ПЯТАЯ ПЕЧАТЬ. ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН В РЕПОРТАЖАХ. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Репортаж 21. САФАРИ


Прошло три месяца.
Время – декабрь 1941-го.
Возраст – 15 лет.
Место -- г. Свердловск.
УЗТМ (Уралмаш)
«Собака – друг человека»
«Если друг оказался вдруг»
(Высоцкий)
Стемнело и потеплело – пошел снег. Уличное освещение не включают, но за зашторенными окнами коттеджей зажигается электрический свет. Умолк надоевший патефон в соседнем коттедже и, как красиво написал Джек Лондон: «глубокое безмолвие царило вокруг». Если бы Рэкс прочитал про глубокое безмолвие у Джека Лондона, он бы долго хихикал над человечьими глухотой и глупостью. В его чуткие, нервно подрагивающие, уши всегда врывается лавина звуков. Он слышит рык автомобильных моторов на далёком Пышминском тракте и железную какафонию заводского гула, и, заполняющий весь мир, нежный шорох падающих снежинок. Но эти звуки привычны и не интересны. Набегавшийся по двору, Рэкс спит в конуре и снятся ему не только образы и звуки, но и запахи. В памяти Рэкса хранятся запахи людей, побывавших возле коттеджа, и те запахи, которые приносит ветер.
По запахам Рэкс понимает чувства людей к Хозяину, но не может объяснить ему то, что знает о каждом посетителе. Рэкс не знает, что Панасюк руководствуется не чутьём, а умом хитрым и корыстным. О делягах, как Панасюк, говорят в народе: «такому палец в жопу не клади – и там откусит!» Безграмотный, но заматеревший в партноменклатуре, Панасюк обладает барственно-томным видом брезгливой утомлённости и видом безаппеляционного превосходства в разговоре с подчинёнными, -- теми манерами, которыми отличаются люди с низкой культурой и высокой должностью, а это закономерно при диктатуре пролетариата. Кроме барственных манер, Панасюк обладает инстинктами советского деляги без которых и дня не продержаться в номенклатуре, с волчьими законами выживания.
Понимая скрытые чувства и тайные мысли своих посетителей, Панасюк не раз удивлялся правильности оценки людей Рэксом, считая это чем-то мистическим. А если бы люди обладали обонянием собак, им стали бы не нужны фальшивые слова для объяснения в любви и дружбе. Запахи объяснили бы всё гораздо лучше слов! Прояснились бы запутанные отношения людей: гармональные запахи непрерывно сигналят о чувствах и намерениях. Симпатии и антипатии, любовь и злоба, печаль и радость – все чувства имеют запахи и, непрерывно меняясь, образуют различные сочетания в зависимости от работы желез внутренней секреции. Можно умело лукавить словами и поведением, но запах выдаёт неискренность. Не верит Рэкс улыбкам, пахнущим злобой.
На настроение Рэкса влияют запахи, которые приносит ветер. Северный ветер пахнет хвойным лесом и волей. Память о воле, полученная от предков, живёт в крови Рэкса. Северный ветер беспокоит Рэкса, он беспричинно скулит, иногда лает с тоскливым подвыванием. Северный ветер зовёт вкрадчиво и настойчиво, зовёт туда, где жили предки Рэкса, пока не променяли они голодную свободу на сытое рабство у человека. И за это человек неосознанно презирает собаку. На языках всего мира слово «собака» ругательно, потому что означает не понятие «верный друг», а означает: «раб, продавшийся за похлёбку»!
Когда дует северный ветер, пахнущий тайгой, Рэкс спит беспокойно. Его сильные, мускулистые лапы вздрагивают во сне, а широкая грудь высоко вздымается. Рэксу снятся удивительные животные, которых он никогда не видел. А ещё снится Рэксу, при северном ветре, стремительный бег собачьей стаи, самозабвенный азартный бег, когда широкая грудь наполняется лихим ветром воли. Тем радостным ветром, который мчался навстречу его дикому предку, видевшему наяву то, что снится Рэксу, выросшему за глухим забором. Удивительные сны – явь предков – приносит, озорно посвистывая, вольный северный ветер, манящий и дразнящий забытой свободой.
