Колокола


Этот рассказ о людях, когда-то живших в Кайгороде – древнейшем торгово–административном центре северо-востока Руси, где в своё время практически не было крепостного права. За редким исключением… Это время – неповиновения местной власти, разбойничьих ватажек и первых шагов к зарождению железоделательных заводов.

КОЛОКОЛА
Глава 1
УКАЗ ЦАРЯ

Всю ночь Пётр Алексеевич просидел в светлице новгородского воеводы, не сомкнул глаз и только под утро пришёл в себя от страшного потрясения: под Нарвой шведы наголову разбили русскую армию. Это произошло 19 (30) ноября 1700 года. Потери в Северной войне оказались очень большими: около семи тысяч человек и практически вся артиллерия. После такого тяжёлого урока царь понял, что Россия к войне ещё не готова. За выход к Балтийскому морю сражаться надо, и он не отступит от своего, но для этого нужна армия более организованная, дисциплинированная и лучше вооружённая.
«Итак, над нашим войском свеи (шведы) викторию получили, – думал Пётр Первый. – Это бесспорно. Но…надлежит разуметь, над каким войском оную получили? Над рекрутами, да они полевых боёв не видали. Как их не одолеть? Измена (капитан Преображенского полка Яков Гуммерт, эстляндец, бежал в Нарву к шведам) да бескормица, да грязи великие, помешавшие подвести провиант, да вельми слабая дисциплина сделали своё дело. И Карла (король Швеции Карл XII) взял верх надо мной, а меня сейчас трусом считает (накануне сражения, 18 ноября, Пётр уехал в Новгород, что шведы сочли за трусость). Это будет для меня уроком. Хорошим уроком! Впредь умнее буду! К военной компании лучше готовиться надо. Сейчас пушки и мушкеты нужны…»
Пётр Первый всегда был быстр в решениях и настойчив в достижении цели. По прибытии из Новгорода в Москву он немедленно по стране ввёл рекрутские наборы и приказал обучать новобранцев ратному делу. Хорошо обучать, чтоб солдат умел и стрелять, и штыком колоть. Тогда посмотрим, кто викторию получит!..
Запасы свейского железа иссякли, а своё лить пока не научились. И он велел срочно снимать с церквей и монастырей колокола, благо там была лучшая по тем временам медь, и лить из них пушки и мортиры. Одновременно, Пётр взял на заметку, надо обязательно строить свои железоделательные заводы. «А будет своё железо, и к Балтийскому морю прорвёмся! И никакие свеи нам дорогу не загородят!» – решил Пётр.
На северо–западных рубежах страны в ожидании нападения шведов стали готовиться к обороне. А вглубь России отправились нарочные с последним указанием царя – срочно снимать колокола и отправлять их в Москву на переплавку.
* * *
До самого утра просидел в своей канцелярии воевода Кайгородского уезда Иван Радилов. Подумать было о чём!.. Среди ночи его поднял нарочный из Москвы и вручил царёву грамоту. Указ царя, требующий, как всегда, немедленного исполнения, ошеломил его.
«Взбунтуются мужики! Точно взбунтуются! – думал он, держа перед собой в трясущихся руках грамоту с царским гербом. Царь приказывал в кратчайшие сроки снять часть колоколов в уезде с церквей и монастырей и немедленно отправить их обозом в Москву на переплавку. – Ему приказы отдавать легко – под боком стрельцы. А каково нам, царёвым слугам, его волю исполнять за тридевять земель от Белокаменной? Народишко здесь вельми строптивый! Им только повод дай, быстро за топоры да вилы возьмутся. В кайских тёмных лесах да топких болотах и сгинуть недолго».
Радилов вспомнил рассказы стариков о событиях в Кайгороде в 1673 году. Ещё не успели утихнуть страсти и волнения от восстания Стеньки Разина (крестьянская война 1670-1671гг), как поднялись жители Кайгорода. Причиной бунта послужило введение новой повинности – единовременной денежной подати в размере 60 рублей. Это были немалые деньги! Едва воевода Григорий Волков и его приказчики приступили к сбору денег, как жители сразу взбунтовались. Они повыскакивали из домов и с топорами, вилами да дубьём шумной толпой двинулись к приказной избе и осадили всех, кто там находился. Верховодили бунтарями Аникий Ташкинов, Дмитрий Беркутов и Фёдор Пушкарь. Взбунтовавшиеся тогда под угрозой расправы изгнали взашей из города старост, целовальников и даже самого воеводу. Могло быть и хуже: в других местах били смертным боем…
Несколько месяцев кайгородцы жили вольной жизнью, не платя никаких податей, не признавая царя и его слуг, пока сотня стрельцов из Москвы под началом Ермилова не навела порядок. Теперь из-за колоколов может возникнуть подобный бунт. Лихими людьми эти места всегда славились. Здесь воров да разбойников долго искать не надо. Их, как магнитом, тянет сюда, на большую дорогу.
Известно: Кайгород стоит на очень бойком месте: в междуречье трёх рек, на трёх старых волоках. Один волок расположен между Камой и Вяткой, другой – между Камой и Сысолой. В частности, сысоло–камский волоковой участок послужил основой для проложения в этих местах Сибирского тракта, на котором позднее в числе других городов возник и Кайгород. Небольшое славянское поселение, как новгородский погост для сбора дани с языческих племён, в город превратилось благодаря солепромышленникам Строгановым. Внуки основателя династии Аники Фёдоровича Строганова, Яков и Григорий, выпросили у царя Ивана Васильевича в 1558 году грамоту на освоение прикамских земель. Григорий Строганов получил привольные края от Соли Камской до устья реки Чусовой. Яков – все земли по Чусовой и по Каме с притоками. Грамота позволяла им ставить крепости, иметь снаряд огнестрельный, пушкарей и воинов. Вскоре здесь выросли первые города: на Чусовой – Чусовской и Орёл, на Каме – Кайгород. Чтобы уберечься от инородческих племён, Строгановы на торговом пути в Сибирь построили укреплённые земляными валами и частоколом крепости, пригласили на ратную службу ватажки вольных людей–станичников.
Именно им Радилов и доверял меньше всего. Народец своенравный: если что не по ним, сабли могут повернуть и против власти. С вольными людьми да с посадскими, у которых тоже крутой нрав, ухо надо держать востро. А тут такой указ! И не выполнить его нельзя! Радилов знал, что с ослушниками царской воли Пётр очень крут. Приедут стрельцы – если сразу петлю на шею не накинут и не вздёрнут, так в Москву уволокут и в темницу посадят… А как выполнить?.. Рад бы… да народец здесь непокорный!
Он шумно вздохнул и, чтобы размять затёкшие ноги, прошёлся по горнице. Жалобно заскрипели половицы – приземист, но грузен был воевода. В раздумье почесал тугой, выпирающий живот и тоскливо покачал головой:
– Эхва, задал ты нам, Пётр Лексееч, задачку! Похлеще других будет! Здесь без помощи отца Алексия, пожалуй, не обойтись! Придётся на поклон к попу идти. Не хочешь, а пойдёшь!
Протоиерея Алексия, настоятеля Успенского монастыря, известного и уважаемого во всей округе человека, он недолюбливал – видел, что кайгородцы его больше чтут, чем воеводу. Но все-таки решил посоветоваться с ним. Ведь колокола-то придётся забирать и в монастыре – как его, попа, обойдёшь?
Воевода вышел во двор. На улице шёл обильный снег. Поёживаясь от крещенских морозов, переступая через свежие сугробы, он направился к храму, который находился недалеко от канцелярии, в центре города.
В Кайгородском уезде тогда находилось немало православных храмов. В самом городе их было три. Но самым почитаемым из них считался Успенский – древнейший монастырь, который, по преданию, основал сам преподобный Трифон Вятский в 1550 году.
Звонарь Никодим, проводивший воеводу во внутренние покои монастыря, и Алексий немало удивились столь раннему визиту царского наместника. Он вообще не баловал церковь частыми посещениями, даже в великие двунадесятые праздники, а если была нужда, вызывал священнослужителей в городскую ратушу или к себе в канцелярию. А тут собственной персоной, в непогоду да в такую рань.
– С какими вестями пожаловал к нам, любезнейший голова? – недовольно спросил Алексий. Он знал о прохладном отношении Радилова к церкви, поэтому тоже недолюбливал его и не находил нужным скрывать это.
– Кланяюсь тебе земно, батюшка! – сказал воевода на пороге и склонил голову.
При слове «земно» Алексий переглянулся с Никодимом – такого от Радилова они никак не ожидали.
– Ты, поди, воевода, не здоров, на тебе лица нет. Что случилось?
– Случилось! Ещё как случилось! Прибыл я тебе с тревожными вестями! Очень тревожными!
Воевода прошёл в келью и тяжело плюхнулся на лавку у стены, расстегнул овчинный тулуп, снял лисью шапку с парчовым верхом и огляделся. В келье настоятеля всё было просто, без излишеств: иконы в углу и на стенах, рабочий стол завален книгами и бумагами. Алексий, облачившись в рясу, сел напротив.
– Слушаю тебя, Иван. Поторопись, надо готовиться к службе! Недосуг…
– Указ Пётра Алексеевича поступил, – начал разговор Радилов и замолчал, не зная, как лучше объяснить.
– Ну же! – поторопил Алексий. – Али ещё не привык к нововведениям царя? Пора бы…
– Этот указ… – Радилов опять замолчал, от волнения тяжело задышал, словно поднимался в гору.
– Успокойся, на вот выпей сбитень (широко распространённый на Руси горячий напиток, варившийся из мёда, воды и пряностей), – Алексий подал воеводе деревянный кубок с напитком.
Иван осушил кубок, перевёл дух и продолжил:
– Царёв указ нелегко будет выполнить. Но… – воевода нахмурил густые брови и поджал мясистые губы, – придётся!
– Говори яснее! О чём указ?
– Слышал, поди: наши под Нарвой от свеев по шее получили? Будь они неладны… Все пушки там растеряли, вояки, а новые негде взять. Сейчас, дабы изготовиться к новой войне, царь Пётр приказывает снять колокола с церквей и отправить их на переплавку. Из них-де и будут лить новые пушки. И нам придётся снимать… А что делать?
– Вот как! – в сильном волнении настоятель сорвался с места, подошёл к окну с видом на одну из колоколен, с жалостью посмотрел на звонницу и спросил:
– Как же мы без колоколов-то, без благовеста? Без них никак нельзя! Чем народ в церковь зазывать будем? А ежели пожар али разбойники нападут? Как народ поднимать? Криком? Нет, воевода! В этом деле я тебе не помощник! Не взыщи…
– Без тебя мне не осилить!.. А не исполнить указ, сам знаешь, нельзя. Пётр Лексеич крут… Налетят стрельцы… Не только колокола – головы потеряем!
– Знаю! – настоятель закрыл лицо руками и покачал головой. – Эх, Пётр! Опять на святое руку поднял! Без колоколов осиротеет церковь!
Радилов в ответ только пожал плечами.
После смерти патриарха Андриана с церковью стали считаться меньше, чем во все другие времена, начиная с Крещения Руси. Нового Владыку, которого ждали не только священнослужители, но и все верующие, так до сих пор и не назначили. На его место Пётр распорядился ввести новую должность – местоблюстителя патриаршего престола, который имел лишь функции духовного пастыря. А всем имуществом Русской Православной церкви стал владеть Монастырский приказ во главе со светским чиновником. Такого на Руси ещё не было никогда!
