Паук времени


Вечная история о Нем и о Ней.
Он убегает, она догоняет.
Человек и Смерть.
Быть может, человек и дальше существовал бы, веря в счастливую старость, но жизнь - дорога, на которой встречаются перекрестки, а на перекрестках порой случается чертовщина. А может, дорожный крест запускает в крови память предков, заставляя ностальгировать о временах мифических. Временах, когда миф был правдой.
Ровная береговая полоса тоже может сойти за перекресток при определенных обстоятельствах. Мельчайшие белые частицы дробленных камней и раковин, пересыпающиеся из песочных часов моря и суши. Шепчущий отлив, обманывающий, что море всегда спокойно. Окатанное волнами зеленое стекло, выпустившее однажды зеленого змия. Солнце, взрезавшее тушу небосвода острыми лучами. Все эти грани природы были убийственно жизнерадостны, когда Кыта увидел кровь на своих пальцах.
Ничтожно стоя на коленях, он глядел, как чужая белая земля впитывает его человеческую жизнь, и ничего не мог с этим поделать. Пьяные парни вокруг него продолжали исполнять неровный танец избиения, пока в их несоображающие головы не пришла новая мысль, что старик - жалкий. Тогда они оставили его, отмечая берег неровной дорожкой следов.
Потом пришла молчащая темнота, которой Кыта упорно задавал вопросы.
Его пробуждение, увы, ничем не потревожило вращения светил. Медсестры смеялись за стеной, а звук их голосов приумножался коридорным эхом, превращаясь в дьявольский гогот. По голубой стене плясали солнечные зайчики, наскакивая на плакат у изголовья второй, пустой кровати. Гуашевые цветы встречали утро искаженными человеческими улыбками (раньше это была детская палата).
Здесь не было часов, но Кыте чудилось: невидимая стрелка бьется в бесконечном пространстве между циферблатом и стеклом, а вместе с ней заходится в страхе его сердце.
Раньше Кыта кичился, что его тело по-прежнему крепкое и подтянутое, а седину он с гордостью называл благородной. Теперь же вчерашний хвастун сжался зародышем на краю койки - как на краю мира. Кыта был таким незначительным, что Смерть легко бы стерла его из царства природы, приняв облик белой земли. Она впитала бы жизненную силу Коты до капли - и даже не утолила бы жажды.
Перед глазами мелькнуло белое пятнышко. Приглядевшись, Кыта едва не отпрянул - это был маленький прозрачный паук. Чудо, что насекомое вообще удалось заметить. Паук остановился на уровне лица человека и будто бы пристально поглядел на него восемью глазами. В каждом отразился вызов.

Его сын Чать, хозяин черной «Вольво», всегда слушал радио слишком громко. Для него автомобиль служил признаком самостоятельности, и Чать всячески показывал - все место внутри кабины принадлежит лишь ему. Кыта ругал сына, а тот весело отвечал, понемногу убавляя громкость - чтобы после остановки снова включить посильнее. После больницы Кыта ничего не говорил, и Чать нервничал больше обычного, то и дело поглядывая на лицо отца в зеркале.
Кыта же погрузился в изучение справки.
Белая бумага, черный типографский шрифт, синяя печать и подпись врача. Сдержанность в форме, небрежность в почерке. Так будет заканчиваться каждая болезнь, пока бланк слегка не изменит форму, превратившись в заключение о смерти. Это неизбежно, и слабость в руках говорит о том, что отсчет начался.
Кыта повернул голову, равнодушно глядя на меняющиеся картинки городской жизни. Калейдоскоп, в котором самые яркие люди - молодые. Кыта завидовал тому, что не вернуть, и отчаянно пытался вспомнить что-то мудрое, соответствующее его возрасту. Нечто, о чем хитрые старики и бабки многозначительно говорят ночью у костра, будто догадываясь, что это знание пригодиться в будущем. Нечто, отгоняющее злых духов от человеческого жилья. А болезни и смерть, вне сомнения, и есть злые духи! Твари, высасывающие из души человека жизненную силу, которую предки Кыты звали Ильсат - солнечный луч, спряденный Земляной Старухой, хранительницей судеб.
