Тётя доктор


ТЁТЯ ДОКТОР

...Моё и доныне очень живое детское «я» периодически стучит кулачками во взрослое сознание и требует слова. Даю.

… Когда мне, трехлетней, взрослые делали «козу» и с умильной улыбкой спрашивали:«Ну-у? А кем ты хочешь стать?», я поначалу сопела и отмалчивалась. Но, когда мне стукнуло четыре, я решила: пора! Пора определяться с выбором профессии! Обнаружились три дороги, как в известной сказке про витязя. Теперь на вопрос о будущей специальности я чётко отвечала: «Прачкой, балериной или врачом!»
Для начала нужно было решить вопрос со спецодеждой и инструментарием. Мама и папа позаботились о пластмассовом корытце, тазике и стиральной доске, а также выдали кусок «Детского мыла». Я напяливала поверх байкового платьишка белую ситцевую ночнушку и, подражая бабушкиным движениям (а стиркой занималась именно она, поскольку родители работали с утра до ночи), старательно вникала в особенности прачечного дела. Всё бы ничего, но результатом болтания в воде были «цыпки» на руках, которые мама по вечерам пыталась лечить с помощью глицерина — щипучей дряни, вызывавшей мой бурный протест и громкий ор. Через недельку на первой дороге был поставлен решительный и крупный крест!
Тогда я решила посвятить себя искусству и стать прямо, как Уланова в телевизоре. В качестве сценического наряда служила всё та же ночнушка как эквивалент «пачки» для маленького лебедя, хотя в мечтах хотелось замахнуться на большую лебедиху(имена Одетта и Одилия пока в словарном запасе отсутствовали). По вечерам я «входила в образ», созывала публику в лице родителей, бабушки и дедушки и начинала «танец», мурлыча под нос собственную интерпретацию музыки Чайковского. Мой, ну, о-о-о-чень «музыкальный» слух выдавал такую оригинальную трактовку, от которой несчастный Петр Ильич на том свете, наверное, громко рыдал. Да!— был еще один существенный момент: билеты на «спектакль» (клочки бумаги) выдавал подросток Юра, с которым папа занимался английским. Вот преимущественно перед ним я и выпендривалась, в надежде, что казавшийся мне недосягаемо взрослым рыжий пацан по достоинству оценит моё балетное дарование. Аплодисменты партера принимались как должное. Однако ближе к зиме Юра перестал приходить, родители возвращались домой уже ближе к ночи, поэтому все па и фуэте накрылись медным тазом.
Логика судьбы подталкивала меня к медицинской карьере. Надо сказать, что я болела практически постоянно, долго, со вкусом, то бишь с температурой до сорока. В нашей хатке, построенной моим прадедом до революции, гуляли сквозняки, по углам жила сырость, с потолка на спящих летела штукатурка. Поэтому ангины сменялись воспалениями легких, ушей и прочей прелестью. Врачей, меня навещавших, я не запоминала. Мама объявляла только: «К тебе пришла тётя доктор!» Дальше следовало неизбежное тыканье холодной трубкой в мою раскалённую спину и, как правило, неудачные попытки заглянуть в горло с помощью «серебряной ложечки». Такие фокусы не проходили, и противник спасался бегством, не желая получить пяткой в нос. Приличного поведения с моей стороны удостоилась только одна очень пожилая доктор Сиворонова, врач «всея Холодной Горы» (старого района города, в котором мы жили). О ней, приходившей к пациентам в любое время дня и ночи, говорили с придыханием, во время войны, её, погибавшую от голода, спасали и подкармливали всем миром и, на моё счастье, спасли. Доктор дала какие-то мудрые советы, и уже совсем доходившее дитя перестало пылать и постепенно выкарабкалось.
Дитя, между тем, осваивало медицинскую терминологию, произнося без запинки «норсульфазол» и «сульфадимезин». В перерывах между температурами активно шёл в ход набор «Доктор Айболит». В качестве белого халата, конечно же, фигурировала уже известная ночная сорочка. Пациентами были, естественно, куклы и мишки, носившие на себе явные следы лечебного процесса: распоротые нитки по бокам у мишек, расквашенные после вливания «микстур» доверчивые кукольные ротики и ступни из папье-маше, пахнущие цвелью опилки в животах плюшевых зверюшек...
