, понятливая, ко всему живому приветная. А животные душу в человеке чуют и больше про неё знают, чем те учёные, которые медицинский факт открыли: «человек от свиньи триппером отличается»!
Тут Фролов, подумав о чём-то, продолжает:
-- Таки как ты, Лёха, дурны от сопливости, про душу не думають… а коль вспомнят, то ужо посля, как оженятся. До той поры они душу под подолом нашшупывают. И поговорку для дурнев сложили: «Чужа душа потёмки». То под подолом потёмки, так там не душа… а душа, гляди-тко, душа – вся на виду, токо глаза разуй! В иной девке душа аж вокруг её светится! Ить глаза-то из души выглядают! Не спроста ж в Наталке перво наперво я глаза разгядел! Светится душа, токо не из-под подола, и не для тех, которы, как кобели, к жопе принюхиваются!
-- Но-о-о! Уснула! – встряхивает вожжами Фролов, поторапливая кобылу, которая, деликатно шаг замедляет, чтобы по щебёнке тише хрупать, интересному разговору не мешать. Кокетливо отмахнувшись хвостом от понуканий, кобыла прибавляет шаг.
-- Как оженился я на Наталке, так впрямь, будто околдовала она. Враз на душе веселея, коль она рядом. Хоть в поле, хоть за столом, хоть, был дело, в постеле, а завсегда приветлива да ласкова. Ей устаток нипочём! Со стороны, гляди-тко, – птичка беззаботна напеват и порхат, а в руках у ей, тем часом, работа спорится. Всё на ей: и дом, и хозяйство! Крепкое хозяйство, не абы како. И каков бы ни пришел я в дом: хоть с устатку сумной, а хоть бы, был дело, от Сёмки выпимши, а у ей – завсегда радость в дому и слово ласково наготовлено.
Глядит-ко, поуросить не успеш, а она ужо приветит: пожалет, а то – насмешит. А мужик, он шо? Без бабского внимания, как сыч, сумной. А Наталка завсегда чуеть, кода приласкать. А коль в доме баба приветна, -- куды мужику идтить забаву искать? Ить, на бабе ж дом и стоить! Из того дома, где баба ласкова, никака гулянка не поманит... И не раз благодарил я родителев, шо с моим дурным мнением не считались – и таку любушку сосватали! Опять же, даром шо сама-то Наталка махонька, порода, вроде б така, а сынов, был дело, мастерила один другого краше...
Вдруг умолк Фролов, будто запнулся обо что-то.
-- А сколь у тебя сынов? – продолжаю я разговор, зная, что поговорить о детях всегда в радость семейному солдату. А Фролов будто со сна очнулся. На меня зыркнул, -- жуть...
-- А… ни одного!!! – неожиданно охрипшим голосом резко, как отрезал, Фролов. И наступила тягостная пауза, после которой русский человек либо заплачет, либо в морду даст. Наконец заговорил Фролов, но напряженно, как бы, через силу: -- Летом двадцать девятого, был дело, в коллективизацию попали… тожно и нас кулакчили… лютовали чекисты… чужих роту пригнали… пьяных от злобы и самогону. Трое, как в дом ворвались, враз зачали бить меня ногами. А Наталка главному из них в харю вцепилась, прям кошка! Тода те двое руки мне заломили и увели, а тот, который главней, дурной от злобы и самогонки, сел верхом на Наталью, начал её избивать, а после ще сильничать стал… а шоб детишки не мешали – с нагана их… пострелял. За сопротивление властям… трёх сынов… мал мала меньше. А начальство грит: «По закону действовал чекист! -- было сопротивление властям… ишь – всю морда у чекиста пошкрябана! А сорную траву – надобно с корнем!».