Он вспомнил.

То, что далеко от цивилизации, далеким и останется. Дед Кыты, любитель старины, иногда приезжал в эти места поохотиться, называя их «родовыми угодьями». Его скромный архив был передан в наследство сыну, а потом внуку. Кыта не раз подумывал выбросить все это на ближайшую помойку, но все время находились более важные дела.
Замусоленная карта с оборванным краем хрустела внутри допотопной мультифоры. На ней были помечены квадратом бывшее поселение Пекиматовых в устье реки Таны, крестом - старое кладбище, а двумя кружками - священные места. Одно находилось у воды в паре километров от поселения и принадлежало духу реки. До другого же требовалось пройти девять километров по бездорожью, поднимаясь через лес к вершине горы. На новом языке все звали эту вершину Еловой, но старое название, подписанное дедом, звучало «Илынты» - как и Старуху, ведавшую жизнью и смертью.
Кто поднимется на гору, получит семь лет жизни. Кто не сможет, тому недолго осталось… - вот что говорила мудрость давно рассеявшегося народа.
«Я смогу», - решил для себя Кыта. - «Я должен доказать себе».

Приключеньица начались еще в пути. На регистрации в самолет женщина никак не могла опознать Кыту по фотографии в паспорте.
- Да вы совсем не похожи, гражданин! - сокрушенно воскликнула она, наконец сдаваясь и отдавая документ.
- А кто на себя похож в паспорте? - принял сторону Кыты какой-то грузин в спортивках. - Я тоже в жизни - барс, а на фото - кот с усами!
Следом подвела электричка. Динамик в вагоне Кыты обратил женский голос в старушечье дребезжание: сколько слух ни напрягай, даже пол-слова не разберешь. Станции в этом районе сплошь назывались числами, и только выйдя из душного вагона Кыта понял, что ошибся между нужной «восьмеркой» и «семеркой». Сплюнув на засыпанный семечками перрон, он мрачно поплелся к кассе - узнавать, когда же будет оказия.
В ожидании нового поезда прошла пара часов - с созерцанием берез и ворон. В голову лез всякий мусор, но кое-что развеселило Кыту.
«До Грааля так просто еще никто не добирался», - подумал он, засмеявшись над самим собой. - «Тоже мне, молодой рыцарь Персиваль нашелся!»
Новая станция мало отличалась от предыдущей. Тут и впрямь, что «двадцать седьмой километр», что «двадцать восьмой километр» - все едино. Вороны казались сестрами прежних, такие же хилые. Наглый птицы хитро щурились на Кыту, когда он доставал пачку сигарет. Они и впрямь толпились вокруг человека, и Кыта вдруг передумал курить.
«Так и быть, пока не вернусь с горы - ни одной», - пообещал он воронам. Те закаркали, будто смеясь, и впрямь оставили клятводавца в покое.
Станцию здесь открыли не ради селения Пекиматовых. Эту точку на линии добавил поселок нефтяников, нынче превратившегося в дачный. Гора Еловая поднимала смешанный лес в противоположной от него стороне.
Вид поднадоевших берез удручал. Хотелось вернуться - в цивилизацию, даже если она повернется ликом грязной электрички с дачниками. Хотелось домой, а не в лес. Но тут блуждающий взгляд Кыты разглядел между пятнистых стволов натоптанную тропку. Он и сам не понял, как очутился на ней. Ноги сами вынесли.
Опираясь на старую карту, Кыта заранее внес маршрут в GPS. Тропка полностью соответствовала электронному пунктиру, но отличалась неверностью - она то и дело терялась под слоем прошлогодних листьев. Когда Кыта наконец вышел на поляну с остатками построек, сердце восторжествовало.
Вот оно, поселение!
Конечно, Кыта его не таким представлял. Душе хотелось старины, шаманщины даже. А тут… Сарайные развалины, битое стекло окон и бутылок, загребший земли эмалированный чайник и памятник самой себе - ржавая легковушка без дверей и сидений. Быть может, в этом поселке вся дорога составляла десять метров, и в разъездах туда-сюда по этой трассе машина и встретила свой конец.