С южным ветром к Рэксу приходит тяжелая, как болезнь, тоска. Южный ветер, медленно ползущий со стороны завода, тащит с собой гнетущий запах едких масел, сернистого дыма и запах железа. Железа холодного, железа горячего, даже – горелого. Но сегодня дует самый неприятный для Рэкса ветер – восточный -- со стороны уралмашевских бараков. От этого ветра Рэкс беспричинно злится. Запахи этого ветра раздражают Рэкса и жесткая шерсть на его загривке встаёт дыбом, а в горле начинает вибрировать хриплое рычание. Ветер со стороны бараков не только мерзко пахнет помойками и отхожими местами большого скопления чужих людей, этот ветер пахнет нищетой и страхом с примесью злобы – запахами чуждыми и ненавистными Хозяину. А понятие «чужой» Рэкс понимает. И, как раб, и, как собака.
Один из чужих людей в возрасте человеческого щенка переярка, пахнущий капустой и голодной злобой, стал останавливаться у ворот коттеджа. Рэкс злился на любопытного подростка, чувства и намерения которого явно не из добрых. Хочется Рэксу проучить нахального щенка подростка, но между ними ворота из толстых прутьев. И двуногий переярок, обнаглев от безнаказанности, однажды принёс в сумке камни и стал бросать их в Рэкса. Он легко уворачивался от камней, но такая игра «в одни ворота» возмутила Рэкса до глубины его собачьей души и он запомнил запах этого человеческого щенка: запах голодной злобы и не свежей капусты. С тех пор Рэкса раздражает запах капусты, напоминающий о злом человеческом щенке.
***
Рэкс не знает про часы, но ход времени в периодичности событий Рэкс понимает и чувствует его и во сне, а поэтому знает, что скоро его чуткие уши услышат сперва далеко, потом всё ближе шум автомобиля Хозяина. Шум автомобильных моторов Рэкс слышит постоянно, но, среди слитного автомобильного гула, Рэкс издалека узнаёт автомобиль Хозяина, как дирижер различает звучание каждого инструмента в оркестре. Шорох падающих снежинок стих. Рэкс просыпается. Открыв глаза, вспоминает, что скоро, звякнув замком на калитке, войдут во двор Хозяин с Хозяйкой. И Рэкс, поглупев от радости, будет, как щенок, прыгать и кататься по снегу, весело лаять и, подпрыгивая, стараться нежно лизнуть лицо Хозяина, который будет отворачиваться, нежно теребя жесткую щетину на собачьем загривке. И, по мере приближения этой встречи, улучшается настроение Рэкса. Ещё немного времени и он, вместе с Хозяином и Хозяйкой, окунётся в тёплую, безмятежную атмосферу Дома, и восхитительный аромат мясного супа заглушит запахи бараков: тухлой капусты и голодной злобы.
Выйдя из тёплой конуры, Рэкс встряхивается, приводя в порядок залежавшиеся упругие мышцы и сладко зевает с подвыванием. Потом бежит в дальний угол двора, чтобы проверить, как там хранится, зарытая в снег, большая мозговая кость, обглоданная до блеска, но всё ещё очень любимая. Убедившись, что кость лежит на месте и пахнет на морозе так же волнительно, Рэкс обретает благодушное настроение, присущее здоровому молодому псу. Сочувственно и снисходительно Рэкс бросает взгляд на круглую голую луну, которая неожиданно выглядывает из-за разлохмаченной тучи. Лысой луне на ветру зябко, она спешит спрятаться в другую тучу. Рэкс хочет гавкнуть на пятнистую луну. Не сердито, а так -- для порядка. Но решает, что это не солидно для сторожевого пса, а потому ещё раз протяжно зевнув, показывает этим своё отношение к луне. А потом тихонько скулит от нетерпения, досадуя на медлительность времени.