Воевода терпеливо ждал ответа. Наконец Алексий повернулся, лицо его горело, глаза блестели недобрым огнём:
– Где указ?
Иван протянул грамоту. Настоятель быстро пробежал глазами написанное: «Со всего государства, со знатных городов от церквей и монастырей, собрать колокола на пушки да мортиры. Брать от всего колокольного звону четвёртую долю веса меди, свозить на Пушечный двор в Москву». Потом, внимательнее, прочитал ещё раз и ещё.
– Что ты хочешь от нас? – спросил он.
– Поддержки! Бунта боюсь! Мужики поднимутся!..
Алексий посмотрел на собеседника. Таким он кайгородского воеводу ещё не знал. Обычно важный и грубый со всеми, кроме лучших в городе людей, сейчас он в ожидании ответа заискивающе глядел на него.
– В худом деле нашей поддержки быть не может! Но…царское слово для всех закон, в том числе и для нас, служителей церкви. Делать нечего – придётся отдать колокола на переплавку. Свеи после такой убедительной победы в любой час могут опять двинуться на Русь. Без пушек с ними не совладать…
– Народ успокоишь? – с надеждой посмотрел на священника воевода.
– Постараюсь! Монахам и прихожанам объявлю волю царя–батюшки… – не глядя на собеседника, ответил священник. Видно было, что согласие далось ему нелегко. Алексия прервал колокольный перезвон, призывающий к утренней службе. Он дождался окончания звона и грустно добавил: – Когда прикажешь снимать?
– Нарочный с таким же указом поехал по сибирскому большаку дальше, до Соли Камской. Оттуда санный обоз и начнёт путь, пойдёт мимо нас к Великому Устюгу и дальше до Москвы. Везде колокола будут снимать, не только у нас. Когда обоз прибудет, колокола должны уже лежать на санях. Всем скопом ехать сподручнее, места наши, сам знаешь, лихие…
– Скоро праздники великие начнутся, – задумчиво сказал Алексий. – С колокольным звоном будем справлять их али как?
– Так ведь только четверть царь-то забирает! Остальные останутся!
– У меня нет лишних колоколов!
– Так! – воевода резко встал, давая понять, что разговор на эту тему пора заканчивать. – Наше дело выполнить царский указ. А не выполним… не только моя голова с плеч долой, но и твоя пострадает! Пётр Алексеевич на такие дела скорый. Сам знаешь! Так успокоишь людей?
Алексий ничего не сказал, только согласно кивнул головой.

Глава 2
НИКИТА
На масляной неделе, в субботу, принято было в Кайгороде выходить на Каму на кулачные бои. Эта старая традиция редко прерывалась, за исключением дней, когда городу угрожали иноверцы или разбойники.
Разорительных набегов Кайский край перенёс несколько, самый крупный из них произошёл в 1581 году. Тогда, воспользовавшись тем, что жители Перми Великой, куда в числе других городов входил и Кайгород, участвовали вместе с казаками в военном походе на Сибирское ханство, вогульский князь Кихек Пелымский, прозванный так по месту своих владений на реке Пелым, двинулся на Пермь и сжёг, ограбил все селения и городки на своём пути. Не сумев взять Чердынь (первоначально столица Перми Великой), вогулы двинулись на Кайгород. Но, укреплённый земляным валом, частоколом и дозорными башнями, ощетинившийся пищалями и пушками, он не сумел отбиться от вогулов и пал. На месте Кайгорода, посада и всех его многочисленных сёл–деревень вогулы оставили только пепелище. От Кайгорода Кихек пошёл на Соль Камскую и тоже сжёг его дотла и разорил.
Но если опасность не угрожала городу, в Масленицу мужики не могли удержаться от кулачных состязаний. Это было одно из главных событий в общем масленичном гулянии. Дома в этот весенний день редко кто мог усидеть – все устремлялись на Каму.
…Стоял лёгкий морозец. Ближе к полудню к берегу потянулись люди. Там уже стояли мужики из посада. Кряжистые, бородатые, они молодцевато толкали друг друга, чтобы согреться, и поглядывали в сторону города. Самые нетерпеливые из них, жилистые ковали, вышли на белое поле Камы и стали отаптывать снег.
Кайгородцы меж собой редко дрались. Чаще с заезжими торговцами, коих в городе всегда хватало. Кайгород был крупнейшим в этих краях торговым центром, где сходились интересы купцов из Перми Великой и других городков Каменного Пояса (Урал), которые везли с востока мягкую рухлядь (пушнину), соль, и купцов из Великого Устюга, Хлынова, Нижнего Новгорода, поставлявшие с западной стороны железо и мануфактуру. Поэтому недостатка в пришлых людях здесь не было.
Наконец к берегу подошла большая толпа мужиков и молодых парней. Это были строгановские люди из Соли Камской – дружные и задиристые ребята, который прибыли в город накануне с большой партией соли. Любопытные посторонились, пропуская их вперёд. Разговоры среди кайгородцев сразу стихли. Они оценивающе оглядели будущих противников и увидели, что численность была явно не в их пользу.
– Да, мало нас, – вздохнул низкорослый, но широкоплечий кержак, приверженец старой веры. – А где Никитка Ташкинов? Пошто не пришёл?
– Не хотел он идти, – отозвался молодой коваль Федька, – говорит, работы много.
– Всё деньги зарабатывает, абы Катьку выкупить? Напрасно старается! Не выкупить ему девку, не осилить!..
– Почему? – отозвались сразу несколько человек.
– Жаден хозяин её! Ох, как жаден! И ещё хитёр, как старый лис! Он Никитку вслед за Катькой в «крепость» (в крепостничество) загонит. Таких хитрых ещё поискать – не найдёшь! – кержак скинул с себя потрёпанный зипун и добавил: – Не время сейчас разговоры разговаривать, драться надо – строгановских холуев бить! Пошли!
– Надо бы позвать Никиту! – сказал кто-то и оглянулся на Федьку.
– Почему я? Не пойду! – обиженно воскликнул он.
– Потому что самый молодой и быстрый! А ну, проворь!
Федька с интересом оглядел толпу иногородцев, которые сбрасывали с себя тулупы, полушубки и с вызовом смотрели в их сторону, и с явной неохотой пошёл в город.
* * *
Кузня стояла на окраине города, возле земляного вала и Камы. Дверь была чуть приоткрыта, оттуда тянуло теплом и жжёным железом. В небольшом помещении ярко полыхал горн, шипели и охали кузнечные меха. Кузнец и молотобоец в широких прожжённых кожаных фартуках, накинутых на полуголые тела, проворно хлопотали у горна. Старый кузнец Ануфрий метровыми клещами поворачивал раскалённую железную заготовку в горне, нагревая её добела, а молодой коваль–молотобоец Никита поддавал ручными мехами воздух в горн.
– Добре! – наконец сказал Ануфрий, вытащил заготовку из огня и положил её на наковальню. Никита взял молот. И тут же во все стороны яркими брызгами посыпались искры. Ануфрий сменил большие клещи на меньшие, держал ими раскалённую заготовку и маленьким молоточком постукивал то по заготовке, то по краю наковальни. А Никита молотом обрабатывал заготовку: бил в то место, куда молотком указывал кузнец.
На вошедшего парня они долго не обращали внимания. Наконец заготовка оказалась в деревянной кадушке с холодной водой. Послышалось шипение, и облако белого пара, медленно растекаясь в воздухе, стало подниматься к закопчённому потолку кузни. Старик повернулся:
– Пошто, Федька, пришёл?
– За Никитой! – отозвался парень. – Мужики на Каму зовут. …Строгановские торгаши пришли… Наших точно побьют!
– Всё не зря – ума больше будет. Кто виноват, коли до сих пор драться не научились?
Парень угрюмо переминался с ноги на ногу, не зная, что сказать. Потом с надеждой глянул на Ануфрия, Никиту и добавил:
– Мало нас! А драться мы можем!
– Эх! – по-молодецки крякнул дед. – Вот я и говорю, что драться не умеете, коли храбры только, когда вас много. Бьют не числом, а умением!
Ануфрий вытащил остывшие в воде заготовки. Долго вертел их и с укоризной заметил помощнику:
– Пошто сильно бьёшь? Так бы и дал тебе заготовкой по лбу, чтоб вдругорядь умнее был. Нежнее надо, нежнее… Железо – оно, как девка, ласку любит. Это тебе не по морде лупить…
Он притушил огонь в горне и махнул рукой: – Ступай, Никита, коли без тебя не управятся. Помню, раньше я никогда не пропускал кулачных боёв и в драке завсегда первым был. Ох, моего кулака многие боялись! Так то! Да и праздник сегодня – золовкины посиделки. Ступай! И смотри…не подведи! Надо строгановских попотчевать, чтоб знали кайгородских!
…Над Камой стоял глухой стон да хруст снега под пимами и сапогами. Любопытные горожане с берега подзадоривали дерущихся:
– Так его! Поддай! Правой его, под жабры!
– Молодец, хорошо вдарил! А ты не скули, пареная репа, тоже бей! Да разве так бьют!?
– Эх! Теснят наших строгановские холуи. Держись!.. – переживал старый и щуплый, как сморчок, дед. Он всё порывался спуститься вниз и ввязаться в драку, но благоразумие всякий раз одерживало верх.
– А ты поди и помоги нашим мужичкам. А то они без тебя, богатыря, не справятся! – отзывались бабы и дружно смеялись.
– Я бы пошёл, ещё как пошёл бы, да боюсь, разбегутся сразу строгановские. И не с кем будет биться–драться. Было время, я их лупил, как сидоровых коз. Сейчас стар стал и недужен – того и гляди, приберёт меня старая с косой.
Увидев подошедших Никиту и Фёдора, он замахнулся на них своей клюкой и закричал: – А вы пошто здесь со стариками и бабами?! А ну, постойте за наших! Да не боись, бей от души!
– А мы не боимся! – ответили они и дружно скатились с обрыва на камский снег.
Быстро оценив ситуацию, ребята врезались в самую гущу потасовки. Никита наткнулся на приземистого, широкого в плечах бородача средних лет со шрамом через всё лицо, в красном кафтане и рысьей шапке. Однако не тут-то было: на сильный, в общем-то, удар он только ухмыльнулся кривой улыбкой и в ответ так вдарил, что у коваля из глаз посыпались искры. С трудом устояв, Никита тут же наклонил голову и по-бычьи ринулся на иногородца. Рядом бился Федька. Временами он поглядывал на Никитку, замечая, как тяжко ему приходится, но помочь не мог – по неписаным правилам кулачных боёв двое и больше не могли бить одного. Только один на один!
Обе стороны дрались молча и крепко. Лица у всех были в кровоподтёках и синяках, на снегу тут и там виднелись кровавые пятна, но никто отступать не хотел. Никита чувствовал, что долго не выдержит натиска своего противника, настолько упорно тот наступал, размахивая огромными кулаками. Уже шатаясь от усталости, он изловчился и стукнул бородача сверху вниз привычным для молотобойца ударом, вкладывая в это все последние силы. Противник грузно осел в сугроб и откинулся на спину.
– Молодец, Никитка! – крикнул с берега дед и заплясал от радости. – Ох и ловкач! Смотри, какого бугая уложил. Знай наших!