Да-а… С той поры Наталья умом тронулась. На лицо почернела, пожухла, как лист осенний… не ест. Сидит у окна… сынов ждёт. Беспокоится, знат, потому как домой не вертаются долго. Не могу объявить ей, шоб не ждала… ить умрёт, коль ждать не будет. Говорю ей: глядит-ко, скоро возвернутся… старшенький приведёт… он-то ужо помощник мой. Выслушат она меня, поест, чуток попьёт, как птичка, вроде бы, оживёт… а посля сызнова ждёт, ждёт… нахохлится, как воробушек зимний… Ладно, на тож поселение попали сродственники Натальи – добрые люди, душевные… присматривают за ей, письма мне сюда пишут…
***
-- Но-о… -- пошевеливает Фролов вожжами и отворачивается. Примолкли я и Лёха. Не знали же, что рассказ про жену закончится так… по-советски. А Фролов, совладав с собой, к нам поворачивается. Видно, ему сам на сам -- тож не в радость. Продолжает рассказывать Фролов, лишь бы отвлечься.
-- …как война зачалась, свезли мужиков в райцентр. Меня тож. А не указали в списке, что кулакченный. И я промолчал, потому как кулакченных в трудармию захреначивали. Отель и писем не пишут, и не вертаются. Хрен редьки не слаще, токо лучше на войне, чем ни весть в каком дерьме загибаться…
Вздохнул Фролов. Продолжил:
-- Про то я ишо никому не сказывал. Накатило шо-то седни… сон ноныч привиделся, навроде, встречаюсь с сынками… ить така ж дорога. И стоят оне в беленьких рубашечках хрестьянских, и ждут. Меня ждут. Подъезжаю. Тож в нательном и на ротной повозке с Машкой, лошадушкой нашей. А она тож стала белая вся. А ишшо солдаты в том сне за сынами стояли… тож в белье… от, не упомню – кто?… а ротного запомнил… позадь Алёшки, старшенького мово… как есть, тут… весь белый. И лицом тож. Кажись, -- дурной сон… война-то кончилась?
Помолчал Фролов, заговорил про другое.
-- К тебе, Лёша, лежит душа… настояшший ты, деревенский. Городом, как Санька, не поуродованый. И по возрасту я тебе, как отец… Ить и старшенького мово тож Лёшей звали. Поди-тко с того сна я цельный день сумной седни. Умом смекаю: дурной сон, а душа-то чуеть – не жить мне. И не смерти боюся, -- за Наталку душа болит! На чужбине, в Сибире сидит… птаха малая, беззащитная… и в окошко всё глядит и глядит… всё ждёт… не приведи Господь, коль ишо меня ей ждать… до конца ея жизни…
***
Вздыхает Фролов. Будто из ледяного погреба, холодной жутью повеяло. И солнышко за облачко засунулось. Тягостно молчим. Не решается никто нарушить молчание бодряческим утешением иль, того дурней, -- насмешкой. На передке ко снам отношение серьёзное. Коль суждено, -- не уйдёшь, не спрячешься. Некуда уйти, не за кого прятаться: тут – передок. Чтоб заполнить молчание, достаю кисет. Закуриваем. И Фролов – тоже. Говорят, курить вредно. Это верно. Но! Сталин, Черчилль, Рузвельт имеют шанс подпортить здоровый образ жизни некурящим Гитлеру и Муссолини! А солдату свеженький осколок в некурящем лёгком, вреднее застарелого никотина!
Обычно на ходу я и Лёха курим одну на двоих. Но сейчас сворачиваем по одной. Каждому хочется услышать тихий хруст махорочки, которую, разровняв на бумажке пальцами, закручиваешь в шуршащую бумажку, ощутить на языке горчинку российской махры, пока заклеиваешь слюной цыгарку. Привычно слаженные движения пальцев отвлекают, приятно успокаивают. А предвкушение первой глубокой затяжки задаёт философский настрой мыслям. Первое: не огорчайся из-за мелочей, а второе – запомни: всё в этой засраной жизни – мелочи!