Тучи сгущаются, совсем потемнело, закружились снежинки, усилился ветер. И тут чуткие уши Рэкса настораживаются: кто-то идёт!… их много… снег шуршит под полозьями – везут санки… тяжело дышат – спешат… приближаются… возле забора, с обратной стороны от улицы, останавливаются. Рэкс лает. Не зло, но грозно. Авторитетным басом сообщает: «Берегись! Я – тут!» Слышит: двое идут вдоль забора, сворачивают за угол к воротам. Внимание Рэкса раздваивается: двое остаются за забором, там, где кость спрятана. Но тут Рэкс чует запах обидчика, который в него камни кидал! Забыв про кость и про тех, кто остался за забором, Рэкс яростным лаем выплёскивает гнев. А-а-а – вот, где его обидчик! -- у ворот!! С рычанием бросается Рэкс на железные прутья ворот и… получает удар палкой по голове! Второго удара у Толяна не получается: взвыв от ярости, Рэкс хватает палку зубами.
-- Ну и зубки! – удивляется Толян, рассматривая укоротившуюся палку. А Колян в это время материт на чём свет стоит всех подряд: и Рэкса, и якрюк, но особенно – того задохлика, который придумал совмещать несовместимое: якрюк и Рэкса! Все попытки Коляна набросить якрюк на шею Рэкса заканчиваются неудачей: Рэкс ведёт себя не так, как бараны в степях Забайкалья! В отличие от них, Рэкс сам охотится за петлёй, ловит её зубами, треплет во все стороны, дёргает, вырывая якрюк из рук Коляна. После непродолжительной борьбы, побеждают острые зубы Рэкса: от резкого рывка изжеванная петля рвётся. Колян с палкой в руках садится в снег.
Пока Толян с Коляном пытаются заякрючить Рэкса, я и Серёга, приставив к забору доску с набитыми поперёк планками, кладём на забор матрас, во избежание контакта колючей проволоки с нашими юными организмами. На заборе мы сидим, балансируя на ёрзающем матрасе, и как цуцики, дрожим, потому что шинельки под забором оставили. Я дрожу от нервов, точнее -- со страху. Когда Рэкс перегрызает якрюк, я понимаю: наша операция позорно провалилась! Но Серёга, вместо того, чтобы скомандовать: «Амбец, ребя!», -- вдруг ловко прыгает с забора во двор с лихим рефреном из оперы «Кармен»:
-- Тореадор!... вперё-ёд!!... смеле-ей!!!...
Мне не остаётся ничего другого, как следовать за ним! Зацепившись ногой за сползший матрац, я неуклюже обрушиваюсь с верхотуры, крепко прикладываюсь головой об забор, шапка слетает с головы, но мне не до неё: я лихорадочно разгребаю руками глубокий снег, пытаясь отыскать выроненную заточку! И в тот момент, когда к моей мокрой ладони жгуче прилипает железо заточки, лай Рэкса вдруг стихает и во внезапно наступившей тишине, из-за зашторенного окна соседнего коттеджа, звучит… танго!
Утомлённое со-олнце
Нежно с морем проща-алось…

***

Рэкс понял – обманули его! Пока он сражается с палками, которыми его тычут сквозь ворота, там, на дальнем конце двора, где хранится его любимая кость, двое, таких же человеческих щенков, преодолев забор, проникли во святая святых – во двор Хозяина! Один бежит к воротам, но наглее ведёт себя другой, «подзаборный». Ползая на четвереньках, он вынюхивает и роет руками снег именно там, где хранится любимая кость Рэкса!
