Дневник матери осужденного. Глава 3


Глава 3. У СУДЬБЫ НЕТ ПРИЧИН БЕЗ ПРИЧИНЫ СВОДИТЬ
ПОСТОРОННИХ ЛЮДЕЙ

          Обстоятельства свели меня с разными категориями людей, с которыми до сих пор мне не приходилось общаться, слишком далеки мы были всегда друг от друга. Новые знакомства были не всегда приятными, но очень поучительными. Зигмунд Фрейд писал: «Мы встречаем только тех, кто уже существует в нашем подсознании».
           Конечно, первый персонаж, который и должен был появиться в нашей ситуации – адвокат. Человек очень популярной во всех странах профессии, которая посвящена толкованию законов и троллингу в суде. По неоднократным заявлениям самих адвокатов, профессия является одной из древнейших, что для многих символично.и заключив с ним соглашение, всегда веришь в то, что сделал правильный выбор и он будет приятным исключением в плане профессионализма, добросовестности, порядочности из всего адвокатского клана. Когда смотришь кинофильмы, в которых люди обращаются к адвокатам, то в кино эти почти супергерои чуть ли не сами раскрывают преступления, находят чудо-факты для подтверждения невиновности, убеждают судью и даже прокурора в необходимости облегчения участи клиента (сокращению срока наказания). На самом деле все банально и неприятно. Мягкие убаюкивающие многословные адвокатские речи имеют одну цель – заработать на вас. За 17 месяцев судебных заседаний я заплатила 1 миллион 325 тысяч рублей, не получила ни одного письменного адвокатского отчета, звонила всегда только сама, в лучшем случае перезвон поле моего, чаще всего несвоевременного или настойчивого, звонка.
          Известный адвокат Денни Крейн любил говорить: «Конечно, мы презираем своих клиентов. Только это позволяет брать с них большие деньги и оставаться со спокойной совестью». Мой опыт это только подтверждает.
          Наш душка адвокат после полуторагодового общения и вынесения обвинительного приговора и взятия сына под стражу в зале суда на мою просьбу сходить в СИЗО переговорить с сыном и успокоить его, согласился после долгих двухдневных уговоров и за 10 тысяч рублей, переведенных мною еще до посещения. А писать апелляционную жалобу вообще отказался, сославшись на то, что будет только хуже. Я отправила ему уже готовый вариант жалобы, так он даже не среагировал. Поэтому: минуй вас пуще всех печалей, необходимость обращаться к адвокатам.
           С судьей всё проще. Судей я не любила всегда, мой небольшой опыт участия в судебных заседаниях по занимаемой мной должности, это чувство только укреплял. Наше дело, конечно, отдали рассматривать судье-женщине, блондинке-самодуру. За всё время суда она ни разу не начала заседание в назначенное время, опоздания были от 20 минут до 2-х часов. Всё тоже было и когда я ездила к ней за разрешениями на свидание с сыном в СИЗО. Перед каждым заседанием суда обсуждался вопрос: в каком она настроении, в духе или не в духе.
          Если настроение было игривое, могла поиграть в «добрую» судью и разрешить подсудимым типа перепираться с ней. А когда бывала не в духе, то заседание могло вообще закончиться за 10 минут или быть перенесено.
          Очень показательным было оглашение приговора. Она зачитывала его несколько дней. С легкой руки адвоката, который сказал мне, что надо приехать 3 марта 2017 года, так как судья закончит оглашать приговор, я приехала на заседание суда. После традиционного опоздания на 40 минут началось заседание, судья перешла к резолютивной части приговора и когда осталось огласить окончательную меру наказания в отношении 3 осужденных из 9, среди которых был и сын, она сказала, что на сегодня достаточно. Хотя там зачитать оставалось минут на 20. Я уехала, а окончательно приговор был оглашен 6 марта, сын был взят под стражу в зале суда, такой подарок я получила на 8 марта.