Пока Лёха ширкает пикантной трофейной зажигалкой в виде роскошной дамской задницы, Фролов доисторическим крысалом, (новинка раннего палеолита!), высекает и раздувает «Ленинскую искру». Но в блаженный миг первой, ещё не крепкой затяжки, появляются слева и справа от нас Попов и Кошарский. Ишь, прохиндеи, не хотят смолить трофейный эрзац -- табачок из немецкой химии, которого дают вдоволь! Знают, что наш малокурящий коллективчик: я, Лёха и Фролов, -- смолит махорочку российскую, пачечную, от прошлой выдачи.
-- Лёха, оставь сорок!
-- Щюрик, соблаговолите пожертвовать сорок!
-- Терпеть не могу сорокотов! – ворчит Лёха, -- не докуришь, как не дое… шь!
Лёха не жаден, но ворчлив, как тёща. На его воркотню не обращают внимание.
-- И я сорокотов не уважаю, -- поддерживаю я Лёху и достаю кисет: -- Нате в зубы, чтобы дым пошел, стрелки ворошиловские! Токо в айн момент сошпрехайте сгалуху!
А им, хохмачам, то и надо! Попова и Кошарского хлебом не корми, -- дай потрепаться! А то на корню засохнут. Бывают фамилии, которые произносятся как одна: Маркс и Энгельс, Минин и Пожарский… Попов и Кошарский! Хоть в наградной лист, хоть наряд вне очереди, а всегда они вместе. Провинится один -- наказывают обоих. И другой не обижается! Оба шебутные заводилы, мастера розыгрыша, в любой подначке подыгрывают друг другу, как по нотам, будто бы всю жизнь репетировали. Сгально. И ржет рота, как на Чарли Чаплина!
Засмолили Попов и Кошарский халявные крупнокалиберные цыгарочки. Вдруг Попов, непонятно почему, говорит:
-- Курить вредно, пить противно, а умирать здоровым – жалко!..
-- Тебе-то на хрен умирать?! Алес гут инд криг капут! – обрывает его Кошарский. – Думай не копыта отбросывать, а про рога, как ими шерудить! Что мы на гражданке пионерам про войну будем рассказывать? А??
И друзья разыгрывают сценку, будто бы Кошарский – лектор фронтовик, которого к пионерам пригласили для их патриотического воспитания. А Попов изображает дундука пионера, который выкобенивается от избытка идейности. Спрашивает «пионер» про фронтовые трудности, а «лектор» ему про дрысню со знанием дела: какая – от трофея вкусного, а какая – от воды с трупами. Тогда «пионер» высовывается с вопросом о солдатской находчивости, а «лектор» сразу и рецепт выдаёт: сколько раз рубашку надо вывернуть наизнанку, чтобы вши, от такой непонятки, вроде четвёртого измерения, мозгУ свихнули и к фрицам драпанули. Потом неугомонный «пионер» интересуется «идеалами армейской молодёжи» и «лектор» загибает ему про солдатский идеал: солдату для счастья нужна баба, а для полного счастья – полная баба, а уж в идеале – толстая баба намыленная, но зажатая в тесной баньке, чтобы не выскальзывала! И так этот трёп «пионера» и «лектора» согласованно получается, что Фролов забывается – хохочет, заливается! И на душе у меня отлегло…
***
Иду и думаю: интересно посмотреть, а сколько наврут советские писаки и киношники про «бессмертный подвиг советского народа в Великой Отечественной войне»!? И задумается ли кто-нибудь над тем: а что такое – подвиг? Подвиг – это следствие чьей-то дурости. Или преступления. Или трусости. Командир, не теряющий головы, как наш ротный, без подвигов обходится. Солдата на дурной подвиг не погонит, даже рискуя своей карьерой. А нахрена ему карьера? Не будь бы офицером – был бы он на гражданке по приказу о демобилизации рядовых и сержантов с незаконченным высшим.