С яростным рычанием Рэкс в несколько прыжков преодолевает пространство двора, легко уворачивается от бегущего к воротам, кидается на «подзаборного», предвкушая, как сомкнутся его яростно оскаленные зубы на беззащитной тонкой шее наглого двуногого щенка, который подобрался к его любимой кости! И в тот миг, когда со смертоносным оскалом страшных зубов, полцентнера разъяренных мускулов взлетают в прыжке, устремляясь к нежным хрящикам человеческого горла, -- «подзаборный» выхватывает из снега какую-то палочку и испуганно выставляет её перед собой! Плохо был обучен молодой пёс: не знал он о смертельной опасности железа в человеческой руке, поспешил броситься не на руку, а на горло… и дорого обошлась ему эта поспешность!
Боль!!! Жгучая боль впивается в грудь Рэкса под собачье горло, вместе с заточкой. Яростное рычание Рэкса захлёбывается болью и кровью, а клыки Рэкса бесполезно ляскают в нескольких сантиметрах от вожделенного горла «подзаборного». Хрипя, задыхаясь от крови и боли, Рэкс отталкивается задними лапами и через боль, через смерть тянется к ненавистному горлу, чтобы ощутить хруст горловых хрящей. Но удар железной палки подоспевшего Серёги обрушивается на хребет Рэкса, лишая его подвижности. Задние ноги Рэкса беспомощно повисают, не в силах оттолкнуться навстречу боли к горлу «подзаборного». Рэкс хрипло кричит… в крике этом не мольба о пощаде, не страх смерти, а яростная ненависть к торжествующему врагу.
Вторым хрустящим ударом железной палки Серёги раскалывает череп Рэкса, превратив огромный мир его собачьего сознания в яркий взрыв из мириадов ярких звёзд, рассыпающихся искрами сверкающего фейерверка. Тихо гаснут звёзды, но одна из них, звезда Рэкса, остаётся. Разгораясь всё ярче, она призывно, ласково освещает Рэксу прямую, как луч, тропу, по которой бежит Рэкс. Бежит легко и радостно, а прохладный звёздный ветер, напоенный счастьем, наполняет грудь. Так бежал он в счастливых снах о воле! Не чувствуя усталости, бежит на свет яркой, ласково зовущей, голубой звезды… бежит в вечность.
***
Серёга помогает мне подняться. Ноги дрожат, подгибаются. В тишине слышу окончание куплета:
В этот час ты призна-алась,
Что нет любви!
Неужели, прошли секунды?! Машинально поднимаю затоптанную в снег шапку и, забыв вытряхнуть из неё снег, надеваю. От этого в голове проясняется. Но, перед глазами, как наваждение, маячит оскал зубов Рэкса… Серёга тормошит меня, отряхивает от снега. Его ладонь попадают в кровь на моей гимнастёрке…
-- Санька!!! Куда он тебя??!...
-- Вс-се хорош-шо, прек-красная марк-киза, -- кое-как выговариваю я, стараясь казаться шибко жизнерадостным. – В-всё в п-поряде, б-боб-бик сдох! Эт-то не м-моя кровь… -- а зубы клацают, а губы дрожат, мешая говорить. Вспомнив, что
«граф был невозмутим. Мало того, лёгкий румянец проступил на его мертвенно бледном лице»,
я хорохорюсь:
-- П-просто з-задуб-барел… к-колуп-паемся ссс б-блохастым б-боб-биком… а делов н-на к-коп-пейку…
Дальше -- как по нотам. Толян бросает верёвку через забор. Обвязываем Рэкса и – вира помалу! Колян уже на заборе сидит – помогает перевалить тяжеленного Рэкса на ту сторону. С помощью той же верёвки вытаскивает и нас. Завязав Рэкса в клеёнку, кладём на санки, матрац сверху и – полный вперёд! А в морозном воздухе, вместе со снежинками, всё ещё кружится мелодия знойного танго:
Листья падают с клё-ёна,
Значит кончилось ле-ето,
И придёт, вместе с сне-егом,
Опять зима!