           Бедные родственники (в данном контексте я имею ввиду не материальную составляющую), подвергаются так же, как и те, кто волею судьбы оказался в СИЗО или колонии, испытаниям. В разговорах с ними мы не раз обсуждали, что по сути «сидим» вместе с нашими родными, только по разные стороны решетки. И подвергаемся не менее неприятным вещам (я не пишу унизительным, хотя очень просится именно это слово): досмотрам (в буквальном смысле шмонам), ограничениям, на наши законные вопросы и запросы отговорки и отписки или вообще не получаем ответов.
Хотя, иногда приходилось видеть и таких родственников, что поражали меня до глубины души.
           Я приехала на оглашение приговора, в зале судебных заседаний находились еще матери других подсудимых по нашему делу. Одна из них, кстати мать того самого, который ударился в бега, сначала не переставая болтала с другой женщиной (причем почти в полный голос, иногда заглушая слова судьи, зачитывавшей приговор), потом углубилась в интернет в смартфоне, а потом … достала пилку и стала подпиливать ногти. Что это было – реакция на стрессовую ситуацию, всеобъемлющий пофигизм, железная выдержка? В любом случае оглашение приговора – это решение судьбы её сына. Всё это видел и её сын, находившийся буквально в двух шагах от неё за решеткой. Не понимаю.
           На одном из телефонных свиданий в СИЗО мы с мужем стали невольными свидетелями разговора жены с мужем. В зале все сидят близко к друг другу, слышно плохо, поэтому многие говорят громко. Так вот целый час (это продолжительность телефонного свидания) женщина раздраженно, на повышенных тонах объясняла мужу (пишу в кратком изложении), какой он придурок, что на их машине теперь ездит адвокат, что ей придется продавать квартиру (мне почему-то показалось, что у них она не единственная, так как вопроса о том, где ей теперь жить, не прозвучало). Лейтмотивом всего этого спича было: угробил мою благополучную жизнь и сидишь тут как дурак. Я вышла со свидания под гнетущим впечатлением и с вопросами в голове: «Зачем с таким настроем ходить на свидания? Ей от такого разговора станет легче? Это улучшило настроение и состояние её мужа в СИЗО?».
            После вынесения приговора сыну мы стали общаться по телефону с матерью одного из ребят, проходивших с ним по одному делу. Так у меня появилась «телефонная подруга» Майя. Я видела её всего 2 раза, на суде и в Крестах. Маленькая хрупкая женщина с железной силой воли и очень трезвым взглядом на имеющуюся ситуацию. Она из Казахстана, с 3 детьми оказалась в Питере, мужа нет. Сестры от брата отвернулись, поэтому она единственная поддерживает сына. Это человек, который подсказывал мне какие-то нюансы, так как её сын отсидел в СИЗО уже 3 года, с которым я могла откровенно обсуждать любые вопросы, связанные с сыном. Её спокойствие и позитивный настрой также помогали, когда возникала какая-то непонятная ситуация. Мы не так часто, но общаемся и сейчас, хотя наши сыновья изначально лично не знакомы, а проходили по одному делу, и уже отбывают срок в колониях разных областей.
             Матери, чьи сыновья находятся в колонии, испытывают совсем другие чувства. Если в СИЗО думают о том, как вытащить, ждут чуда освобождения прямо в зале суда, то в колонии думают о том, как поддержать, стараются передавать все необходимые вещи, продукты, лекарства. На длительном свидании с сыном познакомилась с несколькими матерями, мысли каждой из них крутятся уже совсем в другом направлении - каким сын выйдет после отбытия срока.
            Одна переживает, что сын не работал до осуждения, не работает в колонии и вряд ли будет работать после нее. Сидит за разбой, попросился в отряд, где живут по понятиям и отказываются работать. Его мама очень переживает, что сын выйдет, работать и дальше не будет и снова может оказаться за решеткой.