Никита немного отдохнул, утёр кровь с лица снегом и пошёл на подмогу своим. А через некоторое время теснимые кайгородцами строгановские солеторговцы предпочли ретироваться с поля боя.
Возвращаясь назад, усталые, в кровоподтёках и синяках, но довольные победой кайгородцы шумно обсуждали драку. Когда они уже подходили к домам, перед Никитой вдруг вырос незнакомец средних лет в дорогой лисьей шубе и пушистой куньей шапке. Глаза смотрели оценивающе, а чёрные усы и густая короткая борода придавали строгость его виду.
– Ну, ты, парень, и молодец! – дружески похлопал он по плечу Ташкинова. – Хорошо дрался! Молод ещё, а силён! А разбитая губа – не беда, заживёт. Ты только комок снега к губе-то приложи, чтоб не распухла.
– Коваль я, мне привычно. С самого сыздетства в кузне молотом бью, – просто ответил Никита, приложил снег к губе и хотел идти дальше.
– Постой! – придержал его незнакомец. – Дело есть! Не ты ли у Ануфрия–кузнеца в подмастерьях ходишь?
Парень недоверчиво оглядел незнакомца и согласно кивнул.
– Слыхал о мастере твоём, слыхал. Люди говорят, лучшего рудознатца в округе не найти. Так ли это?
– Это так. Старик толк в рудах знает.
– Ну и кому он знания свои передаёт? Тебе?
– Мне! А что?
– Разговор серьёзный есть. Пойдём в трактир.
– Не могу. Ануфрий…
– Дед твой обождёт! – прервал Никиту незнакомец, внимательно оглядел парня: высок, крепко сбит, лёгок в движениях – и предложил: – Пошли, повечеряем! Дело серьёзное, обсудить надо! А в ногах, сам знаешь, правды нет.
Они зашли в ближайший трактир. Просторная прокопчённая изба ломилась в этот день от народа. Одна часть помещения отводилась печи, где возле плиты хлопотали две женщины, другая была занята длинными столами и широкими лавками. Вместо дымовой трубы в потолке зияла «продуха», поэтому в воздухе, кроме запаха вина, водки и овсяной браги – традиционного напитка кайгородцев, сильно пахло дымом. Но это не мешало мещанам, посадским ремесленникам и крестьянам из близлежащих деревень весело проводить время. Многие были уже пьяны. Кто-то пил на своё, а нищеброды и бродяги, примостившиеся с краю столов, как обычно, за чужой счёт, в честь Масленицы. Мир не без добрых людей, авось, кто-нибудь да подаст.
Трактирщик сразу отметил в новых посетителях одного не привычного для его заведения гостя и засуетился. Через несколько минут для них освободили стол, согнав с него пьяных извозчиков и попрошаек, тщательно вытерли его и стали накрывать.
– У меня в карманах пусто! А ты, видать, при деньгах! – с восхищением сказал Никита, осматривая блюда, которые подносил подручный кабатчика.
– А это когда как! – ответил незнакомец и по-хозяйски расположился за столом. – Сегодня, да, при деньгах, а завтра – гол, как сокол. На всё Божья воля! Тебя как звать–величать?
– Никита Ташкинов.
– А меня Григорий Вяземский. Из Хлынова приехал сюда, в Кайгород. Приехал по делу: ищу человека, который может руду искать.
– Лучше Ануфрия нет в наших краях рудознатца. Только старый он, по лесам и болотам уже отходился. А тебе зачем руда понадобилась?
Григорий неторопливо разлил водку по чаркам, залпом осушил свою, хотел что-то ответить, но его привлекли голоса с соседнего стола. Там сидели два старика, по виду крестьяне, и что-то горячо обсуждали:
– Эх, не везёт Кайгороду! Как прогнали когда-то Трифона Вятского, так года не проходит без бед–несчастий: то дождей всё лето нет, то град побьёт посевы, то лиходеи нападут! (По старой кайской легенде, в 1557 году Трифон по дороге из уральских владений Строгановых в Хлынов остановился в Кайгороде и упрекал кайгородцев за их чрезмерное употребление хмельного напитка «овсянки», за что они ему отказали в приёме и чуть не выгнали из города)
– Да, не везёт! А ведь почти полтораста лет прошло!
– Всё равно! Не дадим супостатам снять колокола. Народ поднимем, за вилы возьмёмся!
– «Поднимем!..» «Возьмёмся!..» А что дальше? А ежели воевода против нас штыки?
– Наши топоры да вилы не хуже штыков! Поднимемся… Как наши отцы–деды в своё времечко. Тогда, может, простит нас Трифон?
– Трифон-то простит, а царь Пётр? Он с бунтовщиками крут! Помнишь, чем бунты заканчивались? Вот то-то и оно!
Разговор крестьян услышал кабатчик и прикрикнул на них:
– Эй, лапотники! Крамольные речи ведёте? Смотрите у меня… Сейчас десятника позову! Он вас взашей да к воеводе…
Старики испуганно переглянулись и поспешили, от греха подальше, к выходу.
– Зачем, говоришь, руда? – вернулся к разговору Григорий. – Я, купец, в любом деле выгоду ищу. Сегодня железо в большой цене. Кабы у нас были свои железоделательные заводы, разве Пётр стал бы церкви разорять? Нет, не стал бы! Даже учитывая его большую нелюбовь к попам! – Он сделал паузу, выждал, когда собеседник тоже выпьет, и продолжил: – В ста верстах отсюда, у Верхневятского Екатерининского монастыря, есть святой источник. По преданию, он находится как раз на том месте, где когда-то основателям монастыря Павлу и Гурию привиделся то ли во сне, то ли наяву образ святой Екатерины. К этому источнику, освящённому ещё преподобным Трифоном Вятским, однажды возил дитя своё, сына Карпа, – в надежде на исцеление. Хворый он! И возле тех мест, на речке Чудовке, один из монахов мне показал остатки разрушенного железоделательного завода. Почему разрушенного? Кем и когда? Монах ничего не рассказал. А я знать хочу!
– Зачем?
– Эх ты, кузнец–молодец! Ведь хорошее дело заброшено. А зря! Раньше у свеев железо покупали. А знаешь, почём? По 30 петровских алтынников (1 алтын равен 2,37 гр. серебра) за пуд. Дорого очень! Но что поделаешь – брали, потому как своих заводов у нас очень мало. Сейчас воюем со свеями. Где брать железо, коли своё не будем лить? Из чего пушки, мортиры да мушкеты и прочее оружие делать будем? Никаких колоколов не хватит!
– Колокола жаль! – вздохнул Никита. – Осиротеет церковь! Во что бить в праздники будем? Как народ собирать?
– Вот то-то и оно!
Григорий увидел, что перед его собеседником стоят уже пустые тарелки, подозвал кабатчика:
– Принеси-ка нам, голубчик, ещё чего-нибудь перекусить! – и продолжил: – Сейчас железо плавить – самое выгодное дело. Сторицей окупится! Это я тебе как купец говорю! И я не упущу свою выгоду. Только хочу сперва выяснить: почему завод перестал существовать? Железной руды не хватало или лихоброды его разорили? Эти места известные, лихобродные! Разбойники да язычники по большой дороге бродят… Жаль заводик! На удобном месте стоял: рядом проходит Воронинская дорога на Хлынов, по Кайскому тракту можно уйти в Великий Устюг и Соль Камскую, под боком река Вятка, недалече и Кама. Лучшего места не найти. В любую сторону товар вези. Сейчас завода нет, а дело… хорошее дело заброшено!
– Был заводик, да весь вышел! – вдруг раздался громкий голос рядом с ними.
Григорий и Никита оглянулись и увидели перед собой нищего. Невысокого роста, донельзя худой, грязная сермяга в дырах, сквозь которые он чесал своё тело, всклокоченные огненно-рыжие волосы, жидкая бородёнка и весёлые глаза придавали ему не столько жалкий, сколько комический вид. Он стоял и во все глаза жадно смотрел на заставленный едой стол.
– Ты кто такой? – хмуро спросил его Вяземский.
– Ивашка Счастливый! Спроси любого здесь – скажут, кто я. – Нищий приблизился и тихо добавил: – А заводишко вовсе не лихоброды разорили!..
– Ты откуда знаешь? – заинтересовался купец. – От людей слыхал или сам был там?
– Пришлось побывать, горя помыкать…
– Ужель и вправду бывал? Не брешешь? А ну рассказывай!
Ивашка огладил свою жидкую бородёнку, искоса посмотрел на Вяземского, кашлянул и стал рассказывать:
– Ну что же, слухай! Давно это было, а как будто вчера… Купчишка Аверкий Трапицын проведал от монахов, что-де в верховьях Вятки, под боком от монастыря, есть болотная руда, железной называется. Монахи Верхневятского Екатерининского монастыря ранее из своей руды железо делали, продавали его и этим казну монастырскую пополняли. А как иначе, сидеть возле костра и не согреться?..
– Погоди! Не тот ли это Аверкий, у которого в Хлынове есть винокуренный завод? – переспросил Григорий.
– Он самый! – подтвердил Ивашка. – Слухай дале. Монахи скрытно робили, и тайну сию берегли как зеницу ока. Но шила в мешке не утаишь. Прошёл слух, что монахи-де забросили молитвы, Литургию не служат, вместо этого железо делают – деньгу заколачивают. Слух дошёл до митрополита Вятского. Приехал он в монастырь и устроил разнос. Велел настоятелю закрыть производство, мастеров выгнать, а монахам спасаться в молитвах, а не в суетных делах. С тех пор прошёл почти век. Монастырь жил бедно, а кормиться надо. Как наполнить монастырскую казну, настоятель не знал. А тут Аверкий Трапицин подвернулся и предложил настоятелю построить на монастырских землях заводик. Железо-де – товар ходовой, а я, дескать, с монастырём завсегда прибылью поделюсь. Настоятель согласился, но с условием: дабы меньше слухов было, никого с завода не выпускать и на работу брать одних мужиков. Аверкий так и сделал: пригнал крепостных мужиков и в устье речки Чудовки, притока Вятки, построил плотину и поставил Чудовский завод. Он находился в двух верстах от старого монастырского производства. В 1689 году железоделательный завод заробил. Там были несколько домниц, горны работали от колеса водяного.
Ивашка замолчал и оглядел стол:
– Эх, в горле что-то пересохло и живот к спине прилип… Ежели угостите, добрые люди, в честь Масленицы…
– Садись с нами вечерять. Пей, ешь – сколько душе угодно, – пригласил его купец. – Только расскажи всё подробно и без утайки.
Грязные, трясущиеся руки рыжего нищеброда быстро замелькали над столом. Он махом выпил полную чарку водки, закусил расстегаем, копчёным салом и, раздобревший от угощения, стал вспоминать…
– Я родом из Берёзовки, наша деревня возле Екатерининского тракта стоит и слухом полнится. Слышал я, что-де разбойники возле тех мест появились, люди стали пропадать… И крестьяне по одному, сам-друг (два человека) и даже сам-пят (пятеро человек) по дороге уже не ходят, только скопом, в полдеревни. Я молодой был, дурной, посмеялся над ними, и однажды пошёл в монастырь вместе с жёнкой. Свечку хотели там поставить. И нарвались на разбойников. Эх, знал бы я, чем всё это закончится...