Судя по песне, мы это дело за минутки провернули?!!... Уходим не по проторённой дороге, а по занесённому снегом пути, который зовут «Тупик социализма». Это не самый лёгкий путь к баракам, которые зовут «Дырой коммунизма», но, как известно из житейской геометрии: любая кривая короче той прямой, на которой встретится милиционер. Хорошо, что сообразительная Нинка позычила санки с широкими полозьями из детских лыж! Идти по колено в снегу тяжело, за нами остаётся глубокий след, но нас это не колышит: успеть бы добраться до бараков, а там – ищи-свищи среди сотен одинаковых строений, каждое из которых сквозное! Никакой мент, и за ящик тушонки, не будет искать нас в бараках! «Дыра коммунизма» -- не то место, где можно кого-то поймать, а то место, где тебя запросто поймают, ещё и обидят. Зная про эту интересную особенность бараков, лягавые и в светлое время не охотно туда наведываются.
За слепящей пеленой снегопада мы невидимы. А сами различаем дорогу, по округлым сугробам на её сторонах. Снег для меня существительное самого женского рода, -- это что-то мягкое, нежное, чистое, ласковое и… таинственное. Мир, укрытый снегом, светел и нежен, как женщина. А формы снежных наносов пластичны, как совершенные формы женского тела… Ну, и ассоциации! Не от капустной ли диеты?! А Серёга и Колян, не думая ни о чём, впряглись в верёвку и прут санки, как могучие коренники. Только снег летит по сторонам! Я и Толян едва успеваем подталкивать санки сзади огрызками палок. Всё гуще снег, сильнее ветер! И разбойничий посвист вьюги доносит из памяти предков бесшабашную песню:
Ляг дороженька удалая
Через весь-то белый свет!
Ты завейся вьюга шалая,
Замети за нами след!
Дует ветер, вьюжит вьюга и муза лихого русского разбоя, -- заметает след за нами!
***
Увидев Нинку, я понимаю образность языка Толяна, передавшего не внешнюю, а внутреннюю сущность Нинки словами: «Девка -- сила! Вырви глаз!». Крановщица стотонного крана из кузнечного цеха Нинка -- худенькая черноглазая девчёнка, бойкая восьмикласница со смешными косичками. Но! Не успел я удивиться несоответствию Нинки со сложившимся в моём воображении образом, как оказываюсь в полном её подчинении. Впрочем, как и все мы. Даже строптивый Серёга тут же покорён и приручён. Не пикнув, не пукнув и ухом не моргнув! Сила Нинки была внутри неё!
Уверенно берёт Нинка бразды правления в свои ручки, исцарапанные, обожженные, мозолистые, но, тем не менее, такие нежные и миниатюрные, с такими трогательно тоненькими пальчиками! И нет вождей и королей! Воцаряется беспрекословный матриархат, -- самый справедливый и разумный общественный строй, который сумело создать человечество. Нинка – наш матриарх: богиня и прачка, кухарка и королева! Одна минутка и моя выстиранная гимнастёрка, покорно свесив рукава, висит на верёвке! Наперебой мы ловим каждое слово Нинки и спешим выполнить каждое её желание. Стоило ей посетовать, что дровишки сыроваты, как Толян с Коляном смотались к «милке», где под надзором ментов уцелел последний, в районе УЗТМ, деревянный штакетник. Теперь-то – сухих дров вдоволь!
Пышет жаром раскалённая печка. В тесной комнатушке суетятся пятеро возбуждённых людей. Сохнет гимнастёрка и свежеотмытый от крови пол. Жарко, влажно, душно. А единственное окошечко не только закрыто, а ещё и завешено одеялом: будто бы дома никого нет. Погасив керосиновую лампу, мы, сторожко прислушиваясь, время от времени распахиваем окно. Это помогает не на долго. Но Нинка «свой парень», без жеманства, и вскоре мы, раздевшись до трусов, едим, обливаясь пОтом! Мы едим! Едим!! ЕДИМ!!! Едим мя-ясо… «Это тяжкая работа, морда лоснится от пота!», -- писал про поедание мяса тонко чувствовавший за это дело поэт. Небось, написал так смачно потому, что ему мясо долго не давали? Для нас этот стих – в самый цвет! -- тем более, едим мы не заурядную говядину, а добытое на охоте самое вкусное и полезное в мире мясо – мясо собаки!