Много глупости написал злобный мудак Горький. В том числе, фразочку: «В жизни всегда есть МЕСТО подвигу!» Тот, кто не псих, от этого «места» держится подальше. Война – самое не подходящее место для подвигов. Что за подвиг, на который гонят нацеленными в спину пулемётами? Сталинский приказ № 227 – вот апофеоз советского героизма, вдохновивший на подвиги миллионы героев! Весь «массовый героизм советского народа» – страх перед смершем!
Знаю я про истерично безрассудные и бесполезные подвиги, насмерть перепуганных солдат с мокрыми штанцами! Не были б они так перепуганы – не было бы подвига и штаны были сухими. От трусости подвиги… И не только за себя боятся «доблестные советские воины», но и за семью, оставшуюся в СССР заложниками у НКВД, пока они здесь обречены на подвиги. Подвиг – это преступление советской системы, при которой солдат – это скотина бессловесная, бесправная и запуганная до полной готовности к подвигу, то есть – к любой глупости.
Главные признаки истинного подвига: обдуманность, целесообразность, добровольность и бескорыстие. В страшном тридцать седьмом какой-то работник типографии напечатал на школьных тетрадках: «Долой СССР!». Наверняка знал печатник, как расправится с ним и его семьёй НКВД, а пошел на подвиг, на мученическую смерть. И вело его на подвиг самое высокое и бескорыстное чувство – ненависть! Рассказать бы школьникам об этом подвиге!
А о том, что мы на войне повидали, об этом школьникам не расскажешь: кому интересно слушать про трупы разной свежести, про кишки по дорогам размотанные, про смерть в дерьме от расстройства желудков у миллионов мужиков, которые дни и ночи находятся в тесноте, страдая расстройством кишечников от воды, провонявшей трупами? Да пахнет война кровью, дымом пожарищ. Но больше всего пахнет дерьмом. Дерьмо – вот геройский запах войны! Рассказывать про войну тем, кто её не видел – такая же безнадёга, как рассказывать изящно почкующейся марсианочке про виртуозно смачную похабель царицы Катьки Второй.
Потому что из такого рассказа получается, либо мерзость, либо сиреневый туман, сквозь который увидит инопланетяночка одно: дяде ни хрена не показали, а он заливает баки в меру своей фантазии! Рассказывать про войну – дело не простое, потому что, как женщину, эту войну, траханную, не столько видишь, сколько обоняешь и ощущаешь. А ощущения – ого-го!... «не забываемые». Чувствует солдат войну всей вонючей немытой шкурой, гноящейся и прилипающей к одежде от не заживающих в мокроте, холоде и грязи царапин, язвочек, фурункулов, которые высыпают от простуды, расчёсов из-за вшей.
И вживается солдат в войну, и врастает солдат в войну намертво, как в шинель, которую сушит солдат не снимая, в которой солдат умирает, в которой хоронят солдата. И спит солдат в мокрой шинели мёртвым сном. И не только в братской могиле. Спит солдат мёртвым сном под артобстрелом, спит в ожидании обеда, спит в наступлении после изнурительного ночного марша, спит в обороне на дне окопа, корчась в вонючей жиже, спит и просто так – про запас, -- единственный запас, который солдату плечи не тянет.
Спит солдат в любой позе, спит, обходясь без позы, спит на ходу, на марше, пока в кювет не поведёт его. Спит на колючих ветках, которые постепенно погружаются в холодную, вонючую грязь, пока она, пропитав шинель, не начнёт, по утру, когда сон крепчайший, превращаться в лёд. До нутряной сердцевины солдата озноб пробирает, а он, всё равно, спит! Спит, изо всех сил спит, напрягшись в позе эмбриона, судорожно вжимаясь во сне душой и телом в заветную сердцевинку нутра своего, где ещё робко тлеет последняя искорка живого нутряного тепла…
Спит солдат в такой холодрыге, что вшам солдатским, единокровным, которые идут с солдатом в огонь и воду! -- даже им, закалённым невзгодами, -- невмоготу становится… покидают они солдата – дезертируют. А мандавошек, которым по причине хилости ножек сбежать невозможно, простуженный кашель одолевает. А солдату – хоть бы хны! Кашлять солдату не положено. Он спит… и сон – единственное спасение от войны, потому что на войне сны про войну не снятся.