Глава 3
ОЗЕРО АД
Ивашка Счастливый вдруг наклонил голову к столу, а когда поднял, на его глазах появились слёзы. Он вытер их кулаком, размазывая грязными полосами по лицу, и нараспев произнёс:
– Попал я в ка-абалу–нево-олю, хлебнул я досыта ра-абскую до-олю!
Нищий внимательно посмотрел на своих собеседников и притихших посетителей трактира и стал дальше рассказывать:
– То были не просто разбойники… Это были люди Аверкия, они хуже любого лиходея. Разбойники, что, ограбят и всё! А эти… Жену зарубили, а меня пригнали на заводскую штольню, одели цепи на ноги, приковали к тележке и заставили руду копать. Нам, рудокопам, приходилось тяжелее всех! Весь день–деньской болотную руду копали в болотной жиже.
– Как и где руду добывали? – уточнил Григорий.
– Вскрышным ямным способом, за территорией завода было много ям–карьеров. Каждое утро нас с рогатками на шее, абы не убежали, гнали на карьеры. Там приковывали к тележке и заставляли робить. Поздно вечером нас, рудокопов, отводили обратно на завод. Жили в землянках–чадовках, крытых сверху досками и еловой корой. У Аверкия приказчик был, Фёдор–молчун. Не человек, а сущий дьявол, убивец. Не зря поговаривали, что он из бывших разбойников, лихобродил возле Кая на большой дороге. Всех работников в страхе держал. За невыполнение урока–задания приказывал бить нещадно. Не выполнивших вторично урока садили в сырые ямы и опять секли. Секли нещадно! Бывало, Фёдор–молчун слова за день не вымолвит, а катов кнут над нашими спинами так и мелькает. Потом хозяин привёз откуда-то Касьяна–меченого, которого, говорят, изгнали из родной деревни за колдовство, и определил его старшим катом. Главным над тремя надсмотрщиками. Кто у него в руках побывает, недолго потом задерживался на белом свете. Жизнь на заводе превратилась в ад кромешный. За любую провинность, даже самую пустяшную, потчевали нас кнутом нещадно. Многих забили до смерти. Абы люди не бежали, завод обнесли высоким частоколом в полторы косой сажени высотой (косая сажень – старорусская мера, равная 2,48 м). Беглых каты ловили, на шею одевали «рогатки», били смертным боем розгами, распаренными в солёной воде, а чтобы раны не заживали, присыпали их солью. От страшной боли люди, бывало, сходили с ума. Вот так-то! Работали мы от зари до зари и с голоду пухли. Люди стали умирать: что ни день, то покойник. Едва выроют скудельницу (скудельница – общая могила) – глядь, а она уже полнёхонька. Но это хозяина не страшило – недалеко проходил Екатерининский тракт. Фёдор–молчун, по старой привычке, со своими катами частенько устраивал там засаду и одиноких путников, и не только одиноких, грабил и силой загонял на завод. Из всех окрестных деревень там люди были. Были и берёзовские… Сосед мой, Митька, умер под розгами!
Ивашка остановился, чтобы перевести дух, выпил ещё водки и стал жадно закусывать. Тарелка с пирогами возле него вмиг опустела. В трактире стояла тишина. К рассказу прислушивались не только Никита и Григорий, но и другие посетители. С соседнего стола донеслось:
– Ивашка! Расскажи, за что тебя Счастливым прозвали. Пусть господин хороший послухает!
– Прозвище, действительно, необычное, – заметил Никита.
– Необычное? – горько усмехнулся нищий. – Я несколько раз под батогами побывал – и не умер, хотя должен был. Другим одного раза хватало – и в скудельницу. Касьян пообещал забить меня до смерти, как ни старался – не забил, живучий я оказался. Что я пережил, – того на десяток человек бы хватило. Кат на моем горбу поработал на славу, бил и приговаривал: «Наше дело ваши спины охаживать, ваше дело терпеть да кланяться». Потому и Счастливый, что не помер. – Он неожиданно распахнул рубище и повернулся к ним голой спиной. Грязное, худое, дурно пахнущее тело было обезображено сплошной сеткой глубоких шрамов. – Это Касьянова метка!
– Почему завод остановился, знаешь? – направил беседу в нужное русло Григорий.
– Как не знать, добрый человече. Железо наше было плохое, неважное. Из кричного горна, без дальнейшего кричного передела, крица никуда не годилась. Железо из него получалось ломким, ноздреватым, плохо поддавалось сварке и ковке. Из него даже простой гвоздь не получался. Кто виноват в этом – не знаю. На заводе мастера–кузнеца не было хорошего. Не покупали кричное железо у Аверкия, и всё тут. Он с Семёновской ярмарки, из Хлынова приезжал мрачнее тучи и ходил злой, как собака. Касьян плеть из рук не выпускал. Нас, работников, стал морить голодом: незачем, мол, вас кормить, бездельников. А задания при этом не сбавил. Хуже рабов жили. Рабов хозяин хоть кормил, дабы они хорошо работали. А мы, подневольные да крепостные, на голодное брюхо еле ноги таскали и розги получали.
Нищий неожиданно закашлялся, потом замолчал, собираясь с мыслями.
– Всё верно говорит Ивашка, – донеслось с соседнего стола. – Его правда на спине отпечатана.
Трактир зашумел, соглашаясь с этими словами. Когда нищий заговорил, опять наступила тишина, даже кабатчик старался не шуметь.
– Наступила пятая весна. На заводе шла подготовка к сплаву по «большой» воде. На Чудовке уже стояла готовая к погрузке барка (судно разового пользования, после разгрузки товара оно разбиралось на дрова). Заводчик Трапицын рассчитывал на этот раз продать крицы на Алексеевской ярмарке в Котельниче по самой высокой цене и набить, наконец, мошну деньгой. В самый разгар подготовки к сплаву выяснилось, что завезённый на завод хлеб закончился. Скоро опухшие от голода рабочие стали умирать в карьерах, у домниц и горнов. Бунт начался с углежогов. Однажды Фёдор–молчун заставил углежогов подняться на самый верх кострища и заложить глиной «продухи», сквозь которые вырывалось пламя. Дрова, мил–человек, должны не гореть, а медленно тлеть, только тогда они превратятся в древесный уголь. А огонь всё разгорался и разгорался. Кострище – это, батюшка, уложенные особым способом дрова и снаружи замазанные глиной, дабы образовалась как бы печь. В ней дрова обжигались на уголь. А огонь, значит, всё сильнее. Надо заложить «продуху». Лезть туда не моги – опасно, и жигари отказались. Высота-то под две косые сажени. Пусть лучше сгорит – пропадёт всё пропадом, не впервой. За ослушание приказчик пообещал всем плетей досыта. Он приказал кату освободить жигарей от цепей, только бы заложили «продуху». До смерти забью, кричит, если дрова в огне пропадут! Тогда самый молодой углежог, сын старшого, решил рискнуть. …И около «продухи» – бух! – провалился в самое пекло. Сгорел парень заживо. Не выдержали жигари, цепей-то на них нету, схватили Фёдора–молчуна и ката и отправили их следом в огонь. Потом углежоги пошли на карьер и освободили рудокопщиков от цепей. Освободили и меня… Пришли мы на завод, выломали ворота, каты кинулись на нас, но наши топоры да кирки оказались сильнее их сабель и плетей. Всех в сыру–землю положили. В живых один лишь Касьян–меченый остался. Пригнули его голову к колоде, держим, осталось только махнуть топором… Но никто не захотел его жизни лишать, боялись его колдовских чар. А он лежит да стращает: кто-де меня зарубит, в страшных муках умрёт. И приговаривал: аще, дескать, не убьёте меня, уведу вас лесными тропами на Каменный Пояс, там сейчас всех беглых принимают на заводы. Решили его пока в живых оставить. Приковали к колоде и бросились Аверкия искать, его в тот день на заводе не было – с утра ушёл на службу в Верхневятский монастырь. Пришли туда скопом, а он запёрся за толстыми церковными стенами – не взять. Монахи, как ни уговаривали, не выдали нам душегуба. А приступом монастырь брать не стали, греха побоялись.
– А завод! – спросил Вяземский и, в волнении, схватил нищего за руку. – Что с ним стало?
– Заводишко спалили. Не пожалели. Дом купца тоже сожгли, частокол разбили! – ответил Ивашка и недовольно вырвал руку.
– Что было потом?
– Одни предложили продать заводское железо, его скопилось немало на дворе да на барке, деньги поделить и разбежаться. Пока суд да дело, пока кумекали да решали, «большая вода» уже спала, как товар на ярмарку доставить? Но об это думали мало. Главное – наказать Аверкия. Простить душегубу смертоубийство? Ни за что! И решили мы идти к кайгородскому воеводе и рассказать ему о беззаконии хлыновского супостата. Отправились мы с челобитной искать защиту у царского слуги. С собой Касьяна прихватили. По дороге, в деревнях и починках, побирались, так и кормились. Трапицын оказался проворнее нас: успел–таки предупредить воеводу. У Кайгорода нас, как бунтовщиков, уже искали приказные люди. Еле ноги от них унесли. На третий день приказчик вывел нас на берег большого озера в дремучем лесу, поприщ за тридцать от Кайгорода. Вокруг озера края дикие, нехоженые, птицы и зверя видимо–невидимо. Чтобы преодолеть озеро, сделали плот, и решили на следующий день уйти в сторону старого Чердынского большака. Говорят, за озером и рекой Весляной в былые времена, когда Кайгорода ещё не было, проходил тракт от Великого Устюга до Чердыни. Он идёт вдоль левого берега Весляны. По нему хотели уйти до Каменного Пояса (Урал). К вечеру устали так, что сразу попадали все на землю и уснули. Касьян оказался хитрее нас. Пока мы спали, он забрал все наши запасы хлеба и сушёной рыбы, что нам крестьяне дали в дорогу, вскочил на плот и дёру – стал переплыть озеро. Мы хватились его слишком поздно. Он был уже на середине озера. Тогда упали мы на колени и стали усердно молиться о наказании душегуба. И были услышаны… Произошло невиданное: на самой середине озера плот неожиданно закружило, завертело, что-то там, в глубине, заухало, засвистело. Это, видать, сама преисподняя открыла свои врата. «В ад его, – закричали мы, поражённые невиданным чудом, – в ад!» И Касьяна–меченого, колдуна и душегуба, затянуло в пучину. Даже плота не осталось на поверхности. Вот так, батюшка!
Около них послышались шум, крики и смех. Под весёлые возгласы окружающих подручный кабатчика и целовальник волоком тащили пьяного бродяжку к выходу. Во дворе стояла большая сосновая колода с прикреплённой к ней цепью с ошейниками. На цепь, как псов, сажали буйных посетителей, пока не очухаются от пьяного куража. Бродяга знал, какая участь его ждёт, и под ободряющие крики посетителей упирался изо всех сил.
– Потащили питуха на опохмелку, – съязвил Ивашка, глядя на происходящее. – Ничего, на холодке быстро протрезвеет. – Он рассмеялся, повернулся к собеседникам и серьёзно добавил: – С тех пор озеро это Адом зовётся. А я верю, что озеро это… Это вход в преисподнюю! В ад!
– Что дальше было? – спросил Никита. – Куда люди с завода делись?
– Многие ушли неведомо куда. Остальные все полегли… Кайский воевода приказал нас разыскать. И стражники нас нашли… Ночью вдруг объявились и давай нас, спящих, сечь! Всех посекли, один я успел в воду кинуться и на другой берег переплыть.
