Цикорий


Цикорий
Милой Алине
       Треск. Треск. Треск. Совсем негромко. А всё же. Бывает так, што треска нет, а он кажется. Волнительно ли - когда кажется? Мы про это не знаем. Мы ведь не эти. Предположу лишь. Ах, как губительно, когда знаешь, што кажется, но оно всё равно кажется и кажется, без видимого конца. Когда явь теряет свою фотографическую точность и зыблется перед мешковатыми глазницами, округляя квадратное и выпрямляя круглое, более кругля менее круглое, и менее острое затачивая в блеск. Многие вопросы, как нетактичные, так и неуместные могут возникнуть в горячечной голове, в середине рассудка, в середине середины, промеж мельчайшей частицы разума, - самого, предположим, человечнейшего из человеков; многие сомнения могут очервить яблоко чьей-то сознанки.
Но не будем о них, об этих. Сегодня Себастьяна Себастьяновича интересовало, напротив, многое интересное, полезное по свойствам и могущее пригодится самому внимательному обывателю, самому искушенному едоку и добытчику. 
       - Вот ответь, - несколько дребезжа от волнения обращался он к собеседнику. - А зачем ты говоришь натрий хлор? Натрий хлор натрий хлор. Это же просто соль. Обычная соль.
       Треск. Уют.
       - Э-э, дядя, не угадал. Обычная соль - она вооона де, на верху на самом. Там вопше всё обычное. Самое удивительное - вот тут - здесь. А тут вот - натрий хлор. И хватит о том.
       Пахнет деревом, клопами, цикорием, старостью.
       Они сидели на чердаке дома Себастьяна Себастьяновича, двухэтажной рухляди, рубленной по-старинному, из бревен, в старинные времена. Гражданин, рассуждающий о соли, приходился хозяину дома кем-то вроде кого-то, и Себастьян Себастьянович сейчас боялся себе признаться, што никак не может вспомнить его имени, отчества, отечества, возраста и чего-то еще, несмотря на многолетнее знакомство и частый совместный досуг. Бывает же ж.
       - Нет, ты погоди. Но ведь этот натрий его хлор - это ж как символ соли. Ну, ты понял. Соль, которая натрий хлор - это символ вон той, обычной соли. Ну ведь так? Так?
       - Ну так, положим. - неохотно согласился кое-кто после краткой паузы.
       - Ну так зачем тогда, скажи, я буду трахать свой язык с этим натрий хлором, когда я могу во всяких случаях говорить просто соль? А кому разницу пояснить надо будет - так я и поясню! А? Ну скажи.
       - А пояснишь-то разницу эту? Ой ли. Разогнался, гляди. Этому ты пояснишь, а этому не пояснишь, а про этого подумаешь ещё... Пупок-то не развяжется пояснять?
       Гость явно желал раззадорить Себастьяна Себастьяновича. От него пахло тонкой немолодой  улыбкой. Себастьян Себастьянович насторожился, попрекая себя за этот дурацкий разговор, из которого так хотелось выбраться.
       - Пупок мой узлом крепчайшим завязан. - нахмурился он, - Самым морским. Как будто от того што ты говоришь натрий хлор, всё понятней становится. Запутываешь только. Ведь все равно ж объяснять надо. А так - человек, положим, и поймет про себя где какая соль... Не все… ну их... дураки. 
        Треск. Треск. Ксерт. Ксерт. Как будто небо визжит и превращается в пасть, которая низвергается в предчувствии скорого лакомства в виде вечно несчастного червя земли. Как странно иногда читать слова наоборот. Какие причудливые смыслы встают из своих, казалось бы, могил. Што-то есть в этом страшное, дьявольское. 
       Трещит деревко-то внизу, потрескивает, поксертивает. 
       В неуверенном предчувствии победы Себастьян Себастьянович сощурил придурковатое лицо, стараясь придать ему наглую небрежность и вязкость. 
       - Так ты же ведь натрий хлор говоришь не для людей. - неожиданно парировал кто. 
       - Как не для людей? А для кого ж тогда? - искренне удивился Себастьян Себастьянович.
       - А для себя. Для себя, холуя. Настоящая соль - она всегда самая што ни на есть обычная. А штобы понять обычное, нужно чрез тайну перешагнуть. А тайна - в том што долго и необычно. Вот я и говорю натрий хлор. Штоб язык спотыкался все время, штоб учился понимать лживую натрийхлорную соль. Штоб человеку обычное было проще понять, когда время придет.
       - Но ведь ты-то понял - где обычное, а где необычное. Какое ещё время. Зачем язык и дальше утруждать? Все равно ведь ты понял. 
       - Может, и понял. - кое-кто, задумавшись, медлил. - А может, и нет.  Я понял только што есть настоящее и  обычное, а есть лживое и необычное, но очень похожее на то, на обычное. Но разницу между тем и тем я не всегда вижу. Так вот. Натрий хлор - это как бы и есть разница между настоящим обычным и лживым необычным. Возмущение языка. Бунт. Как горный хребет. По нему видно, где заканчивается одна территория и начинается другая. Это - мой компас. Индикатор. Понял, ****а?