А усталость от такой обыкновенной войны нет-нет, да накатит такая, что привычный страх исчезает и становится солдат бесстрашным, потому что только одна мысль трепыхается в промороженной тыковке: «скорей бы любой конец…» И страшна война тогда, когда солдату уже ничего не страшно. Так откуда тут быть «героизму» на обыкновенной войне?! Про героизм платные мозгодуи распинаются, выучив брошюрку про подвиг Гастелло.
Этот пижон, выспавшись в тёплой, чистой постели, принял тёплый душ, плотно и вкусно позавтракал в офицерской столовой, пощупал официанточку. Довольный упругостью её попочки, отправился на подвиги, вальяжно развалясь в кресле первого пилота и предвкушая встречу с официанточкой после ужина. А кто решится рассказывать про подвиги в пехоте?
Некоторые штатские, наиболее дурные, ещё и про европейские достопримечательности захотят узнать у солдата и будут удивляться тому, что он, прочесав пёхом пять держав, не удосужился бросить «Взгляд на жизнь за рубежом», как в газете рубрика называется. Невдомёк им, штатским, что с передка Европа видится не так, как в турпоходе. Отчасти из-за того, что у солдата точка зрения на Европу не так возвышенная, чтоб Европу обзирать и себя показать. У меня, например, точка зрения на Европу, обычно, на полметра ниже Европы. Из окопчика или из придорожного кювета, который укрывает меня от точки зрения немецкого снайпера, желающего поставить точку в биографии пулемётчика. А мой «взгляд на жизнь за рубежом» точнёхонько совпадает с линией прицела пулемёта, а это, едва ли, способствует расцвету «жизни за рубежом». Так что, как говорится, есть что вспомнить, а, рассказать нечего.
И на того чудика, который не брехливую брошюрку про войну будет пересказывать, а свою, солдатскую, правду расскажет, посмотрят школьники с недоверием. С недоумением будут они разглядывать в семейном альбоме пожелтевшую фотографию щуплого огольца в гимнастерке х/б - б/у, испуганно выглядывающего из огромного воротника. Ведь сравнивать будут с мемориальными монументами, с персонажами холуйских картин продажных художников… А в кино и «произведениях соцреализма» воюют не такие заморыши как мы, а жопастые, мордастые Меркурьевы и Андреевы, с бычьими шеями, откормленные на литерных спецпайках, чтобы изображать дюжего советского солдата. Те, кто видел мечи в кино «Александр Невский»: огромные и из нержавейки, грозно сверкающие в лучах осветителей, -- с недоумением смотрят в музее на неказистую ржавую железяку с надписью: «Меч воина». Истина, если она истинна, всегда не правдоподобна, тем более, если ещё и не лестна. И написано в Библии о будущих вралях учителях:
«Ибо будет время, когда… по своим прихотям будут набирать себе учителей, КОТОРЫЕ ЛЬСТИЛИ БЫ СЛУХУ; и от истины отвратят слух и обратятся к басням» (2Тим.4:3,4).
Ещё война не кончилась, а к басни уже расцветают: цветёт махровым цветом бутафорское батальное искусство, рассчитанное на оглупление людей многотомностью романов, многосерийностью кинофильмов, грандиозностью монументов, огромностью художественных панорам. И выставки заполняются картинами художников – бравых баталистов, не выезжавших за пределы Садового Кольца. А платные мозгодуи вдохновенно вещают про бутафорские подвиги, вычитанные из многотиражных лживых брошюр.