– Зачем же вас насмерть?
– Чтобы правду некому было рассказать?
– А что же Трапицын? Что с ним стало? – спросил нищего купец.
– Аверкий разорился и уехал в Хлынов. Железные крицы из барки люди растащили, и он остался ни с чем. И поделом ему, душегубу!

Глава 4
ДЕЛОВОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Ивашка Счастливый выпил ещё водки и, подперев подбородок руками, что-то тихо и жалостливо запел. Около их стола тут же возник кабатчик и услужливо спросил:
– Чего ещё желаете? Не мешает ли вам сей человек? Убрать теребень кабацкую (постоянный посетитель, завсегдатай)?
– Нет, нет! – отмахнулся от кабатчика Вяземский. – Не мешает! Оставь его в покое. Пусть поёт!
Он хотел у Ивашки ещё что-то спросить, но передумал, вытащил две крупные монеты, положил на стол и пододвинул к нему. Нищий поднял голову, долго и удивлённо смотрел на деньги.
– Что это? Гривенники?
– Нет! Серебряные рубли. Новые, петровские.
– Петровские?! Это мне? За что?
– За разговор. Забирай. Здесь и на выпивку, и на опохмелку, и кое-какую одежонку с лихвой хватит.
Без лишних слов Ивашка быстро спрятал деньги в лохмотья и сказал купцу:
– Аще, мил–человек, вот что скажу… Захочешь там заводишко поставить – пожалуйста, ставь. Только кнутом да розгами в меру пользуйся. Тогда и дело будет. И завод не спалят. Крепостной горемыка, ежели к нему с добром, много может сделать…
Пошатываясь, Ивашка Счастливый пошёл к стойке кабатчика.
– Верно говорит, – заметил Никита, искоса поглядывая на собеседника. – Коли работников бить да ладом не кормить, будет ли дело? Не будет!
– Возможно, – уклончиво ответил Григорий и перевёл разговор на другую тему. – А я, признаться, думал, что завод разорили лихоброды. Места у вас тут тёмные, разгульные, лихих разбойников не счесть. А железо – товар ходовой, нужный всем.
Купец о чём-то задумался, прислушиваясь к разговорам в трактире, потом оценивающе оглядел Никиту и сказал:
– Мне хороший рудознай нужен. Люди в городе говорят, лучше тебя не найти. Пойдёшь ко мне работать?
– Отчего же не пойти? Пойду! – кивнул головой молотобоец и, немного помедлив, осторожно добавил: – Ежели оплатой не обидишь!
– Вот как! – купец недовольно усмехнулся и погладил свою густую бороду. – Оплата? Оплата от тебя зависит! Чему-нибудь научился у Ануфрия? Колчедан от бурого железняка сможешь отличить?
Никита кивнул головой:
– Смогу! Я с мастером все здешние места обошёл, все болота рудные.
– Слыхал, – Григорий тяжёлым взглядом поглядел на собеседника. – А что, деньги сильно любишь?
– Не в этом дело. Невеста у меня есть. Катя.
– Ну и что?
– Крепостная она. Выкупить её хочу.
– Крепостная? Так ведь в Кайгороде испокон веку не было крепостного права. Обошла вас стороной сия напасть. А в других местах народ стонет… Ох, как стонет!
– Не было, так вот появилось. Недавно в городе обосновался купец Хлыстов – приехал из Яранска. А с ним и крепостные…
– Хлыстов, говоришь! – оживился Вяземский. – Яков Егорыч? Знаю этого скрягу, ох и жаден же он. Много денег-то уже накопил?
Никита отрицательно покачал головой и тяжело вздохнул:
– Чем больше работаю, тем больше должен остаюсь! Почему так?
– Дело известное, – посочувствовал Григорий. – Не ты один в таком положении. Уходить тебе надо от Хлыстова, пока сам в кабалу не попал. Попадёшь туда быстро, а выбраться до самой смерти не сможешь. И сколько же просит скряга за девку?
– Пятнадцать рублёв!
– Да ты что? Баба – не конь! Почему так дорого?
Никита пожал плечами и с надеждой спросил:
– Что мне делать? Где столько денег найти?
– Найдёшь хорошее рудное место – помогу зазнобу твою выкупить.
– Врёшь!
– Нет, не вру! Моё слово твёрдое. Купеческое!
Вяземский перекрестился на образ Спасителя в углу трактира.
«Не обманет! – почему-то уверенно подумал Никита Ташкинов, когда увидел, что собеседник наложил на себя крест. – …Купец, а со мной, посадским ремесленником, на равных держится, не чурается».
– Главное – руда! – рассказывал о своих планах Вяземский. – Найдём рудное место – считай, полдела сделано. На старых разработках, где твой брат–коваль всю руду вычерпал, далеко не уедешь. Надо новые места искать. Может, они побогаче будут. Потом добытую руду в малых домницах испытаем. Если железо хорошее получим, а ты, как кузнец, это определишь, быть заводу.
…За разговорами они просидели в трактире до вечера. При расставании Вяземский сказал:
– Скоро уеду в Хлынов. К лету вернусь в Кайгород. Хочу знать, есть ли в верховьях Вятки и Камы хорошие рудные места. И много ли руды! Готовься!
Никита Ташкинов шёл по Кайгороду и думал о предстоящей работе: «Найти бы хорошее, богатое место. Купец обещал за это Катю выкупить. Если есть руда, обязательно найду. Все окрестности, все леса, болота обойду». Подходя к кузнице, увидел в окне свет. Не спит старик. Захотелось поделиться с ним хорошей новостью.
Однако Ануфрий был не один. Через полуоткрытую дверь он услышал приглушённые голоса. Когда вошёл, сидевшие за столом люди сразу замолчали и тревожно переглянулись. Кроме кузнеца там находились звонарь Никодим из Успенского храма и коренастый незнакомец. На столе стоял большой кувшин с овсяной бражкой, неизменного напитка кайгородцев, и нехитрая закуска.
– Это мой помощник, Никитка, – поспешил успокоить собеседников Ануфрий. – Надёжный парень.
– Хороший, крепкий у тебя молотобоец, – заметил незнакомец и вышел из-за стола. Никита глянул на него и ахнул: это был его противник в кулачном бою.
– Спасибо, друже, за науку. Ну и рука у тебя – железная! – с улыбкой сказал он, потрогал рассечённую бровь и с уважением похлопал парня по плечу. – Меня ещё никто не одолевал. Ты – первый! …Ануфрий! – Он обернулся к кузнецу. – Присылай хлопца ко мне, дело найдём.
– Нет, Василий! – твёрдо ответил старик. – К тебе – когда совсем невмоготу будет! Он – мне достойная замена. Добрый кузнец из парня выйдет.
– Достойная замена, говоришь?! Это хорошо! Буду знать! Хороший кузнец – великое дело!
Никодим отвёл Ануфрия в сторону и шепнул:
– При нём говорить можно?
Старик замялся, потом отрицательно покачал головой:
– Нет! Парень он надёжный, язык при себе держит, но…молод ещё. В эти крамольные дела пока его не будем вмешивать. Если только понадобится…
Гости и Ануфрий вышли за порог и задержались там. Никита невольно услышал их дальнейший разговор.
– Как только снимут колокола – предупредим!
– Ладно! Мимо нас всё равно не проедут: Кайский тракт здесь один, он и на Нижний Новгород и на Великий Устюг ведёт. За услугу изготовишь для нас оружие, сколько договорились.
– Только, чур, не душегубствовать, колокола сбросить – и всё!
– Хорошо! Зря никого не обидим!
– Если колокола не отдадим, церковь не забудет вам благого дела. Молиться за вас будем!
– Ох, и получит воевода за ослушание царского указа…
– И поделом ему, борову!
Как только мастер вернулся, Никита засыпал его вопросами:
– Кто приходил? Зачем? Что им надо?
– Много будешь знать, скоро состаришься, – отрезал Ануфрий. Он долго ходил из угла в угол, нервно теребил свою седую бороду, которой несказанно гордился, время от времени наливал себе из кувшина овсянки, что-то обдумывал и бормотал под нос. Наконец усадил Никиту напротив себя и сказал: – Ты, надеюсь, слыхал, что царь приказал с церквей снять колокола и отправить их на переплавку?
– Об этом весь город шумит!
– Грех сидеть, сложа руки, и ждать, когда наши храмы осиротеют. Не допустим этого!
– Кто не допустит?
– Подожди, молод ещё! Придёт время, и всё узнаешь. Может, тебе ещё придётся нам подсобить!
Глава 5
АНУФРИЙ

Свинцово–тёмные тучи, напрочь закрывшие небо, к вечеру стали ещё мрачнее. Морозный, пронизывающий до костей ветер, усилившийся к вечеру, гнал с улиц последних прохожих. Поэтому одинокий человек, стоящий недалеко от купеческого дома, одного из самых больших в Кайгороде, вызывал и удивление, и жалость.
Притоптывая от холода, Никита Ташкинов украдкой заглядывал в слюдяные окна и думал о предстоящей встрече с Катей. Он вспоминал её тонкий стан, толстую косу, чёрные вразлёт брови, ласковые глаза и от нетерпения вздыхал. Наконец входная дверь тихо скрипнула и на улицу кто-то вышел.
– Катя! – неуверенно позвал Никита, и к нему быстро подбежала девушка.
– Зачем ты хотел меня видеть? – спросила она, закрываясь от холодного ветра широкой вязаной шалью.
– Соскучился!.. – ответил юноша и заглянул в глаза любимой. – Ты почему-то стала избегать моих встреч. Не люб стал?
– Люб! – тихо всхлипнула Катя и закрыла лицо руками. Её плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Никита хотел её обнять, но девушка отстранилась и с горечью добавила: – Не даст нам Хлыстов благословения…изводит он меня…поедом ест…ручищи свои, поганые, распускает…зря мы с тобой надеемся.
– Погоди ещё немного, ещё чуть-чуть, и я тебя выкуплю. Обязательно выкуплю!
– Тебе никогда не накопить столько денег.
– Если буду работать у Хлыстова – да, не накоплю! – согласился Никита. – Уходить от него надо. В прошлую субботу познакомился с хлыновским купцом. Он мне пообещал хорошую работу.
– Какую?
– Руду искать в верховьях Вятки и Камы. Купец надумал там завод железоделательный поставить!
– Там, бают, лихие люди разбойничают на большой дороге. Не случилось бы чего… Боюсь я за тебя.
– Слышал о разбойниках. Не бойся за меня! – Никита обнял девушку. – Ежели найду руду, купец обещал помочь тебя выкупить.
– Ой ли! – Катя отстранилась и заглянула Никите в глаза. – С чего это ради… Что-то не верится мне…
– Побожился! А ежели святой крест на себя наложил – грех слово не сдержать. Нынче же летом и отправлюсь в те края. Пусть Хлыстов другого молотобойца поищет!
– Страшно мне без тебя. Как же я одна здесь останусь? С белого света сживёт меня изверг. – Катя опять заплакала и уткнулась Никите в грудь. Потом утёрла слёзы и отрешённо сказала: – Не оставляй меня одну. Пропаду я… Попроси благословения, может, даст… Замужняя буду, отстанет от меня Хлыстов – старый козёл. Нынче опять приставал, проходу не даёт. Ежели что – в омут… с головой брошусь… Одна надежда на тебя!