       Последнее слово ворвалось в сердце Себастьяна Себастьяновича ирреальным ужасом. Треск. Мне показалось просто, успокоил он себя, он не мог так сказать. В конце концов, это нелепо. А как грубо. Не мог. Понял, ****а? Што за день..
       На малюсеньком круглом столике, стоящем между беседующими, находились две кружки. Цикорий. Тошнотворный желудевый запах. Этот запах, вьющийся из кружек во все стороны, именно сейчас показался Себастьяну Себастьяновичу слишком навязчивым, особенно тревожным. Особенно. Слишком. Все происходящее сейчас казалось ему особенным. Неуловимо особенным. Он чувствовал, што не слишком добротно усвоил последние словеса кого-то, плыл в понятиях чего-то, терял нить. Чью-то. Обыыыычное.... Необыыыычное... Шипел цикорий, шептал. Вообще, если человек, предположу, совсем любой человек (окромя крайних безумцев), находясь (допустим) хоть в комнате какой-то, видит ёмкость с жидкостью, - то первым же делом смотрит в аккурат туда, и чем бы он после ни занимался, мучим ли он жаждой или не мучим, и всё же нет-нет, а бессознательно будет наблюдать за жидкостью, даже если она вовсе неподвижна и ничем не раздражает его рецепторы. Может быть, правда - што предки человека когда-то вышли из воды, и теперь этот скрытый рефлекс - наблюдения за водой - один из немногих оставшихся осколков нашей древней памяти. Можно ли выйти одновременно из воды и из огня? 
   - Понял. Нет, не понял. - Себастьян Себастьянович оторвал глаза от своей кружки. - Если ты в уме знаешь где какая соль, если ты уже знаешь, то зачем тогда продолжать мучать язык? Это, батенька, лишнее. Не пойму все равно.
       - Язык - это такая же часть ума, как палец - часть руки. Вот тебе пример. Кстати, палец и рука - это тоже часть ума. Отними у тебя палец - и твой ум станет уже другим. Ну так вот. Возьмем, допустим, для сравнения боксера. Боксеру, штоб стать чемпионом, нужно долго и упорно тренироваться, испытывать определенные части своего ума - реакцию, силу легких, мышцы рук-ног и проч. и проч.. Но. Уже став чемпионом, победив всех, кого нужно было, он и дальше вынужден тренироваться, а иначе мышцы его будут слабеть без нагрузки, и все прочее, што принесло ему успех, будет стремиться к упадку. Он должен все время быть в форме, а иначе его труды пропадут даром; придет новый боксер, и попытается отвоевать его титул. Так и здесь.
       Голос кого-то звучал теперь мягко и неторопливо, и это особенно раздражало Себастьяна Себастьяновича. Раздражало его еще и то, что нить этого дурацкого разговора все время ускользала от него, в то время как кто-то плавал рыбой в воде в своих же терминах и аналогиях. Вот ведь пижон, думал себе в нос Себастьян Себастьянович, потея. На чердаке становилось жарко, душно, и эта беседа обернулась для него новыми ощущениями; она была не то што бы ненужной и бессмысленной, а просто не к месту и не вовремя. Но Себастьян Себастьянович продолжал, с аффектацией азарта:
       - Да но ведь этот титул чи шо он уже заработал. Так ведь? Значит, задачу свою выполнил. Выполнил? А тренируйся не тренируйся, - вечно ж он не сможет чемпионом быть. Зато в истории точно останется. Вот в этом его смысл. Ему нужна была вершина, и он прибёг туда. Какая разница што дальше. Это уже другой разговор.
       - Построить дом и не расширить его, не обустроить его? Ежли человек тщеславен, то он будет ухватываться за свою славу. Так просто не отпустит. Дело ведь не в титуле вовсе, а в самой по себе славе. Так же для меня. Моё понимание соли есть моя слава, если угодно. И это понимание требует постоянной тренировки, а иначе оно прекратит быть пониманием, а превратится, ну, скажем, э-э... в мою память о понимании. А это не одно и то же.
       - Ты всё какие-то сравнения приводишь. Голова кругом. А ежли он не тщеславен, боксер твой? А ежли, а ежли, а ежли. А вот, батенька, не думали ль вы, што сравнение.. э-э.. как иё.. аналогия, - не всегда к месту? Может, у твоего боксера другое правило в голове, может, твоя соль, хоть такая хоть такая, вообще ни при чём тут. Ты говоришь: соль всякая, потом - боксер... Если всё со всем сравнивать, то получится, што вода при охлаждении сжимается, как и все другие вещи, а оно ведь не так. Она, напротив, расширяется. Она - исключение. Да. Может, тебе известно именно исключение из правила, а само правило - это боксёр, который сделал што мог, и отошёл после в тень, на всех плюя. 