А как ещё воспитывать патриотизм? Не показывать же в кинохронике, как тащат волоком за ноги по грязи тощенькие тела семнадцатилетних огольцов, заполняя этими телами траншеи, воронки, ямы, наполненные водой… оттуда и торчат их окоченелые конечности… Не публиковать же цифры о том, сколько миллионов таких тощеньких пацанов бездарно гибли для того, чтобы какая-то сытно откормленная генеральская сволочь, позвякивая иконостасом орденов, рапортовала о СВОИХ героических победах!
Герои – это войска НКВД и смерша, стреляющие в спины тем, кого они на подвиг гонят. Неужели настоящий фронтовик, имеющий ранения, унизится до того, чтобы славословить свой героизм «при защите Родины»? Поэт И.Соболев написал, желая подчеркнуть свой уникальный патриотизм:
Я не мечтаю о награде,
Мне ТО превыше всех наград,
Что я овцой в бараньем стаде
Не брёл на мясокомбинат…
А я, фронтовик, брёл, бреду и сколько мне ещё «овцой в бараньем стаде брести на мясокомбинат?» Как и всему советскому народу. Сколько правдивых стихов об этой позорной войне написано на затёртых клочках бумаги, которые тут же пошли на самокрутки, пока их не нашли при обыске? Солдата, как зека, обыскивают почти ежедневно, изучая каждый клочёк бумаги. Не обыскивают только на передке. Да и кому нужны правдивые стихи в «бараньем стаде» населяющем СССР?
***
Что-то потянуло меня на грустные размышления после «лектора Кошарского»? Как глубоко война в душу влезла! Чуть не позабыл, что «алес гут унд криг капут»! И, всё-таки, странно: а как без неё, окаянной, жить будем? Может быть… добрее? Не так, как до войны, когда с пионерского возраста нас, как ищеек, натаскивали на «классового врага», а дружба трактовалась, как «непримиримое отношение к недостаткам товарища»!?
Но что бы ни отняла война у фронтовиков, зато дала она радость жизни на каждый день, даже если этот день не самый радостный. Пока не привычно вперёд и на день заглядывать. А как на годы вперёд планировать!? Странно думать о том, что теперь можно жить столько, сколько захочешь! Хоть до сорока… а то, без пересадки, -- сразу до пенсии?! Обхохочешься: Рыжий Санька – пенс!! Невероятное явление природы! А почему бы и об этом не помечтать? Неужели теперь жить можно бесконечно долго, пока сердце от любви не износится вдрызг? А если в будущем научатся его ремонтировать? Сполоснут керосинчиком, смажут вазелинчиком, по сосудикам чик-чик! -- ёршиком туда-сюда, и -- щёлк! – как затвор, -- на месте зафиксируют: будь здоров! – живи всегда молодой и влюблённый!?
От таких мыслей шалеешь, как от глотка спирта натощак. Ведь это – будто бы мне весь мир подарили за просто так: живи фронтовик! Гуляй, читай, учись, женись, -- всё тебе можно! Подарила мне судьба чудо необъятное – планету Земля, а на ней – всё что душеньке угодно: женщин, музыку, книги, друзей, а, быть может, даже, путешествия по морям и по суше! Подарила и то, о чём я ещё не знаю и не мечтаю. Весь мир – мой!! Как распорядиться таким богатством!? Раньше, когда не знал: буду ли жив к вечеру, – жилось спокойнее…
Только не надо смешить Бога дурацкими планами на завтра и просить Его о чём-то, коль сказано:
«знает Отец ваш, в чём вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него» (Мф.6:8).
Моё дело – всегда помнить, что по всему Слову Божьему рефреном звучит конкретный наказ: «Всегда радуйтесь!». Значит,
«и мы будем радоваться и веселиться во все дни наши»! (Пс.89:14).
Если каждое утро просыпаться с мыслью о том, что сегодня можно жить с утра и до вечера, -- не это ли самый радостный день!? Тогда каждый день, в этой жизни одноразовой, -- праздник! Сколько дней -- столько праздников! И Седой говорил:
СЧАСТЬЕПОСТОЯННОЕ ЧУВСТВО РАДОСТИ, А СМЫСЛ ЖИЗНИ – В СЧАСТЬЕ.