            Другая плачет о том, что сын в 17 лет попался на продаже наркотиков, у него не только статья 228.1, и 210 (участие в преступном сообществе), по которой нет УДО. Выпускные экзамены в школе сдавал, находясь под домашним арестом. Получил 8 лет и то потому, что на момент совершения преступления был несовершеннолетним. За 8 лет сформировавшись в столь юном возрасте на зоне, каким он выйдет. Конечно, маме есть, о чем переживать.
            Переживания переживаниями, но меня всегда поражала и поражает наивность, с которой большинство матерей воспринимают ситуацию с лишением свободы сына. Они не только не понимают многих вещей, но даже и не пытаются вникнуть и разобраться. Может так проще – меньше знаешь, легче жить? Или это защитная реакция? А может просто прикидываются? Ведь невозможно несколько лет находясь даже по эту сторону решетки, ничего не узнать и не понять.
            Не менее колоритные фигуры - ребята, которые освобождались из СИЗО. Мы встречались с несколькими из них в бюро передач, куда они приходили получать свои вещи. Разговаривают они с удовольствием, много рассказывают о жизни с той стороны решетки. Поговорив с 4 такими страдальцами, пришла в изумление и даже им об этом сказала: «Ребята, такое ощущение, что вы все в разных СИЗО сидели». Рассказы были преинтереснейшие. Кто-то говорил, что его встретили в камере, как на черной зоне по понятиям, кто-то о том, что короновался прямо в СИЗО, кто-то рассказывал о взаимоотношениях с хозотрядниками, продольными и корпусными, как нужно их всех «строить». Когда я всё это говорила сыну, у него округлялись глаза и я слышала в ответ: «Мама, всё давно изменилось и нечего этого нет.» Вот так рождаются рассказы о том, как оно там – в тюрьме, а именно так до сих пор и называют СИЗО. Один даже спрашивал, как зовут и в какой камере сидит сын, настойчиво предлагал порешать все вопросы. Цена вопроса осталась за кадром из-за моего категоричного отказа.
             В чем все были единодушны, так это в том, что сидели ни за что, всё было по беспределу. Но слушая их, понимаешь, что, к сожалению молодые ребята (да и не совсем молодые) «берегов не видят» и «чувство страха (опасности) у них притупилось». И не факт, что кто-то из них не окажется там снова, потому что кое-кто из них нужных выводов так и не сделал, а кому-то даже пришелся по душе этот опыт, ведь теперь он стал знатоком тюремной жизни, о которой будет рассказывать тем, кто там не бывал и давать советы.
             Осужденные, с которыми приходилось общаться на длительных свиданиях, почему-то всегда производили на меня странное впечатление. Во-первых, даже встречаясь на территории колонии в помещениях для свиданий, в них, переодетых в вольную одежду, трудно узнать зеков. Особенно это удивляет, когда знаешь, что осуждены они за разбой, бандитизм, убийство, нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших увечье или смерть.                    Во-вторых, такую независимость в манере поведения и общения не всегда на воле встретишь.Но прислушавшись к разговорам, которые они ведут между собой, понимаешь – ты в колонии и это заключенные. Тем для обсуждений у них немного: шмоны, поборы на ремонты и общее, обсчет в магазине колонии, грошовая оплата труда и непомерные нормы, плохие условия жизни в отрядах, отношение ментов и к ментам. Кто из них за что сидит обычно не обсуждается, если только про других.
              И самая большая странность, по крайней мере для меня, приехавшие родственники им неинтересны. Ну разве что жены, как сексуальные объекты, да и то до момента полного удовлетворения. Эти трое суток большинством используется как возможность пожить без режима, и тяжело переносится невозможность достать спиртного при таком-то обилии закуски.
              Есть и такие, которые прибыв в колонию, стараются попасть в «черный» отряд, где находятся те, кто живет или хочет жить по криминальным законам. Один парень, с которым мы попали в октябре 2017 года в одно время на длительное свидание, в 2018 году уже стал смотрящим за швейным производством, общаком и еще чем-то, как мне рассказала его сестра. Он сам попросился в такой отряд и целенаправленно идет в определенную сторону, делая «карьеру». Похоже, что станет постоянным обитателем зон.
