XXII. Каландар


Сифа всегда занимал вопрос о значении кратких и преходящих явлений: имеют ли они смысл и как должны соотноситься с вечным и неизменным. Он точно знал, что ответ неизбежно будет обусловлен эффектом наблюдателя, поэтому считал такой вопрос предметом неформальным, частным, обращаться с которым не совсем уместно. Что, допустим, мог сообщить ему Масуф, привыкший рассматривать эту проблему не в обычном человеческом измерении, а во вселенском, глобальном масштабе? Разве он мог придавать категориям времени ту же роль, к которой так привыкли люди, стеснённые недолговечностью своего пребывания на земле? Масуф, получивший от старого жреца способность преодолевать бренность тварного бытия, больше интересовался материями, тяготеющими к абсолюту, и почти не принимал в расчёт эфемерных вещей, столь значимых для обыденной человеческой жизни. Будь Сиф наделён возможностью так же легко и свободно обращаться с прошлым и будущим, он тоже бы отдавал предпочтение отвлечённым от дольнего мира идеям и не воспринимал бы время столь предметно и осязаемо.
Но он не обладал таким завидным талантом, и время неудержимо влекло его за собой, запрещая останавливаться или поворачивать назад.
Иногда, правда, Сифу казалось, что на циферблате часов, бесстрастно отмеряющих мгновения его жизни, стрелки можно переставлять по своему усмотрению, дивным образом возвращаясь к минувшему, к ушедшим кратким и преходящим событиям, которые на изумление оказывались отчего-то очень большими и важными. При этом его словно подхватывало мощной чувственной волной, и он физически ощущал присутствие тех, кого покинул в далёком «вчера», касался оставленных в прошлом предметов и жмурился от отсиявшего света, который по-прежнему падал ему в лицо.
А иногда он видел то, что представлялось ему неслучившимся, либо то, что было основательно забыто. Он наблюдал покинутые города, где в глиняных нишах ещё теплились сосуды в непогашенных очагах, восходил по лестничным маршам в тёмные залы неведомых подземелий, смотрел через навершие диковинного жезла движущиеся картинки, способные поспорить с его фантазией по красочности и полноте изображений... Нередко этим внезапным грёзам находилось не только место, но и рациональные объяснения, переводящие их в иной, вполне фактический статус. А случалось и наоборот: его память не желала брать на хранение вполне достоверные впечатления, и они вскоре терялись среди нагромождений событий, как подлинных, так и мнимых.
«Сиф, выдумщик, призрака суетный искатель! Опять тебе вздумалось сумасбродить? Смотри вперёд, не нужно оглядываться назад или смотреть вбок: разве так возможно правильно прочитать горизонт и точно различить стороны света?»
Но Сиф упрямо косился на какие-нибудь чУдные безделушки, вроде бесхозных игральных костей или неподъёмного серебряного кубка, либо просто смотрел в тёмную неспокойную воду, которая невесть почему плескалась прямо у его ног.
Действительно, а откуда проистекала эта чёрная нервная зыбь, какие узелки памяти решили вдруг распутаться и так живо напомнить о себе, и какой такой грёзе позволило раскрыться воображение, вобрав в неё всю свою фантазийную мощь? И почему вместе с ней трепетала и волновалась его душа, точно была у неё какая-то необъяснимая связь с этой непроницаемой бездной, в которой воду было сложно отличить от крепко заваренного кофе.
Сиф неловко наклонялся над водной поверхностью, чуть ли не касаясь её зыбкой ряби, но вода ничего не отражала, ни его лица, ни высокого неба, словно вокруг неё ничего не было.
Она, наверное, жила в каком-то своём, особом времени, в котором не существовало памяти и где не действовали привычные физические законы. Где наслаивающиеся друг на друга водные чешуйки могли сплетаться в причудливые внезапные знаки, которые, выстраиваясь, образовывали странные длинные письмена. Очевидно эти летучие тексты стремительно набегали на невидимый берег, поскольку повсюду стоял глухой неразборчивый шум, очень похожий на медленный, сбивчивый речитатив.
Из бесконечной летописи и непрерывного монолога воды, Сифу невозможно было понять, откуда она и отчего столь значим её непонятный язык, почему бестолковый прибой так тревожит душу и притягивает взгляд чёрная неизмеримая водная глубь. Но Сиф мог поручиться, что тёмная вода, две шестёрки, выпадающие по десять раз кряду, кубок с помутневшим рельефом на пухлых боках, бесконечные лестницы, окутанные мраком подземелья и прочие странности – есть что-то с ним сопряжённое, родственное его чувственному строю и близкое его образу мыслить.
Всё это было само по себе странно и удивительно, однако Сифа больше впечатляло, когда сторонняя неколебимая сила властно касалась его событийных стрелок и переставляла их по своему произволу. Следуя чуждой требе, Сиф останавливался там, где бы он никогда не оказался по собственной воле или случайному попустительству забывчивой памяти. Он ощущал прикосновения незнаемого всем своим существом, улавливая такие необъяснимые возмущения и вибрации, что терял всякое представление о подлинности происходящего. Его зрение и слух чутко припадали к ожившим воспоминаниям, которые хранили все цвета, все образы и настроения минувшего. Воздействие этой силы заставляло Сифа возвращать из своего прошлого оставленные надежды и прежние мечты, либо напротив, отказаться от того, что владело им в настоящем. За долю секунды он мог прожить в себе короткую, но наполненную жизнь. Сиф искренне полагал, что этой метаморфозе он обязан самому Мирозданию, хотя и подозревал его в ветрености и непостоянстве, выражающемся в преходящей природе его законов. Возможно, это непостоянство проистекало непосредственно из свойств времени или по иным причинам, понять которые не представлялось возможным. Однако Сиф не сомневался, что если переменить масштаб, то и с обществом в целом могли происходить такие же метаморфозы. И именно благодаря им, устоявшиеся формы социального бытия видоизменялись настолько, что обескураженные люди не переставали удивляться случившимся переменам. И лучшим доказательством тому – ниспослание в мир предстоящих, меняющих смыслы и реализующих необходимости, лежащие за пределами человеческой воли и человеческого разумения.