Нет ни календарей, ни двадцатого века! В уюте кроманьонской пещерки, укрывшей нас от пронырливых духов, мы, дикое племя охотников, урча и чавкая, пируем после удачной охоты. Нет ни вилок, ни тарелок – только ведерная кастрюля, по размерам аппетита, и руки, засаленные по локоть! И есть одно правило благородного этикета: жрать! Жрать!! ЖРАТЬ!!! как можно больше! ещё! Ещё!! ЕЩЁ!!! Кружится голова от хмельной сытости! Какое счастье -- быть кроманьонцем и служить прекраснейшему божеству – Женщине! А Нинка варит, жарит, сало топит, по баночкам разливает. У её младшей сестрёнки чахотка и средняя стала покашливать… но верим мы -- спасёт их собачье сало! Это – не порошки стрептоцидовые, не заокеанский химический лярд!
Чудо – как хороша Нинка в лёгком халатике, раскрасневшаяся от печного жара! Все мы стараемся Нинке понравиться, а Серёга, понатуре, ей нравится. И чувствую я ревнивую зависть, хотя понимаю, -- не мне равняться с Серёгой. Когда гибкий, стройный Серёга шуровал в печке, я подумал: как повезло бы кроманьонскому племени в котором родился бы Серёга! Предприимчивый, стремительный, безрассудно храбрый, везучий и с мгновенной реакцией: сперва действует, потом – думает. И удивительно: действует удачно! Не прыгни Серёга во двор, -- был бы унылый тухляк: изругав друг друга, а больше всего, конечно, меня, приплелись бы в общагу, не солоно хлебавши, как всегда, голодные, ещё и усталые!
После маленькой передышки поедание Рэкса возобновляется. Теперь мы насыщаемся многоступенчато. Сперва выбираем самые вкусные кусочки варёного мяса, потом едим подоспевшее жареное мясо и, уже обалдевая от сытости, в завершение трапезы, зажариваем умопомрачительно вкусные шашлычки на вязальных спицах, макая их в топлёный жир. Только это способно пробудить безнадёжно засыпающий аппетит!
А во время трапезы у нас, как в лучших домах палеолита: кроме урчания и благородного чавканья – ни звука! Кроманьонское камильфо! Процесс еды настолько увлекателен, что никому не приходит в голову отвлекаться от него ради пустопорожней болтовни. Я понимаю и извиняю тех, кто, не теряя времени, громко разговаривает на концерте, пока тенор выводит сложные рулады. Но меня искренне возмущают моральные уроды, болтающие за обеденным столом! Несчастные!! Они не представляют, насколько обделены они природой и воспитанием, лишившими их величайшего блаженства: испытывать ни с чем не сравнимое наслаждение от возможности есть вдохновенно и самоуглублённо! Есть, есть и ещё, ещё! -- наполняя рот и желудок вкусной едой! Есть, не опасаясь того, что это приятнейшее занятие прервётся потому, что еда закончится!
Какое же это блаженство: есть много и вкусно, есть до отпада, а потом, задумчиво урча, медленно переваривать в себе всё съеденное, плотоядно воскрешая в памяти вкус и запах каждого кусочка! Ничто, никогда не сравнится с блаженством вдохновенного погружения в процесс еды! Грациозные танцы и дивная музыка могут разнообразить и дополнить еду, но не заменить её! Удовольствие насыщения заложено природой в самом древнем и стойком инстинкте. Соперником ему может быть только процесс размножения, то бишь – любовь. И хотя этому глупому, пошлому инстинктику посвящено множество произведений искусства, а благородной и мудрой еде только «Поваренная книга», но далековато инстинкту размножения до инстинкта питания! Посмотрел бы я, как полез бы Ромео, чтобы размножаться, на балкон к Джульетте после регулярного питания тухлой капустой в гомеопатических дозах! Глупы и неправдоподобны зажравшиеся герои Шекспира! Ни-хре-на-шеньки не понимал этот пижон за жизнь! Тянуло Шекспира на секс и мокруху, но недоступно было ему понимание истинно благородной страсти человеческой: нет у него ни строчки о красивой жрачке!