             Откуда у них в голове это, ведь зона-то для первоходов. Криминальная романтика засорила мозги?
             В колонии в комнатах длительных свиданий есть такой забавный персонаж – дневальный. Это осужденный, который должен следить за чистотой и порядком. Приходит после 9 часов (после зоновской проверки) и уходит около 18 часов (ближе к ужину).
              В старых комнатах дневального звали Никита, такая бродячая сомнамбула. Главной задачей которой было поесть, что оставляли ему родственники осужденных, уезжающие со свидания. А кое-как убраться – это дело десятое, судя по тому в каком состоянии были комнаты, туалет и душевая. Более или менее он напрягался насчет кухни и коридора, потому что в них периодически появляются сотрудники. Осужденные просили его кое-что пронести в отряды. Пронести вещи он соглашался, с едой связываться категорически отказывался. Чего-то это стоило или нет - не знаю, сын его ни о чем не просил. Исходя из того, что всё на зоне коммерциализировано, наверное, всё-таки чего-то эта услуга стоит.
             В новых комнатах дневальный Игорь, более разговорчивый и более старательный. Может потому, что постарше и срок отбывает давно.
             Еще новые люди появились в моей жизни - это уфсиновцы. Их много и у них разные функции, да и сами они тоже разные. Но долгие годы работы в этой системе меняют людей и многих не в лучшую сторону. У нас есть знакомая семья, раньше мы общались довольно тесно, в которой муж и жена работали в колонии строгого режима в поселке в нашей области. Мужчина, когда из колонии перешел работать в спецшколу для несовершеннолетних, воспринимал их как преступников-рецидивистов, мог ударить, бросить в них стулом или чем-нибудь потяжелее, например, молотком, а разговаривать с ними матом, это вообще для него само собой разумеющееся. Жена в колонии работала в школе, затем стала ответственным секретарем комиссии по делам несовершеннолетних и защите их прав (обращаю внимание на название структуры) в этом же районном центре. Мы общались с ней по работе, и я не могла понять ее равнодушия к людям, к работе, ее непрошибаемости. Теперь понимаю – отголоски зоны.
              Начну с моего первого близкого знакомства с сотрудниками ФСИН – это сотрудники СИЗО Кресты: из бюро передач, кто водит на свидания, руководство, которое ведет прием по личным вопросам.
             Что меня поразило в СИЗО до глубины души, так это вежливость всех без исключения сотрудников. Но это как у классика - «глубоко уважаемый шкаф». Всё вежливо, спокойно, но абсолютно равнодушно, непрошибаемо. Разницы между теми, кто с той стороны решетки и нами для них нет.
Они, действительно, видят в нас людей, воспитавших и собственными руками вылепивших преступников. И если бы не ведомственные приказы и положения, жестко регламентирующие правила поведения с посетителями, то есть с нами, то нам бы всем мало не показалось, ограничили бы всё и во всём: частоту дыхания, громкость голоса, количество задаваемых вопросов и т.д.
             Однажды от приемщицы передач в Крестах услышала в свой адрес: «Что вы им всё носите и носите, закармливаете как поросят и так не помрут с голоду». На мой ответ, что всё-таки это родной сын, она только хмыкнула.
             Сотрудники колонии, тоже уфсиновцы. В маленьком поселке расположены 2 колонии и по сути они являются для него градообразующими предприятиями: все, кто живет в поселке, так или иначе работают на зоне или как-то связаны с ней.