Никита стоял, мрачно, с ненавистью смотрел на купеческий дом и лишь в бессилии сжимал кулаки.
– Не надо в омут!.. Завтра же пойду к твоему хозяину. Ежели откажет, не отдаст за меня… – он тяжело вздохнул и замолчал.
Катя нетерпеливо дёрнула его за рукав:
– Что тогда? Что делать будем?
– Не знаю! Может, уйдём в раскольничьи скиты? С ними не пропадём. Раскольники – народ хоть и суровый, но справедливый – не выдадут. Или уйдём на Каменный Пояс, туда нынче народ тянется… Пойдёшь со мной?
– Пойду, милый! – твёрдо сказала она, потом спохватилась: – А ежели поймают? Ведь до смерти засекут! Сам знаешь, как с беглыми крепостными обходятся!..
– Не поймают! Далеко уйдём: вниз по Каме в сторону Каменного Пояса. Все беглые нынче туда идут. Там и для нас место найдётся.
– Нелегко нам будет в бегах! – вздохнула Катя.
– А в крепостничестве легче? – с горечью спросил Никита.
– Хуже этого ничего не бывает! – вдруг кто-то со стороны вмешался в их разговор. Они испуганно оглянулись – возле них стоял Ануфрий.
– Ты что, деда, подслушиваешь наш разговор? – строго и в то же время ласково пожурила его Катя. – Мы-то думали, ты давно уже спишь и седьмой сон видишь!
– С вечерней службы иду, Косьме и Дамиану (бессребреники Косьма и Дамиан – покровители кузнецов) свечку поставил, да вас увидел. …И нечаянно услышал ваш разговор. Знаю вашу беду. Молюсь за вас и беспокоюсь. Помогу вам!
– Ты, дедушка Ануфрий, добрый, знаю я, но в нашем деле ты не помощник, – грустно заметила девушка. – Нам никто не сможет помочь!
– Это как знать! – с хитрецой ответил дед и тревожно посмотрел по сторонам. – Нечего на ветру стоять и под боком у Хлыстова такие речи вести. Кабы не услышал кто и не донёс! Опасно вельми! Пошли в дом, разговор есть!..
Никита и Катя удивлённо переглянулись и, заинтригованные словами старика, пошли вслед за ним. Небольшой домик Ануфрия находился за крепостной стеной рядом с кузней. Когда они зашли в горницу, дед молча указал им на стол в углу, а сам занялся печкой.
– Не смогу, говорите, помочь вам? – сказал Ануфрий, закидывая дрова в топку. – Эх, плохо вы меня знаете. А ведь было время, я этих нехристей, кои издевались над простым людом, вот этими руками… – он вывернул свои мозолистые ладони, – на верёвке тащил.
Его молодые гости только рты от удивления открыли. Они, действительно, мало чего знали о прошлом старого кузнеца, а сам он не любил о себе рассказывать. Хотя люди говорили о нём разное...
– Поведай нам, дедушка! – попросила Катя. – Расскажи.
Старик помолчал для важности, привёл в порядок мысли и стал вспоминать:
– Давно это было, в пору моей молодости. Отчина моя – славный город Орёл. Силушка в руках была – на кусок хлеба в кузне молотобойцем зарабатывал. Появился у нас в городе новый воевода. Жена моя, Ольга, уж больно хороша была. Ну и приглянулась ему, стервецу. Приходит однажды и говорит: «Продай жёнку!» «Жена – не шапка, не продаётся!» – отвечаю. А через несколько дней Ольга пропала, как в воду канула. Я заподозрил неладное и кинулся к воеводе. «Не знаю ничего, не ведаю! – говорит. – Не слышал, не видел!» Прошла седмица, другая. Все поиски были напрасны, хотя обшарил, казалось, весь город. Потом добрые люди посоветовали проследить за воеводой. И проследил… Подозрительно стало, что каждую ноченьку он, стервец, наведывался в приказную башню. Зачем, спрашивается? Сунул денег кому надо и узнал: Ольгу тайно от всех воевода держит там, как воровку. Вот туда-то, в подвал, и спускался он каждую ноченьку. Сначала сам насладился, потом другим отдал на забаву.
Долго сказывать, но ежели коротко: продал свой дом, на вырученные деньги подкупил стражника и освободил жену. Она уже одной ногой там, на том свете, была: еле дышала и стоять не могла. Вынес её из подвала, захватил строгановскую ладью – и в бега. Долго искали нас по Каме и Волге как станичников (разбойников) и воров, хотя ничего плохого мы не сделали. Всё лето скитались мы по притокам среди камышей, глухим лесам да болотам, а к осени судьба свела нас с лихими ватажниками. Рассказали им свою историю – приняли нас к себе. За силу и отвагу скоро сотником стал. Несколько лет вольничали по Каме и Чусовой. За всё время лихо родства руки в крови зря не пачкал, пока не свела меня судьба с орловским воеводой.
…Захватили мы однажды струг, перебили стрельцов, кои не хотели сдаваться, взяли царского вельможу в полон. Пригляделся к нему – ба! – а это он, орловский воевода! Вот так встреча! На колени упал, стервец, прощение молил, злато–серебро, деньги обещал. Потом жену и дочку свою взять предложил: делай, дескать, с ними что хочешь, они вместе с ним плыли. Накинул я ему верёвку на шею, сказал: «Я тя прощаю. Простит Ольга – отпущу на все четыре стороны». Но не простила она, видно, тяжко ей пришлось там, в подземелье.
Ануфрий подошёл к печке, подбросил пару поленьев. Затухающий было огонь сразу оживился. Потянуло теплом.
– Что дальше произошло? – нетерпеливо спросила Катя. – Чем всё закончилось?
Старик сел на прежнее место, поправил огонёк в каганце и продолжил:
– Однажды нас окружило царёво войско. Вельми много ватажников перебили, остальных захватили в полон. Потом кого сразу казнили, кого батогами, плетями «миловали». Кто не умер от плетей – отправили на каторгу. Я под плетями о смерти молил, но, видно, рано мне ещё туда… Когда нас, колодников, вели по Сибирскому тракту недалече от Соли Камской, ночью попытался бежать. Поймали меня, хотели на берёзе вздёрнуть. Уже верёвку на шею набросили… Но тут, на моё счастье, мимо по большаку в свою вотчину Строганов проезжал. Остановил Григорий Дмитриевич стражников, спросил у меня, что умею делать. Когда услышал, что я кузнец, выкупил меня. Долго я у Строгановых работал: и в кузне, и по лесам–долам ходил – искал соляные, рудные места. Искал с лозой, она, родимая, мне не раз помогала найти богатые места. Благодаря мне, у Григория соляных варниц сам-друг (вдвое больше) стало. Но ушёл я от Строганова, тяготила меня подневольная жизнь. Хотя крепостным не был, но жил среди них и хлебал их горькую чашу. Хлебал не меньше, чем они. Сначала подвизался в Спасо–Преображенском Пыскорском монастыре, он находится на восход от Кайгорода, на реке Пыскорке Нижней. Долго там жил в трудниках – грехи замаливал за лихобродство. Потом в Кайгород подался, ибо не было здесь крепости (крепостного права). И вот, на тебе, объявился Хлыстов, и появились крепостные.
– Погоди, – перебила его Катя. – Скажи, что стало с твоей женой?
– Ольга погибла в последнем бою. Не удержалась – кинулась ко мне, раненому… Кремень баба была. – Ануфрий тяжело вздохнул и опустил голову, скрывая повлажневшие глаза, потом продолжил: – Когда в 1673 году по царскому указу ввели новую повинность и народ взбунтовался, твой отец, Никита, был одним из тех, кто поднял мужиков на бунт. Отчаянный человек был, из ковалей. Мы с ним и рудные места искали и железо ковали. Аника Ташкинов погиб мученической смертью, когда в город пришли стрельцы. Насмерть забили его батогами… На его могиле поклялся я заботиться о тебе, как о своём сыне.
Огонёк в каганце то вспыхивал, то угасал. Никита, понуро свесив голову, не отрываясь, смотрел на пламя.
– Не помню я своего отца! – сказал он.
– Малой был ещё… Ты в ту пору только-только на свет появился.
Ануфрий по-отечески поглядел на своего помощника и сказал:
– Кабы тебе удалось отыскать хорошее рудное место, как мне когда-то… Вот слушай! Однажды колобродил я в верховьях Вятки и случайно с краю большого болота наткнулся на чудский копань. На его дне лежали кожаный мешок, медный молоток и каменный. Народец здесь раньше жил – «чудь белоглазая», по-нашему – чучки. Они первыми тронули здешние земли, по своей нужде добывали руду и в малых домницах плавили медь да железо.
– Чучки разве тоже умели железо плавить? – искренне удивилась Катя.
– А как же! Умели и ещё как умели! Железо люди научились плавить ещё в стародавние времена. Сначала в ямах плавили. Насыплют на дно бурой землицы – болотной руды, сверху костёр большой разожгут. Когда огонь погаснет, на дне крица получалась. Вот так! Позже стали яму камнем обкладывать и глиной обмазывать, с боков вставляли глиняные трубки–сопла, на сопла надевались кожаные меха для нагнетания воздуха – получался сыродутный горн. Потом научились уклад делать. Из уклад–железа самое хорошее оружие получалось. А на смену укладу пришли домницы. Правда, чучки домницы не умели строить, они в ямах крицы делали. А руду добывали на болотах. А когда ушли–пропали чучки, на их разработках стали монахи из Верхневятского монастыря копаться, тоже плавили для себя железо. Здешние места богаты рудой, надо только суметь отыскать богатство. Монахи говорили, что чучки где-то по притокам Камы даже золото мыли. Вот так!
– А где мыли, не знаешь? – поинтересовался Никита.
– Нет! Это никто не знает! Одни говорят: на реке Белой, другие – на Кыме. Я бывал в тех местах, искал старые разработки – и не нашёл. Наверное, не там искал… Чудский копань – мечта всякого рудознатца. Если копань найдёшь, считай, повезло – там точно рудное место. Найти бы и тебе… Тогда и Катеринушку вызволим из крепостничества.
Катя на эти слова молча ткнулась в грудь Никите и беззвучно заплакала.
– Не плачь! – твёрдо сказал старик. – Твоё дело не совсем безнадёжное. И не такое случалось!..
– Чем ты сможешь нам помочь? – спросил Никита. – Ничем!
– Сам просить за вас буду! Ежели не столкуемся с Хлыстовым, знаю, что делать. Рядиться (уговаривать) с ним не буду! Есть у меня одна зацепка против него – не увильнёт!


Глава 6
НЕЖДАННЫЙ ЖЕНИХ

Из светлой горницы тянуло теплом и запахом пищи. В прихожей у дверей стояла Катя и, затаив дыхание, прислушивалась к разговору кузнеца Ануфрия и своего хозяина Хлыстова. Когда кто-то из прислуги проходил мимо, она тут же отбегала в сторону и делала вид, что занимается уборкой, потом возвращалась на прежнее место. Но пока не было слышно ничего интересного, шла обычная беседа о заказах на кузнечные работы и ценах на товар. Ануфрий в основном молча слушал, даже не пытался оспорить слишком низкую оплату за труд, хотя в другое время никогда не забывал об этом. Купец ценил своего мастера, самого известного в городе и округе, и редко ему отказывал, знал: другого такого найти очень трудно. Хотя и платил всегда меньше, чем другие, за такую же работу.