Конечно, трудно быть счастливым в СССР, если любая творческая работа, для меня заказана: не буду же я, подобно советским лауреатам, продавать совесть за тридцать серебренников, ради власти, богатства и славы! Эта триада в руках дьявола, искушающего:
«Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю её» (Лк.4:6).
Так сказал дьявол Христу. Такое искушеньице, не только для Христа, но даже для меня, -- примитив пошленький, но для агрессивно тупых биороботов-партийцев – это наповал! А если б люди стали Новый Завет читать, да пообщались бы с Седым и с отцом Михаилом, -- пришлось бы Богу отправлять на заслуженный отдых Искусителя!
Небось, не у одного меня сегодня в голове такие шухерные мыслишки пританцовывают, как после универсального солдатского лекарства: полстакана спирта на глоток воды. Судя по жизнерадостному гомону роты, и у других настроение, как в группе детсадика, которую ведут в парк с аттракционами. Гомонит и ржет на ходу рота. Несколько парней дурачатся: бегают друг за дружкой, прячутся за других, толкаются, мешая идти, -- в пятнашки играют, что ли? Ан нет, -- тычут всем в сопло необычный трофей из барахла на дороге. Это – забавная игрушка, изображающая в натуральную величину тот «конец», который называют «мужское начало». Из цветной резины, с резинками, чтобы за ляжки пристегнуть… Небось, – сюрприз? Кто-то плюётся, а мне понравилось: остроумно! Бывают глупые сюрпризы, например: зажигалка, похожая на пистолет. Захочешь дать прикурить, а тебя – хрясь по кумполу! -- законная самооборона. А с такой игрушкой шутить безопаснее: приходишь в гости к даме, вешаешь пальто, целуешь ручку, говоришь комплимент, а игрушечка – прыг! – из расстёгнутой ширинки…
-- Ах, извините, -- говоришь, смущаясь, -- Не доглядел я за этим проказником! У него своя голова, которой он день и ночь про вас думает!
Что дальше будет – не знаю, но предполагаю: с ходу по тыковке не звякнут – прическу пожалеют…
Вот, и у меня: только начну думать о чём-нибудь пристойном, так соображалка любую мыслЮ на похабель поворачивает.
«О горнем помышляйте, а не о земном» (Кол.3:2),
советовал мой любимый и очень уважаемый Апостол Павел. А я!?... Не человек, а придаток к размножалке! Как тут жить в пехоте, если от любой самой абстрактной мысли этот «конец» в штаны упирается, шагать не даёт!?
Наконец-то, угомонились парни. Счастливый обладатель пикантного трофея прячет «сувенирчик из Европы» в солдатский сидорок: всё в хозяйстве сгодится! Удивительные штучки-дрючки таскают солдаты в сидорочках, промасленных концентратами и ружейной смазкой. Но уверен я: нет фронтовика, который, хотя бы символично, имел бы предметы из знаменитых дурацких афоризмов: «Каждый солдат носит в ранце маршальский жезл!» или «Плох солдат, если в ранце его нет генеральских эполет!» Не верю я, что такие благоглупости сочиняли Наполеон и Суворов! Они-то, профи, знали: нет у солдата ни в ранце, ни в мечтах маршальских жезлов и генеральских эполет. Такая мулька не для солдат, а для штабных прохвостов. А, ведь, с точки зрения сочинителя таких дурных афоризмов – никудышние мы солдаты: навоевались -- по самое не балуй! Домой хотим!! Домой!!! К ба-абам…
Конец репортаж 27.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 8
© 02.11.2018 Александр Войлошников
Свидетельство о публикации: izba-2018-2403699

Метки: Великая Отечественная, История, Войлошников, Пятая печать,
Рубрика произведения: Проза -> Роман











1