Мама, видя интерес ребёнка к медицине, начала подбирать научно-популярные детские книжечки о врачах, о болезнях. Они были написаны прекрасным языком, чудесно иллюстрированы. Однако я решила: маловато будет!— и втихаря стала совать нос в медицинские учебники и монографии, которых в доме имелось великое множество. Вот это было поле деятельности! С полки исподтишка уволакивался словарь иностранных слов, и значение непонятных терминов более или менее прояснялось. К нам в дом приходили врачи просто в качестве друзей родителей, велись профессиональные разговоры, поскольку мама была переводчиком медицинской литературы, а я держала ушки на макушке, понимая и запоминая намного больше, чем могли предполагать взрослые.
Незадолго перед школой я начала задыхаться при подъеме на лестницу, при быстрой ходьбе. Попытка мамы улучшить мою физическую подготовку с помощью трёхколесного велосипеда полностью провалилась. Я проезжала два-три метра и останавливалась, как меня ни уговаривали ехать дальше. Призванная на помощь медицина поставила диагноз: ревматизм сердца — ревмокардит. Я походила пару месяцев в школу, потом меня перевели на домашнее обучение, и моя первая учительница посещала меня раз или два в неделю, проверяя уроки. Проблем не было, читала я с трёх лет, писала без ошибок, правда, один раз написала «копуста», но в дальнейшем была внимательна и осторожна. Арифметика не вызывала особых сложностей. Вот только с каллиграфией был полный бенц. Почерк был заранее «врачебный». Выручала мама — художник-самоучка, владевшая всеми возможными шрифтами, выпускавшая стенгазеты на кафедре иностранных языков, рисовавшая картины маслом. Она водила моей рукой по прописям — и всё получалось как нельзя лучше. Короче говоря, уроки делались быстро, времени оставалась уйма, бабушке, присматривавшей за мной в отсутствии родителей, было некогда вникать, чем там ребёнок занимается. А ребёнок самостоятельно изучал медицину всеми доступными способами.
Когда пришло лето, консилиум профессоров предписал мне постельный режим и запретил выходить на улицу. Мне ставили раскладушку на балконе, обитом фанерой. Чтобы обеспечить минимальный кругозор, папа вырезал в фанере окошечко. Вот через него я и взирала на белый свет. Это очень способствовало выработке навыков самоанализа и философского взгляда на жизнь, а, может быть, именно тогда я начала видеть мир как поэт, хотя и не понимала этого. Однако, оставаясь без присмотра, я шастала по квартире, лезла на стулья, добывала «серьёзные» книги, прятала в кладовке среди игрушек и ящиков, а потом извлекала оттуда необходимые знания. С докторами общение велось уже на серьёзном уровне.
Попав однажды в больницу из-за гноя в ухе (это, кажется, было во втором классе), я немедленно «доложилась» доценту на обходе: «У меня ревмокардит, двусторонний гайморит, острый отит, и мне проведены четыре пункции гайморовой полости». Бедный дядя совершенно ошалел, оглянулся на лечащего врача, а тот, уже успевший поближе познакомиться с юным медицинским дарованием, только вздохнул и махнул рукой.
К девяти годам меня под нажимом мамы освободили из «заточения», я потихоньку начала топать по лестницам, в третьем классе уже посещала школу, как все дети, а годом позже гоняла по двору с криками «штандер!» и «квач». В классе меня признали авторитетом в области медицины и даже обращались за разъяснениями. Чтобы не ударить лицом в грязь, я штудировала разные книжки, да и контакты с профессорами-светилами очень способствовали развитию медицинской «соображалки». С родителями обсуждалось мое здоровье, разговоры велись в моем присутствии с применением латинских терминов, я быстро усекала, что к чему, и молча делала выводы. Даже мама, сильно подозревавшая, что «это не ребенок, а ухо от старой лоханки», не предполагала, насколько её дочь в курсе дела.
Однажды родители оставили меня одну в коридоре клиники, а сами пошли к очередному профессору в кабинет. Я сначала смирно сидела на стульчике, потом решила, что потерялась, и пошла на поиски папы и мамы. Путь лежал через какое-то отделение, по которому бродили серые дети в серых пижамах. Мне было очень страшно и необыкновенно интересно. Дверь в одну из комнат была открыта, там на столе лежали блестящие инструменты, вызывавшие во мне одновременно ужас и восторг. Некоторые из них были « знакомы» на собственном горьком опыте. Я шла и думала, что нахожусь в каком-то особом мире, куда нет доступа обычным людям. В подтверждение этому мне наперерез кинулась высоченная медсестра в колпаке полуметровой вышины и строжайшим голосом осведомилась: «Девочка, что ты здесь делаешь? Кто тебе разрешил здесь ходить?» В ответ на моё заикающееся блеяние она крепко ухватила меня за руку и поволокла по коридору, по ходу открывая двери в разные кабинеты и громко вопрошая: «Товарищи, чей ребёнок?!», пока, наконец, не врулила загулявшее чадо растерянным «товарищам».