Поэтому так неприятны люди, болтающие о чём попало во время удовлетворения двух Великих Инстинктов: во время процессов еды и размножения. Эти два серьёзные в мире занятия требуют от человека наибольшей сосредоточенности и внимания к тому, чем занимается «гомо эректус» при жрачке и эрекции. Вот, когда наступает полный отпад и удовлетворение, -- вот тогда минуты отдыха может скрасить спокойная беседа из бездумных фразочек не перенапрягающих интеллект, всё ещё оглушенный праздником плоти. Нормальный «гомо сапиенс» на голодный желудок думать не может… а на сытый – не хочет!
Человечество зажралось. Обилие еды в нормальном цивилизованном мире принизило Первый Великий инстинкт – инстинкт питания, опоэтизировав пошлый инстинкт размножения или, по бытовухе, -- «траханье». Но первая же военная голодовочка, просто, недоедание, сразу всё расставили по местам. И мы, пятнадцатилетние ремеслушники, не отягощенные чрезмерной образованностью, усекли величие инстинкта питания, без удовлетворения которого инстинкт размножения чахнет, либо принимает извращённо платоническую форму любования сугробами. И хотя не изучали мы правила хорошего тона краманьонцев, но заговорили мы, по этикету палеолита, только после отпада от трапезы.
-- Люблю повеселиться, особенно – пожрать…
-- Чо-то, ребя, понимашш, обратно жарковато… растворить бы окошечко?
-- Нишкни… береженого Бог бережет.
-- А не береженого конвой стережет… Фактура!
-- Терпи. Лучше маленький Ташкент, чем большая Колыма.
-- Ешь – потей, работай – мёрзни! -- народная мудрость.
-- Народ дурное не посоветует: лучше переест, чем недоспит.
-- Вышли мы все из народа…
-- По нужде вышли, а не погулять… а как обратно в народ зайти? – позабы-ыли, ёшь твою мать!
Неизвестно, сколько бы ещё продолжалась такая салонная беседа, не утруждающая сообразиловку, если б Серёгу не потащило по конкретной философии:
-- …а если бы кончали Рэкса якрюком повязаного, как Санька придумал, -- фиг был бы он таким вкусным… Фактура! Вроде барашка… Современные охотнички, -- умора! – и на зайца с ружьём ходят! Позорники!! А тут – честное сафари! Только один ход в охоте я не усек: почему Рэкс в Саньку был такой влюблённый? Я же, я -- на пути у него стоял! А он мимо профинтилил… и чем я ему не поглянулся? А-а! Санька без шапки стоял на карачках под забором! – неужто собаки на красное бросаются? Как бык на красный плащ тореадора!…
-- Теперь-то и я секу, пошто ты Саньку для страховки выбрал! – хохмит Колян и все лениво хихикают, чтобы не побеспокоить процесс пищеварения. А я слушаю приколы насчёт моей неординарной масти, да ещё при Нинке, и закипаю от ревности и раздражения на легкомыслие Серёги.
-- Тоже мне – тореро, кабальеро! – ворчу я сердито. – А ежели бы я не наколол Рэкса?! Кто бы из нас троих был вкусней!?? Вон -- шкура – броня! В такой шкуре – как в танке! А хребёт и башку этот сукин сын фиг подставит – шустрый! А почему бобик сиганул на меня? – это только Рэкс сказал бы… уж тут-то – собачья пси-хо-логия! – это не хухры-мухры, а наука!