Гул прибывающей электрички снова показался привлекательным, но Кыта поднял GPS поближе к лицу, защищаясь им от соблазна повернуть. Проклятый лес мешал увидеть цель похода, гору, потому оставалось лишь довериться прибору и лезть в чащу.
Кыта не решался. Путь был начат давно, по правде, он тянулся от самой больничной койки, но именно сейчас человек ощутил, что все только начинается. С первым шагом от поселения и начнется испытание Золотой Старухи. С первым шагом Кыта останется один на один - с лесом, который кажется слишком смирным. Он вглядывалась в свое пестрое будущее, не смея выбрать поход или отступление.
Сомнения разрешил отзвук далекого грома. Если начнется дождь, дорога станет такой трудной, что о ней действительно придется позабыть... Придется трусливо вернуться обратно и жить со знанием, что ты проиграл.
Невыносимая мысль.
Кыта рванулся с места. Через несколько минут он начал петь - все песни подряд, мешая стариковское наследие с выкидышами большой сцены. Он выплевывал свою цивилизованность через слова и, каким бы ни был мотив новой песни, Кыта словно кричал ими, пока не засаднило горло.

Ложе леса понемногу кренилось под ногами. Кыта прошел около четырех километров, и его штаны для рыбалки блестели от паутины. Он выдохся, но позволил себе лишь отпить немного воды и постоять. На все путешествие должны были уйти максимум сутки - дойти, постоять, вернуться. Он вообще накинул сверху слишком много часов - на всякий случай. Также он решил еще и переночевать в лесу, сделав испытание еще серьезней. Хотя тут Кыта лукавил. Даже в детстве ночь не пугала его, позволяя разыгрывать в лагере привидение. Повзрослев, он вообще стал относится к темноте с особой любовью и даже устраивал себе ночные рыбалки, просто чтобы посидеть в одиночестве и повпитывать кожей ночной воздух. Конечно, Кыта гордился этим. Тут же хоть и сохранилась часть великой тайги, но все же не столь отдаленная от человеческого жилья.
Времени доходил девятый час, и солнце, напоследок приподняв тяжелую бахрому облаков, показало желтое великолепие заката. Кыта вновь пошел вперед - по полосам света и тьмы, сам окрашиваясь в цвета леса. Его сердце наполнялось восторгом и свободой, но с последним лучом радость оттекла. Осталась лишь воля, следуя за которой Кыта продолжал идти - все с большей осторожностью, все больше на ощупь.
Он дождался своей ночи.
Лес отказывался от одного звука за другим. Вот-вот и настала бы полная тишина. Кыта попытался петь, но его голос оказался таким чужим, что человек быстро замолк. Он двигался, медленно проверяя дорогу впереди пальцами, иногда доставая свой драгоценный прибор, чтобы с подсветкой сверить направление. Эти мгновения казались полными кощунства, Кыта ощущал недовольство леса спиной и торопился спрятать GPS подальше.
Стало легче, когда облака разошлись, пропуская свет неполной луны. Она была холодной и неприятной, оправленной в тусклый желтый круг. Но ее сияние высветило ветви и травы, потому Кыта вновь шел по-человечьи, а не по-звериному.
Тогда-то ему и послышался странный тяжелый треск. Кыта не смог понять, насколько близко находился источник звука, и тогда треск повторился.
Ближе. Как будто кто-то то стоял на одном месте, а потом прыгнул в другое. Кыта рассмеялся над такими мыслями, и услышал это снова.
Звук и впрямь шел снизу вверх. Он начинался с тихого вздоха, почти человеческого, и от этого «почти» у Кыты встали волосы дыбом.
«Не придумывай», - обратился он к внутренней храбрости. Про себя Кыта запел новую песню, чтобы даже тень страха не проскользнула между слов. Это была очень бодрая песня о том, что молодой парень никого не боится.
Новый вздох раздался всего в паре метров.