        К запаху цикория приплелось еще чего-то, тоже сладкое, но с более пряным оттенком. Смолистое, щекочущее. Треск, трск. 
Себастьян Себастьянович и кое-кто синхронно пошуршали носами. Капелька пота выпросталась из-под брови кого-то. Себастьян Себастьянович Себастьян Себастьянович Себастьян Себастьянович взял свою кружку липкой рукой, отпил, поморщился. А кто, тем временем, подставив руку под подбородок и расстегнув верхнюю пуговицу на рубашке, извещал:
       - Разве плохо быть исключением?
       Я, милый вы мой, полагаю, што понять правило можно только находясь вне правила. Орёл не увидит добычу на земле, пока сам не станет отличным от земли, пока не воспарит в небесный обычный потолок. Гениальный музыкант - всегда новатор. Хочешь увидеть в коте хищника, его истинную сущность - погладь его против шерсти. Хочешь добиться любви от женщины - не обращай на неё внимания (старинная полуистина). И так далее, и так далее, еи так дале, ее и так дал, лее и так да, але еи такд, далее и так. Ебучая гармошка. Боги давят на меха, а мы - воздух внутри них, они давят, а мы в виде музыки свистим в никуда. Мы - музыка чьей-то пьяной воли. Моя задача - узнать почему наша музыка кажется мне иногда фальшивой. Это мы фальшивы? или боги? или я один фальшив? Откуда чувство фальшивости.
       "Господи, мне опять кажется. Треск. Треск, - жарким цикориевым по′том думал Себастьян Себастьянович. - Што он такое говорит. Нужно успокоиться. Боже, как же ж жарко... Ж-ж-ж-ж
       Огромная, судя по громкости полёта, невидимая муха трепыхалась на чердаке тоже, выстукивала ритм по окошку иногда, аранжировала весь разговор. Ей, видимо, было што сказать. Она смеялась жужжа. Она хохотала биясь. 
       - Я... я не понимаю вас. - пролепетал Себастьян Себастьянович перейдя почему-то на твердое вы. В глазах вдруг заслезилось. Ксерт. Вот ты какой, ксерт, подумалось.
       - Фу, как жарко. Не замечаете? - кто-то безукоризненно быстро поднял свою кружку с цикорием, хлебнул, поставил так же неестественно быстро. Кадык тренькнул, муха стукнулась. Ж-ж-ж-ж, пошутила. 
       Себастьян Себастьянович облизнул губу.
       - Да. Жарко. Прямо, душно. Как ты думаешь, есть ли в этой жаре соль? Или нет. Кака′я соль в этой жаре? И в этом чердаке. 
       - Я думаю, этот чердак способен стать обычной солью. Смею предположить, што так оно и будет. - с малой горчинкой усмехнулся кто. Замолчал, слушал муху. 
        Опять туман какой-то. Што он хочет сказать, лениво ёкнуло у сына. У какого сына? У сына Себастьяна. Меж тем, воздух вкруг стола и вкруг всюду, действительно, стал плотнее, туманней. Стал слаще. Чуть щипало в носу. В глазах. Треск. Нет, уже ксерт. Вправду, пол как будто стал посипывать. Треск и ксерт шли бок о бок, торопились наверх. Они несли соль, это было ясно внуку Ксенофонта (ах, вот как, ну зачем эти подробности! Воистину - натрий хлор), но ту ли они соль несли, а если ту, то каково оно - знать не только необычную соль оболгавшую мою несчастную жисть, но и ту, которую незачем называть натрий хлором, и вообще незачем называть хоть как-то, с вдохновением подумал Себастьян. Ну Себастьянович, Себастьянович! 
       Видимо, он произнёс это вслух, потому што кто незамедлительно отреагировал. Повторил этот быстрый трюк с кружкой.
       - Не волнуйтесь. Здесь и сейчас уже почти ничего не осталось необычного.
       - Думаете - да? - только и сумел просипеть тот в ответ.
        - ****а. - хмыкнул кто кашлянув.
       Мне всё кажется. Ах, почему! - всплакнул хныча ненастоящий хозяин дома в сердце чужом. Себастьян, бедняжка! 
       Кое-кто внимательно посмотрел на Себастьяна. Себастьяновича. Разразился гримасой смешливой.
       - Не находите? Как же забавно всё устроено, право! Дом горит, а цикорий стынет.
       Смеялся. Кашлял и смеялся. Поперхом смеялся. Мухою жужжал.
       Себастьян Себастьянович тоже покашлял, но быстро приморился. Задремал, унялся. Он начинал понимать обычное. 
Треск и ксерт. Слуги огня ворвались на чердак, запечатлившись в тюрьме мушиных безумных глаз - слепящим узором истинной соли. 
       Цикорий в кружке улыбнулся приятной нежной пенкой.

2018





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 11
© 02.11.2018 Руслан Измайлов
Свидетельство о публикации: izba-2018-2403493

Метки: Цикорий, треск и ксерт, слуги огня, соль, обычное и необычное,
Рубрика произведения: Проза -> Антиутопия











1