             Поскольку сотрудники живут практически там же, где работают, то есть такое выражение, что заключенные рано или поздно выйдут на свободу, а сотрудники нет. Посмотрела на YouTubeинтервью с бывшим начальником СИЗО Бутырка Геннадием Орешкиным, который сказал, что если служивый сразу не ушел из тюрьмы, то останется там на всю жизнь. Он и сейчас, ностальгируя по годам работы в тюрьме, ходит в трактир «Бутырка», расположенный вблизи СИЗО, играет там в биллиард в том числе и с теми, кто отсидел. Выйти из очерченного тюрьмой круга он не может, да, наверное, и не хочет.
            Моё первое впечатление от уфсиновцев в колонии шокировало меня саму. Форма у них крысиного цвета, да и их манера вести себя под стать этим животным. Взгляд острый, в глаза прямо лучше не смотреть - опасно, именно такое у меня каждый раз возникает ощущение. Приходилось ли вам когда-нибудь бывать в местах, где много крыс? Они там, чувствуя себя хозяевами, ведут себя спокойно, нагло и вроде не замечают находящегося рядом человека, пока он чем-то не помешает или окажется не в состоянии им противостоять, тогда держись – мало не покажется. Снуют мимо тебя, в упор не видя, только что не задевая плечом. Чтобы не задели сама шарахаешься в сторону или прижимаешься к стенке. Странно, но в Питере в Крестах у меня такого восприятия этих людей не было. И в СИЗО я чувствовала себя спокойно, конечно, с учетом места, где находилась, и вопросы решала уверенно, без оглядки.
              А здесь то ли они другие, или у меня изменилось восприятие этих людей и ситуации. Замечаю за собой: приезжаю в колонию разговариваю и веду себя тихо, постоянно взвешиваю, что можно сделать и сказать – не навредит ли это сыну. Это при моём-то характере и жизненном опыте общения с разными людьми. Тем более, что по работе я часто общалась с уфсиновцами и даже бывало строила некоторых из них. Не можешь изменить ситуацию, измени свое отношение к ней, а получается я не только не могу изменить своё отношение, а ситуация меняет меня.
               К абсолютному равнодушию и непрошибаемости в общении у сотрудников колонии прибавилась ещё какая-то резкость, нет не грубость или хамство, а именно резкость – тон, рубленные короткие фразы. Меня это выводит из душевного равновесия, умом всё понимаю, но привыкнуть не могу.
Если из Крестов я уезжала успокоенная хоть на какое-то время, то из ИК всегда в полном душевном раздрае. Правильно моё состояние характеризуют слова из книги Петра Акимова «Плата за страх»: раздрай – это когда хочется одного, требуется другое, а делаешь вообще, черте-что.
Наверное, я заслужила то, что сейчас со мной происходит, но всё равно, когда видишь бесчеловечное отношение, из головы не выходят слова «Все под Богом ходим» и «На чужом несчастье благополучие не построишь».
              Очень часто в жизни мы сталкиваемся с такими ситуациями, трудностями или обстоятельствами, которые никак не вписываются в понятие благополучия. Порой с какой-то проблемой настолько невозможно смириться, что она превращается в навязчивую идею, отравляя всё твоё существование. Например, у меня полуистеричное состояние перед каждой поездкой в колонию.
              Но со временем ко мне пришло некоторое понимание: если ситуация мне неподвластна, то зачем тратить свои душевные силы, нервы, ресурсы на переживания по поводу её. Если нет никаких возможностей обойти ситуацию, от которой мне плохо, то зачем еще себе и нервы портить. И я стала делать всё, чтобы не дергаться, прежде всего ставить имеющиеся «выгоды» на первое место (взяли небольшой дополнительный вес в передаче или какую-то вещь, появилась возможность передать дополнительную передачу), а побочные дискомфортные обстоятельства всячески отметать: не обращать внимания, не зацикливаться, не накручивать себя.
               Постепенно стало меняться моё восприятие и соответственно отношение к моим посещениям колонии.






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 31
© 01.11.2018 мария сидорова
Свидетельство о публикации: izba-2018-2402577

Рубрика произведения: Проза -> Повесть











1