Кыта остановился, как вкопанный, не смея повернуть голову. Точнее, она поворачивалась, но так медленно, что между звуками ударов сердца проходила вечность.
В темноте точно что-то таилось. Оно замерло там и улыбалось. Кыта ощущал улыбку кожей, и эту кожу хотелось скинуть. Отдать. Скормить зверю, который притаился рядом.
Вдруг Кыта разглядел, что между ним и тенью раскинулась паутина.
Белые нити серебрились в свете луны, и узор ловушки увлекал следить за этими сплетенными нитями. Кыта и не заметил, как его взгляд сделал несколько кругов по этой паучьей сети, и сердце успокоилось.
Губы Кыты растянулись в улыбке.
Он ощутил себя пауком, и это было приятно.
Здесь, в ночи, быть пауком куда лучше, чем мошкой.
- Иди ко мне, - произнес он хриплым голосом. А потом выкрикнул те же слова, дурея от своей наглости: - Иди, гад, ко мне!
Вздох раздался прямо у Кыты под ногами. Человек подпрыгнул вверх, и вместе с этим в воздух поднялись мелкие ветки и листья. Задрав голову к небу, Кыта разглядел крылья - маленькие и высеребренные луной.
- У-у, проклятая! - прокричал он птице, хлопая по ближайшему дереву кулаком. Боль отрезвляла, и Кыта расхохотался. Он смеялся до слез, а потом резко замолчал, пытаясь отдышаться.
Он оглянулся, совершенно не чувствуя былой скованности движений, и к нему вновь вернулась песня.
Пел он ее недолго. Хотелось послушать лес.

Ночные шорохи стали казаться однообразными. Кыта начал протирать глаза от усталости. Утомилось не его тело - разум.
«Вроде уже должен был до вершины добраться», - прикинул он. Вопреки всем прикидкам идти по-прежнему приходилось наверх - насколько взгляда хватало.
Одно дерево походило на другое, коряги будто вышли из горнила одной бури, и даже лунный пейзаж над головой предался неподвижности. Кыта зевнул и все же посмотрел на электронные часы. Подсветка работала, но палочки складывались в «Одиннадцать семнадцать», как и в предыдущий раз. А ведь он смотрел на них несколько часов назад! Ладно, пусть Кыта и обманывал себя, но пара часов (или хотя бы полтора часа) уж точно пробежали.
Кыта остановился, начиная считать про себя. Когда счет сравнялся с «шестьюдесятью», он вновь обратился к помощи часов.
Одиннадцать семнадцать.
И две точки между часами и минутами, не мигали, а застыли, подобно укусу змеи.
Время было отравлено и парализовано.
Кыта задрал голову вверх, понимая, что вокруг ничто не движется.
Давнишняя береза с раздвоенным стволом была все той же березой. Коряга, растрескавшаяся пастью крокодила, была все той же корягой. Даже два закрывших лепестки цветка ромашки были теми же самыми цветками.
Кыта побежал.
Его тело не знало усталости, оно застряло между секундами и не сдвигалось ни на шаг.
Кыта летел.
Кыта кричал.
Кыта просил.
Все напрасно.
Тогда он оглянулся назад.
Правую щеку утешающе погладил слабый ветер, а листва, - там, позади, - зашелестела от дуновения. Позади билось время, а спереди оно застыло намертво.
Кыта поскреб лоб, раздумывая.
«Быть может, потому старики и не могли подняться на гору. Но это же испытание!».
- Я все равно пойду вперед. Если время не двигается, то я ничего не потеряю, - заявил он лесу.
От его слов колдовство Золотой Старухи не рассеялось.
Луна застыла в облаках, ее свет застыл на ветвях, а ветви застыли в густом неподвижном воздухе.
Злосчастная поляна больше не скрывала, что она не меняется, она не двигалась ни на миллиметр, как бы не спешил Кыта. Так прошла будто бы вечность.
Кыта перетаскивал стопы с места на место так долго, что начал путать одну ногу с другой, пока не споткнулся. Когда он падал, земля вздрогнула - на нее вновь надавило временем. И сам Кыта несколько мгновений ощущал, что на его плечи давит Время - нужное для жизни.