Именно об этом размышлял Масуф, перемещаясь по оставленной Темноликим дорожке времени. Впереди, в самом конце, на горячем коне возвышался над многочисленным войском и покорным миром последний предстоящий Абессабата – Чернобородый. А вверху слепящей гирляндой свисали низкие звёзды, перекрывая своим сиянием свет едва различимой звезды Трагор. Масуф не ожидал от Чернобородого торжественной встречи, но множащиеся цепочки солдат, выстроившиеся по краям временнОй дорожки, молча приветствовали юношу, высоко подняв копья и устремив на него свои мёртвые лица. Воздух имел острый запах озона, а вдалеке у самого края земли прижимались к горизонту малиновые облака, предвещая на завтра ветреный и непогожий день. Масуф даже чувствовал шквалистые порывы грядущего ветра, и это было особенно странно, поскольку всё вокруг было опутано зловещими путами вселенской тишины. Неведомая, неколебимая сила захватила всё его существо, заставив на время позабыть и самого себя, и свои искания, и переосмысленные дары предстоящих.
«Нуби, Нуби», – позвал он кого-то, но забытое имя так и не нарушило царящей тишины, оставшись глубоко внутри, где-то между вдохом и выдохом, в тесном пространстве между памятью и беспамятством.
Но на беззвучный призыв отозвалось то самочинное и изменчивое, к тайнам которого Масуф стремился быть причастным и по чьим законам хотел выстраивать жизнь.
«Ты всё время искал истину, и надо отдать тебе должное – настойчиво добивался своего.
Всякий раз, когда одна истина противоречила другой, тебе ловко удавалось их примирять, точно менялась не сама природа вещей, а только твоё понимание их природы. Людям вообще свойственно предпринимать попытки понять непостижимое и пробовать сводить несоединимое. Они привыкли считать время свидетелем собственных изменений, совсем не замечая, что изменяется-то само время, и его суть вовсе не в формальной фиксации ваших событий. Разве вам известно, что время имеет собственное целеполагание, суть которого отбор и преображение? Как мы видим здесь заблуждаются даже те, кто с помощью этого нелепого выскочки-жреца научился использовать неочевидную субъектность времени. А таким особенно полезно постичь истины последнего предстоящего, который способен научить небрежащих верно отличать преходящее от вечного.
Впрочем, абсолютно всё, облечённое в плоть, подвержено изменениям. Мы тоже меняемся, и как знать, может начало нашего откровения уже успело приобрести иные смыслы?»
«И верно, – подумал Масуф, – стоит только чему-нибудь утвердиться в сердце или окружающем тебя мире, как его уже теснит другое, смело и напористо самопровозглашаясь на отвоёванных территориях. И спешит неизвестно куда и зачем обособившееся в независимую сущность время, никого не привечая всерьёз и ничему не отдавая никаких предпочтений. Лица, поступки, богатство, славу – возносит время на своей непослушной волне, чтобы вскоре бросить всё это в беспамятную пучину, чреватую новым игривым гребнем своенравной стихии, с новыми правилами, ценностями и именами».
Масуф живо представил себе тёмную беспокойную воду с мелкой чешуйчатой рябью, которая обступила его со всех сторон. Юноша послушно наклонил лицо к воображаемой воде и не увидел в ней не только собственного лица, но и множества звёзд, висящих так низко, что вполне можно было бы дотянуться до них руками.
Тогда Масуф поднял глаза и посмотрел в ту часть неба, где находилась его путеводная звезда Трагор. Свет других звёзд так опутал искрящейся паутиной всё околоземное пространство, что на высоком небе ясно читался лишь серебряный полумесяц невероятных размеров, занимающий никак не меньше четверти ночной полусферы.
Не увидев свет любимой звезды, Масуф ощутил в себе такое щемящее одиночество, что ему показалась чужой и вся низлежащая земля, и все сберегаемые им образы памяти, и все высокие, просветлённые мысли. Даже собственное имя казалось ему теперь странным и незнакомым. Но юноша не мог не почувствовать и мощнейшей встречной волны, исходящей от Чернобородого с его свитой. Предстоящий, победно вскинув голову, смотрел поверх солдат, и в их мёртвых глазах отражалась только Его неустрашимость и непреклонная воля. Все воины стояли плечом к плечу и вместе со своим господином являли единое и неизменное целое, как будто противостояли изменчивой природе сотворившего их Мироздания и отменяли своей решимостью проклятие одиночества, нависшее над ними и надо всей вселенной.
Теперь Масуфу оставалось совсем немного пройти по временнОй дорожке, чтобы оказаться в самом конце последней шеренги солдат Чернобородого и влиться согласным звеном в её плотную, неразрушимую цепь.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 17
© 01.11.2018 Виктор Меркушев
Свидетельство о публикации: izba-2018-2402740

Рубрика произведения: Проза -> Повесть



Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  











1