Ещё несколько лет назад Яков Хлыстов жил в Яранске, был не богатым и не столь заметным человеком в городе. Это задевало его самолюбие, не давало покоя. По совету знающих людей он переехал в богатый Кайгород, стоящий на большом торговом пути, и взялся за лесозаготовку. Это не приносило ему желанного успеха, а сил требовало очень много. Тогда он стал заниматься производством и торговлей железными изделиями. И дела сразу пошли в гору. Именно скобяные изделия (металлические предметы домашнего обихода), из-за огромного спроса и огромного же дефицита, позволили ему накопить приличное состояние. Но не только ножи да косы, топоры да гвозди приносили ему доход. Основной капитал он накопил за счёт тайной продажи оружия язычникам, которые не скупились на оплату, потому что знали: продавать им оружие строжайше запрещено. Деньги позволили ему выбиться в лучшие люди города, и теперь он у воеводы на особом счету.
Купец Хлыстов гордился своим высоким положением и всегда при случае подчёркивал это. Город ему нравился, в первую очередь, тем, что находится на Сибирском тракте, на пересечении больших торговых путей. Отсюда дороги уходили сразу в нескольких направлениях: на северо-запад – в Великий Устюг, на запад – в Хлынов, на юг – в Глазов, на юго-восток – в Соль Камскую и северо-восток – в Чердынь. Но главное – город фактически стоял на границе с языческим краем, с восточной и северной стороны проживало ещё много племён иноверцев – остяков и вогулов, не принявших православие. А значит, была надежда на хорошую торговлю и улучшения своего положения. Хлыстов давно мечтал выбиться из среды торговых людей и стать первым купцом в Кайгороде.
Исключение составляла одна досада: здесь, как и в других северных городках, практически не было крепостного права. В городе жили мещане да свободные ремесленники, и о крепостничестве имели только смутное представление. А своеволие и независимость кайгородцев его возмущала до глубины души, при встрече они не кланялись купцам и не стремились угодить им, как это было в других местах. Желая исправить это «беззаконие», он привёз из Яранска дюжину крепостных, среди которых находилась и Екатерина. Теперь Хлыстов почувствовал себя настоящим хозяином, вершителем судеб людей.
Ануфрий и Яков были вдовцы и примерно одного и того же невысокого роста и преклонного возраста. Только один полный, с выпирающим животом и двумя подбородками, в дорогом парчовом халате и красных сафьяновых сапогах сидел, развалившись за накрытым столом, другой – худой, в старом просаленном армячке, прожжённых штанах и лаптях стоял посреди горницы и нервно мял видавшую виды шапку в руках.
Заказав мастеру очередную партию скобяных изделий и сабель, купец распорядился принести водки. Хлопотавший у стола приказчик Митька тут же бегом кинулся на кухню. И чуть не зашиб дверью Катю. «Ну-ка, подь отсюда – не мешай! Что рот раззявила, дура?» – шикнул он на неё и грубо оттолкнул в сторону. Через минуту–другую уже спешил обратно с подносом в руках. Поставив графинчик с водкой на стол, он наполнил две чарки, одну услужливо пододвинул хозяину и, брезгливо оглядывая кузнеца, отошёл в сторону в ожидании дальнейших распоряжений.
– Выпей, Ануфрий, за успех, чтоб доброе дело меж нами спорилось. Вогулы хвалят твой товар и не скупятся… – лукаво подмигнул Хлыстов, поднимая свою чарку. – Сам понимаешь, об этом товаре никто ничего не должен знать. Только ты да я! Смотри у меня… – погрозил он пальцем.
Он уже подсчитал барыш, который должен иметь от продажи изготовленного в кузнице товара, и пребывал в хорошем настроении.
– Не ко времени пить, барин, – вдруг озабоченно сказал кузнец, не обращая внимания на угощение. – О Никите хочу поговорить с тобой, Яков Егорыч.
– Провинился чем, что ли? Ежели так – высеки и прогони в шею!
– Нет! Нет! Из него скоро добрый коваль выйдет. Будет мне достойная смена. …О другом я!
Купец не спеша выпил и смачно захрустел солёным огурцом, потом заинтересованно посмотрел на кузнеца.
– О чём ты?
– Женить парня надо, – ответил Ануфрий и от волнения смял в кулак свою шапку. – И невеста уже есть!..
– А разве это твоя или моя заботушка?
– Сохнет Никитка по девке, твоей холопке Катерине. Дашь благословение – до смерти благодарны будут. И дела в кузне лучше пойдут.
– По ком сохнет? По Катьке? – Хлыстов резко встал из-за стола, при этом чарка, предназначенная Ануфрию, упала, и на белой скатерти проступило пятно от разлитой водки. – Ни за что! Не бывать этому!
– На коленях просить о счастье будут! Ежели надо, и я упаду!
– Это не твоего ума дело. Сам с ней разберусь! Чья холопка – тому и судить–рядить, за кого замуж идти. – Яков вышел из-за стола и стал нервно прохаживаться по горнице. Потом резко остановился, внимательно посмотрел на приказчика: – За Катькой уже есть жених, опоздал твой помощник. Митька, подь сюды!
Хлопотавший с тряпкой возле разлитой водки приказчик подошёл к хозяину и замер в недоумении.
– Говори, как на духу: любишь Катьку? – спросил Хлыстов и краем глаза подмигнул ему.
Митька, туповатый и вертлявый, похожий на комнатного пёсика, как всегда, открыв рот, смотрел на хозяина, пытаясь понять, что от него нужно.
– Ну же? Оглох что ли? – грозно переспросил барин и опять подмигнул. – Любишь? Ведь намедни говорил, что любишь!
Митька растерянно посмотрел по сторонам и неуверенно кивнул головой:
– Конечно… Люблю…
– Вот видишь! – широко улыбнулся Хлыстов, удовлетворённый ответом. – Как я могу благословить Катьку за твоего молотобойца, коли уже за своего приказчика обещал?
Неожиданно дверь резко распахнулась и в горницу не вошла – влетела Катя. Обычно смиренная и незаметная, она с негодованием оглядела приказчика и громко сказала:
– Не слушай Митрофана, Яков Егорыч! Не люба я ему! Врёт он всё! Врёт!
Хлыстов с интересом и немалым удивлением посмотрел на свою холопку, невольно залюбовался ею, потом, словно очнувшись, переменился в лице.
– Как ты смела без разрешения войти сюда? Кто звал тебя?
– За дверями стояла, ждала благословения, – испуганно, но, тем не менее, решительно ответила Катя. – Да, видно, не дождаться… А как услыхала от приказчика такое – не выдержала.
– «Не выдержала!..» Как посмела, холопка? – купец, недовольно поглядывая на прислужницу, продолжал нервно ходить по горнице. «Никуда не денешься от меня, милая. Никуда! И не таких уламывал. Побрыкаешься и успокоишься!» – думал, усмехаясь. Потом показал на ошарашенного новостью приказчика и добавил: – Да как я могу слово своё, купеческое, назад взять? Не дело это! Раз обещал Митрофану в жёны тебя отдать, так оно и будет! Слово своё сдержу! – И он грозно посмотрел на Катю.
– Да как же так?.. Зачем он мне?.. – упавшим голосом промолвила девушка. – Не нужен!..
– «Не нужен!» А кто тебя спрашивать будет? – усмехнулся Хлыстов и посмотрел на приказчика. – Отвечай, дурень: просил Катьку в жёны? Говорил «люблю»?
– Просил… Говорил… – неуверенно ответил Митька. При этом он смотрел не на «невесту», а на хозяина, пытаясь по его реакции определить: всё ли правильно делает. – Да, благословение у барина уже попросил.
Девушка удивлённо посмотрела на новоиспечённого «жениха» и спросила:
– Почему я об этом впервые слышу? Почему? Ты что, парень, белены объелся? Совсем очумел? Только что дурой обозвал, а уже жених!
Приказчик на такие прямые вопросы не знал, что ответить, только беспомощно хлопал глазами. Тогда Катя уверенно заявила:
– Я люблю Никиту и хочу именно с ним связать свою судьбу. Барин! Как отца родного прошу, дай благословение выйти замуж за любимого. – Девушка заплакала, закрыв лицо руками.
– Всё! Разговор окончен! – отрезал Яков Хлыстов и вышел на середину горницы. Упрямство и смелость холопки его рассердили. Глаза купца бегали из стороны в сторону, лицо перекосило от злобы, дыхание стало прерывистым. Он резко ткнул пальцем в плачущую Катю и твёрдо сказал: – Пойдёшь замуж за Митрофана!
– Не пойду! – сквозь слезы тихо и тоже твёрдо ответила девушка.
На эти слова купец только покосился на холопку и криво усмехнулся, не обратив внимания. Он пристально поглядел на Ануфрия:
– Твоему помощнику другая судьба уготована: по царскому указу и велению воеводы он пойдёт в рекруты. Свеи наседают, надобно Петру Лексеичу солдат множество. Рекрутский набор объявлен, по одному человеку от двадцати дворов. Никита и пойдёт служить. Воеводе уже дан указ набрать новобранцев да поболе. Вот я ему и подскажу… – Барин небрежно показал на приказчика и усмехнулся. – Я бы Митьку послал, да какой из него вояка, он с чашками и ложками еле управляется. Вот Никитка – другое дело: этот шею свеям быстро свернёт.
– Пошто в рекруты? – упавшим голосом спросил Ануфрий. – С детства обучал Никиту своему мастерству – кузнецкому делу. Зачем? Он и в железе, и в рудах разных толк знает. Мой век к концу идёт, кто в кузнице вместо меня управляться будет?
– Найду тебе нового помощника – не хуже прежнего будет. Сейчас ступай! Не до тебя мне!
– Не нужен мне другой! Нашему, кузнечному, мастерству не сразу выучишься. Для этого годы понадобятся. Подумай: не осилить мне одному работу твою. Вогулы без товара останутся… Да и не холоп тебе Никита, пошто решаешь его судьбу?
– Плохо, что не холоп, я бы с него быстро спесь сбил. Ступай, сказал! – сердито крикнул Хлыстов и отвернулся.
Старый кузнец насупился, тяжело вздохнул и тихо промолвил:
– Не хотел тебя, Яков Егорыч, огорчать, да, видно, придётся…
Купец медленно повернулся и удивлённо уставился на кузнеца. Тот, спокойно выдержав его взгляд, продолжил:
– Ежели не договоримся – донос на тебя сделаю! Прибыльщику. За то, что ведёшь незаконную, тайную торговлю и утаиваешь от казны свои доходы. И ещё воеводе. Не сдобровать тебе. Царский-то указ нарушаешь!
– Вот как! Это какой же я указ нарушаю?
– Барин! Кому, как не мне, знать твои тайные делишки. Ты продаёшь разное оружие иноверцам: манси, зырянам да вогулам. Я свою работу знаю – сам изготовлял. Знаю и кому продаёшь тайно от всех. На этом и богатство своё сколотил. За такие дела строго спрашивают. Очень строго! И за то, что доходы утаиваешь, тоже по головке не погладят!
– Ах ты, старый пень, лихоимец, совсем из ума выжил! – вскипел Хлыстов. – Мне угрожать?! – Он попытался схватить кузнеца за грудки, но тот железной хваткой перехватил его руку выше локтя и так сжал, что купец от боли поморщился и отступил.