Дома моя «медицинская практика» была поставлена уже на широкую ногу. Папа притащил откуда-то застиранный белый, точнее, изрядно пожелтевший хирургический халат с тесёмками на спине и рукавах, в который я важно и со знанием дела облачалась и руководила действиями подружки Аси (Ася, где ты сейчас?) и младшей сестрички (да-да, той самой, которая нынче пишет прекрасные стихи). Вместо пластмассового «Доктора Айболита» мы орудовали настоящими шприцами, затупленными иглами для инъекций, поломанным скальпелем и целым пинцетом (все эти сокровища тоже раздобыл папа). Пузырьки от пилюль содержали «лекарства» всех цветов радуги — воду с добавлением акварельных красок. Итогом лечения явился, к примеру, испорченный живот здоровенного жёлтого плюшевого медведя по кличке Хвеня (не путать с Феней!). Мерзких запашок начисто сгнивших опилок однажды достиг маминого обоняния. Хвеня был подвергнут хирургическому вмешательству, основательно выпотрошен, набит старой ветошью и вновь тщательно ушит. К нам поступила настоятельная просьба более не вредить животному. Это мало помогло, Хвеня окончательно развалился и был отправлен на мусорку.
В возрасте лет двенадцати я углядела на столе брошюру, посвященную рентгеновским методам исследования и применению «лучей Х» в медицине. Там же была приведена история открытия рентгеновских лучей, размещены фотографии Уильяма Конрада Рёнтгена, фотографии его кабинета, катодной трубки, первых снимков, полученных с помощью этого метода. Всё это произвело на меня неизгладимое впечатление, и с тех пор я проходила мимо рентгеновских кабинетов в больницах с благоговением. Много (очень много!) лет спустя мы с мужем проводили зимний отпуск в Вюрцбурге и обнаружили в тамошнем университете кабинет-музей Рёнтгена в первозданном виде. Его книги, журналы, аппаратура, в частности, та самая знаменитая катодная трубка выглядели так, как будто исследователь лишь на минуту отлучился. Могла ли я тогда, в двенадцать лет, помыслить, что однажды побываю в кабинете самого Рёнтгена!..
Перед десятым классом папа, видя, что я на полных парах мчусь к поступлению в мединститут, решил устроить мне проверку на прочность. Он договорился об индивидуальном посещении анатомического музея, благо, все студенты были на каникулах. Сотрудница в белом халате отомкнула двери в зал, многозначительно зыркнула на папу, мол, ваша идея — сами и ответственность несите! — и удалилась, оставив нас одних. Я шла мимо стеклянных шкафов и витрин, в которых находились сосуды с погруженными в формалин внутренними органами, костями, препаратами головного и спинного мозга. Папа неотступно следовал за мной, видимо, опасаясь, что его юная дочь хлопнется в обморок. Но дочь не спеша и без лишних эмоций рассматривала экспонаты. Таким образом, испытание завершилось благополучно.
Что было дальше? А дальше было всё, как у всех. Диплом врача, аспирантура, диссертация, успешная карьера. Потом эмиграция, активная интеграция в западноевропейскую медицину, получение титула доктора медицины, многолетняя работа в одной немецких клиник.
А теперь я открою вам очень большой секрет. Во мне, реномированном, опытном враче, с десятками лет стажа и тысячами пациентов за плечами, до сих пор сидит та самая маленькая девочка, с трепетом глядящая в мир медицины. И ей по-прежнему кажется, что она по другую сторону барьера, а все эти дипломы, звания, знания — это всё так, понарошку!
И в любой момент появится «настоящая», строгая тётя доктор и спросит: «А что ты здесь делаешь? Куда идёшь?». Вот я и думаю: а что же ей тогда ответить?..






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 64
© 25.09.2018 Эмилия Песочина
Свидетельство о публикации: izba-2018-2371938

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ










1