Когда Кыта вырвался из ловушки времени, лес вновь начал казаться ему разным. Особенным стал каждый вид, каждая картина мгновения запечатывалась в глазах человека. Казалось, лес вообще не может ему надоесть. Поход захватывал, и Кыта почти забыл, зачем он поднимается наверх.
Однако тело его все же устало, Кыта присел на корягу, стараясь смотреть в сторону пути. Он завязал высвободившийся шнурок, немного почистил одежду от лесных приобретений, погремел пачкой сигарет, не собираясь выкуривать ни одной.
Ему было хорошо, когда перед глазами соткалась человеческая тень. Кыта подскочил на месте, готовясь дать отпор, но его чувства сменились на изумление.
- Чать? - назвал он сына по имени.
- Наконец я нашел тебя! - воскликнул узнанный. Он был одет по-походному, а еще небрит и светил фонариком прямо Кыте в лицо.
- Отведи, - поморщился тот. - Как ты тут оказался?
- Когда я понял, что ты пытаешься сделать, я сразу за тобой поехал. Взял отгулы - и в аэропорт.
- Зачем - за мной ?
- Ну что ты говоришь, отец! А если с тобой что-то случится? Кто тебя искать будет? Кто знает, куда ты уйдешь? Я тебя час назад вовсе потерял из виду, знаешь, как испугался! Но ты цел - это главное.
Глаза у Чати были на мокром месте, а ведь уже совсем взрослый.
- Пойдем лучше домой, отец.
«Даже не поверишь, что у меня уже есть взрослый сын...»
- Мне на станции, сказали, что тут медведь шалит.
«Даже не поверишь, что это - мой сын!»
Кыта всмотрелся в очертания Чати. Он пребывал здесь, совсем настоящий, плотный, не призрак - и в то же время его не могло быть тут. Никак не могло. Слишком невероятно.
Сын продолжал уговаривать, а Кыта не отвечал ему, пытаясь припомнить что-то о духах.
- Скажи-ка… - наконец отозвался он. - Скажи, как зовут твою мать?
- Ты чего спрашиваешь? - не понял Чать.
- Да вот, сижу тут и вспоминаю, совсем старый стал. Помоги мне, а? - ласково проговорил Кыта.
- Ну как же ты можешь позабыть такое! - всплеснул руками Чать, и взгляд его забегал из стороны в сторону.
- Постарел! Помоги, сынок! Как же ее зовут - женщину, которая тебя родила?
- Ну, отец! - Чать начал вращать глазами, и в том было мало человеческого. Он думал, думал, думал, и не мог найти ответа, потому что духи не знают человеческих имен, пока их не назовут. Фигура Чати делалась все меньше, он опал уже по пояс Кыте, а потом по колено. Комок неясных очертаний дрожал, теряя слой за слоем в воздухе, и, чтобы не пропасть совсем, предпринял нечто новое. Его очертания снова стали четкими, маленькая белая фигура бросилась под ноги человеку.
Прямо перед Кытой лежал совершенно голый младенец, суча ручками и готовясь зареветь.
- Как будто я куплюсь на это, - пробормотал Кыта, понимая, что ему придется переступать через подделку.
Под ним появилась еще одна деталь - пеленки в синюю полоску, как у сына в младенчетсве. Над головой же разнесся недобрый, нечеловеческий голос:
- Если перешагнешь, твой сын может и в самом деле умереть!
Лес зашумел. По ветвям пробежал студеный ветер, подтверждая слова.
Кыта поглядел вниз. Сердце - не камень, все равно содрогнулась при виде ребенка.
«А что, если это правда? Если гора увеличит мой срок жизни, то вдруг он сократится у сына?» - подумал он, холодея.
Ему снова вспомнился пляж, удары и оскорбления пьяных, больничная палата и бессилие. Преодолевая испытания горы Кыта почувствовал себя моложе - он боролся за свою жизнь. И если он повернет сейчас, все напрасно. Он вгляделся в личико младенца.