-- Где уж нам уж, ремеслухе, до психической науки! – сердито перебивает Колян, вспомнив про якрюк: -- Где уж... -- Но Нинка тормозит перепалку, передразнивая Коляна скороговорочкой:
-- Где уж нам уж выйти взамуж, я уж вам уж так уж дам уж…
Все осторожно смеются, с учётом перегрузки желудков. И я – тоже. Трудно сердится, когда кормозаправники наполнены под завязку. Если бы владыки мира, не морили себя диетами, а жрали до отрыжки – в мире всегда царили бы мир и покой!
Выпав из восторгов чревоугодия, мы приступаем к дележу того, что осталось. С общего согласия кости, потроха и часть мяса отдаём Толяну и Коляну, на супы для их младших братиков, часть мяса и жир оставляем Нинке для её сестрёнок, потому как этих шмакадявок, заморённых «научным распределением», спасти может только целебное собачье мясо и жир. Ничто другое не поможет и спасёт девчёнок только этот пёс, откормленный украденным у нас мясом! Прав был честный вор марксист Валет: «Честное воровство – не преступление, а перераспределение общественного продукта, украденного богатыми жлобами у людей благородных, честных, а потому бедных».
Любое богатство – это вопиющая несправедливость, ибо оно подло наворовано у бедняков. Прибавочная стоимость – вот, самое подлое воровство! Так сказал не только Маркс, но и в Новом Завете брат Христа – Иаков, проклиная богачей:
«плата, удержанная вами у работников, пожавших поля ваши, вопиет» (Иак.5:4).
И прав Иисус Христос, говоривший ещё до Карла Маркса, что богатство само по себе безнравственно, а поэтому должно быть отобрано у богатых и роздано беднякам.
«Приобретайте себе друзей богатством неправедным»! (Лк.16:9) –
призывал Иисус Христос в притче о «Неверном управляющем», который раздавал богатство своего хозяина. Раздавайте друзьям всё, что отнимите или украдёте у богачей! Чтобы неправедное богатство послужило не ожиревшим панасюкам, а голодным детям, болеющим чахоткой, потому что это панасюки, богатея, обкрадывают детей, загоняя их в чахотку!
Проводят в жизнь законы Иисуса Христа не подлые и лживые попы, а благородные и честные Ермаки и Робин Гуды, Стеньки Разины и Эрики Рыжие, которые приводят эти законы к общему знаменателю с ленинскими словами: «Экспроприируй экспроприированное!» Потому-то, как сказано в Новом Завете, первым человеком, который пошел в рай вместе с Христом, был не вонючий святоша, в нестиранных кальсонах, а благородный урка -- кит мокрого гранта, -- бравший богачей за храп!
«И сказал ему (разбойнику) Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю» (Лк.23:43).
Ибо нет дела почётнее и богоугоднее, чем очищать мир от богатых! И все мы: Колян, Толян, Серёга, Нинка и я, -- как и подобает людям, сделавшим рисковую, но полезную для честных людей работу, испытываем чувство гордости от того, что справедливо «перераспределили общественный продукт» -- Рэкса, зажравшегося нашим мясом. И плевать, как смотрит на это юриспруденция, которая по холуйски служит начальству и богачам, защищая негодяев от возмездия. Мы, ремеслуха, в этом разобрались, в отличие от наивного Отца Фернана, говорившего будущему Графу Монте-Кристо:
«Пути правосудия темны и загадочны, в них трудно разобраться»…
Это французикам, замороченным дурным гуманизмом, трудно. А в России – запросто! Мои исторические предки, казаки, без заморочек разбирались с правосудием! Весело развешивали на крюках живьём, как свиней, туши подлых лихоимцев -- царских судей! И костерок под пятками разводили, чтобы не скучно им было висеть. А те, даже, приплясывали…
А с Рэксом у меня честный рассчёт: он моё мясо сожрал, а я его мясо съел! Значит, -- квиты!
Конец репортажа 21.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 7
© 02.11.2018 Александр Войлошников
Свидетельство о публикации: izba-2018-2403682

Метки: Великая Отечественная, История, Войлошников, Пятая печать,
Рубрика произведения: Проза -> Роман











1