- Это все обман - с трудом выдохнул он. - На гору поднимаюсь я, а не мой сын. Он даже не верит в вас! - сказав так, Кыта перешагнул через маленькое тельце. Зажмурившись.
Плач младенца за спиной превратился в вороний грай, и снова стало тихо.
Тихо, будто Кыта остался на горе совершенно один.

До рассвета оставалось недолго. Полосы между стволами наливались тусклым светом, у леса вновь появлялись цвета.
Земля наконец стала ровной.
Сердце стало биться чаще, Кыта предвкушал чудеса, но ничего не происходило.
Он достиг вершины холмообразной горы, но вершина эта занимала не менее сотни метров.
«Это должно быть… какое-то конкретное место?»
Кыта дошел до начала спуска на другую сторону, озадаченно постоял и вернулся туда, где примерно находился центр вершины. Постоял и там. Побродил из стороны в сторону. Покричал. Посидел, скрестив ноги и закрыв глаза.
«Что же, я должен каждый миллиметр проверить?» - разозлился он, вставая, и тут-то произошло нечто странное.
Сначала Кыта принял золотые лучи за рассвет, но оказалось, что они идут от земли.
«Трава - волосы Золотой Старухи» - вспомнил Кыта, глядя, как буквально каждая травинка источает золотое сияние. Необычность заключалась еще и в том, что оно поднималось чуть выше головы Кыты и останавливалось четкой границей.
В сиянии не ощущалось угрозы - оно будто обволакивало тело Кыты световым покровом, ни теплым, ни холодным, но приятным.
- Я же прошел испытание? - спросил он, любуясь невероятным светом.
Вместо ответа Кыта увидел силуэт - смутный образ, очерченный светом. Потом вторую, третью… Вершина горы вмиг наполнилась призрачными фигурами.
Одни выглядели совсем как люди, хотя лица их нельзя было назвать четкими. Другие же только походили на людей, и в то же время в них непременно присутствовало что-то звериное - оленьи рога на голове, пара крыльев за спиной, медвежьи лапы, змеиный хвост…
Кыта завороженно глядел на светопреставление, пока не понял, что покачивающиеся фигуры движутся в разных направлениях. Люди совершали круг в одну сторону, а существа - в другую.
Кыта вдруг отчетливо понял, что ему нужно выбрать, с кем идти. Он снова начал вглядываться в фигуры людей. От них веяло теплом, чем-то родным, до боли знакомым. Им хотелось улыбнуться, и даже прикоснуться к светящейся коже. Когда же Кыта смотрел на странных существ, внутри все замирало - от восхищения, трепета и страха одновременно. Они выглядели совершенно чужими, как будто их мир никогда не пересекался с человеческим.
Кыта колебался.
«Кто же из них продлит мне жизнь?» - хотел спросить он, но губы, как чужие, произнесли другое:
- Кто же из них подарит мне бессмертие?
Кыта водил головой из стороны в сторону, пытаясь найти ответ в неверных очертаниях странников, а в голове все тесней бились мысли, воспоминания, отголоски сказок.
«Звериные тоже зовут меня. Зовут уйти с ними. Но это не жизнь. Я чувствую, это не та жизнь, о которой я думал. Я должен идти к своим!»
Кыта медленно повернулся в ту же сторону, куда шли люди. Столь же медленно, как они, он зашагал по горе - посолонь.
Постепенно призраки горы таяли, растворялись в лучах солнца, уже настоящего.
Кыта сделал по вершине торжественный круг и вышел к ложбинке, из которой виднелся рассвет. Он и не помнил, когда заря доставляла ему столько удовольствия - яркая, волнующая, безумно красивая. Кыта словно перерождался вместе с рассветом.
Теперь он мог возвращаться.
Кыта узнал, что смертен, но больше не боялся смерти. Ведь он сам выбрал ее.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 20
© 11.10.2018 Rahe
Свидетельство о публикации: izba-2018-2384932

Метки: боги; селькупы,
Рубрика произведения: Проза -> Фэнтези











1