– Не тронь моего зипуна, ты его не покупал! – с достоинством сказал Ануфрий. – Я посадский ремесленник – не холоп тебе. Захочу, уйду от тебя, на другого работать буду… – Он поправил на себе зипун и хмуро спросил: – Так дашь благословение? Или мне к воеводе идти?
Несколько минут купец и кузнец с ненавистью смотрели друг на друга.
– Подумаю! – наконец недовольно бросил Хлыстов и отвернулся.
Катя со стороны со страхом наблюдала за происходящим. Так Ануфрий ещё никогда не разговаривал с её хозяином. Чем такая смелость обернётся для старого кузнеца, она не знала, но предчувствовала недоброе. Она знала мстительный характер барина и опасалась за Ануфрия, которого почитала вместо отца.
«Ишь, разбойное семя, – думал купец. – Привыкли здесь, в Кайгороде, без крепости (крепостного права) жить. В люди вывел бродягу. А теперь на меня, купца третьей гильдии и своего благодетеля, голос повышать и донос чинить? Ну, подожди, варнак, ты ещё вспомнишь этот разговор. Я тебя самого выведу на чистую воду».
Неожиданно что-то громко стукнуло о пол. Хлыстов обернулся. Катя стояла на коленях, крупные слёзы текли по её лицу.
– Благословения прошу – отпусти замуж за Никиту. Он во дворе ждёт, тоже на коленях будет просить!
– Я же сказал: подумаю… – недовольно буркнул Хлыстов и указал на дверь. – С глаз долой!.. Оба!
Без лишних слов Катя и Ануфрий поспешили выйти из горницы. Барин долго стоял, обдумывая свои дальнейшие действия, злость так и кипела в нём. Взгляд его упал на Митьку, который замер в ожидании приказаний и преданно смотрел на него.
– В солдатчину пойдёшь?
У приказчика от такого вопроса даже глаза из орбит чуть не выкатились. Он поспешно упал на колени и дрожащими руками обхватил сапоги хозяина.
– За что, благодетель? Верой и правдой служу…
– Али жениться на Катьке хочешь? Говори…
Митрофан знал, что хозяин неравнодушен к девке. Вот и решил выдать её не на сторону, а за него замуж, чтобы быть поближе к ней. Но выбора не оставалось.
– Так берёшь в жёнки Катьку? Или в рекруты? – переспросил купец.
– Беру! Беру! Согласен! Но она же того… с Никиткой?
– Он скоро в солдатчину пойдёт, воевода уже списки составляет. Надо только ему подсказать, на ухо шепнуть… Али ты хочешь вместо него? Я могу устроить!
Приказчик отрицательно затряс головой и готов был опять упасть на колени.
– Тогда и разговорам конец. Даю вам благословение своё. И чтобы не тянули с этим долго. Только смотри у меня… – Хлыстов подманил к себе приказчика и схватил его за чуб. – Смотри, в брачную ночь…вперёд батьки в пекло не лезь. Ты понял? Приведёшь невесту ко мне в опочивальню. И тебе потом достанется!..
Митька покорно кивнул головой. Хлыстов подошёл к столу и налил себе водки.
– Ну, за твою…за нашу невесту! – сказал он, залпом выпил, с удовольствием похлопал себя по выступающему животу и поморщился. – Крепка, зараза!
– А как же Ануфрий? Ежели он…с доносом пойдёт? – осторожно спросил Митька. – Как бы на тебя, барин, не накликал беду!
– Да! – недовольно вздохнул Хлыстов. – Взлелеял бродягу на свою шею, пригрел змею на груди. Подумать надо, что с ним делать! – Он долго, закинув руки за спину, ходил по горнице, потом резко остановился.
– Вот что! Мы опередим Ануфрия. А ты в свидетели пойдёшь! Только смотри, дурень, не сболтни чего-нибудь лишнего. Говори только то, что я скажу…
Митька согласно закивал головой, хотя и не понимал, что задумал против кузнеца хозяин и что требуется от него.

Глава 7
В БЕГАХ

Целый день Никита Ташкинов прождал своего мастера, но Ануфрий так и не появился. Чтобы скоротать время, он хлопотал у наковальни и вспоминал, как ещё мальчонкой его Ануфрий впервые взял на поиски руды в верховья Вятки. На середине большого, необъятного болота, на самом топком месте, они наткнулись на хорошее рудное место. Руду черпали там с самого дна черпаками с длинной ручкой. Воду сливали, а гущу вываливали в деревянную бадью. Потом мастер готовил домницу, а он в костре обжигал на угли берёзовые поленья. Толстым слоем они насыпали угли на дно домницы, вырытой прямо в земле. На угли положили высушенную на солнце руду, закрыли железным листом, а на нём разожгли кострище. Целых десять криц они увезли тогда домой, хорошее железо получилось из них…
К вечеру от дворовых Хлыстова стало известно, что Ануфрия увели в приказную башню к воеводе – дескать, в чём-то он сильно провинился. По секрету шепнули… А в чём провинился и перед кем, они не знали.
На душе сразу стало тревожно. Уж он-то знал, в чём Ануфрий мог провиниться перед купцом. Но при чём тут воевода? Что ему нужно от старика? Эти вопросы не давали покоя. Дело не ладилось – все мысли были связаны с Ануфрием. Никита отложил молот и устало присел на лавку у наковальни. На улице послышались торопливые шаги, и в кузницу пожаловал сам купец Хлыстов.
– Разбойное гнездо! – с порога закричал он. – Я выведу вас на чистую воду. Твой мастер уже всё воеводе рассказал: как вы тут сабли втайне от меня делаете и сами торг с иноверцами ведёте. Ничего не утаил, всё сказал… Я железные крицы покупаю для дела, а вы их на сторону пускаете!? Воевода уже всё знает, он наведёт порядок.
Хлыстов по-хозяйски широкими шагами пересёк небольшое пространство мастерской, огляделся, потом подошёл вплотную к Никите и, пыхтя от злобы, спросил:
– Говори, как на духу, – виноват? Хочешь вслед за Ануфрием в допросную?
– Мы оружием сами не торгуем, всё тебе отдаём. Куда ты его деваешь, у тебя надо спросить! – глухо ответил Никита. Он подошёл к горну, неизвестно зачем засунул заготовки – толстые прутья – в раскалённые угли и повернулся. – В чём мы перед тобой провинились?
– Сами знаете – в чём! Ануфрий уже во всём сознался. Ходырь–костолом от его спины лохмотья оставил. Когда тебя в острог посадят – сознаешься и ты!
В глазах у Никиты потемнело, он ничего не ответил и отвернулся. Чтобы отвлечься, стал заниматься своими делами: молоток в его руках так и плясал по наковальне. Купца такое невнимание к его персоне разозлило. Он подошёл к своему работнику вплотную и с вызовом сказал:
– О Катерине забудь! Этот цветок не для тебя. Мордой не вышел!
Никита замер. В душе клокотала ненависть и обида. Обида за мастера, с детства заменившего ему отца, за Катю и себя. Не задумываясь о возможных последствиях, он быстро вытащил раскалённую добела заготовку и угрожающе двинулся на купца. «Миг – и нет тебя, гада! – вдруг мелькнула шальная мысль. – Пруток, как нож в масло, войдёт». Он замахнулся заготовкой… Хлыстов в страхе отпрянул, запнулся и упал навзничь. Это спасло ему жизнь…
– Ты что?! Ты что, смерд, лапотник?! На кого руку посмел поднять? – хриплым голосом крикнул купец. Он глянул на коваля и ужаснулся: его лицо было неузнаваемым. – Да как ты смеешь?! – повторил он и осёкся, глядя на тяжёлую, раскалённую добела заготовку над своей головой.
Тяжело дыша, Никита стоял над ним, но расправляться с поверженным на землю негодяем не мог. Яков Хлыстов, распластавшись на полу среди кучи железа, не двигался. Он только сейчас понял, что чудом избежал смерти. Ещё мгновение – и с земли ему уже не встать. Не спуская глаз с раскалённого прутка, он осторожно отполз в сторону и только потом решил подняться на ноги.
– Не тронь девчонку! Добром прошу! Пока добром… – сказал Никита, глядя исподлобья на ненавистного ему человека.
Яков не решился ответить, лишь подумал: «Засеку до смерти подлеца. Сегодня же! Ишь, на меня руку вздумал поднять. А Катька всё равно не тебе достанется! Сам попользуюсь и дворовым отдам на потеху!»
Приехав домой, Хлыстов немедленно собрал челядь и велел им доставить связанного Никиту Ташкинова на конюшню.
– Учить уму-разуму его буду! – сказал он приказчику Митьке. – Понял? Веди людей. Только шум не поднимайте… А то посадские прознают – беды не оберёшься.
– Давно пора спесь с наглеца сбить. Кузнец, а туда же – нос задирает. Давно пора!..
– Пшёл! – прикрикнул купец. – И скажи там, чтоб Катьку сюды прислали. Не мешкай! Проворь! Смотрите, вяжите Никитку крепко и без лишнего шума в посаде.
Беззвучно смеясь, приказчик кинулся во двор.
«Ну вот, дело сделано!» – удовлетворённо подумал Хлыстов и тяжело плюхнулся на табуретку. Остатки былого страха улетучились, когда он представил скорые муки молотобойца под плёткой. «Не хуже, чем в допросной, отделаем. Сам учить буду!»
Вскоре, потупив глаза, перед ним предстала Катя. Хлыстов невольно залюбовался девушкой. Около двадцати лет, с редкими веснушками на лице, которые только украшали её правильные черты лица, длинная русая коса, переброшенная через плечо, тонкая талия, она даже в невзрачном сером платье выглядела симпатичнее многих напудренных светских красавиц, считавшихся первыми в городе.
– Ты вот что… – он не спеша подошёл к девушке, – о Никитке забудь, его песня уже спета. Другой у тебя жених, не хуже прежнего. И при деньгах, не то что твой нищий молотобоец!
– Не нужен мне Митрофан! Пусть поищет себе другую невесту, – ответила Катя, не поднимая глаз.
– Когда речь идёт о моём холопе, мне видней, кто кому нужен! И не перечь! – Хозяин взял девушку за подбородок, приподнял и жадно оглядел её сочные губы: – Иди, стели мне постель. Сейчас приду!..
Катя низко опустила голову, закрыла лицо руками и зарыдала.
– Иди, немедля. Ну же!.. – крикнул Хлыстов.
– Без закона не пойду! Грех это. Незамужняя я! Лучше в омут с головой… – твёрдо ответила Катя.
Хлыстов от злости позеленел. Он схватил её за руку и рванул. Вскрикнув, не столько от боли и неожиданности, как от страха, она упала. Но продолжала стоять на своём:
– На грех не пойду. Незамужняя я. Лучше в Каму, в омут…
– Сегодня же ночью велю попа позвать и обвенчаю тебя с Митькой, – сказал решительно купец. – Тогда никуда от меня не денешься!..
На дворе послышались громкие голоса людей.
– Твоего ведут... Сейчас на конюшне пороть буду. Засеку подлеца!
– За что? – вскрикнула Катя. – Он-то в чём провинился?
– Знает, за что! За непослушание. На меня руку посмел поднять!
– Он не крепостной, не холоп тебе!..
– Всё равно, пусть знает своё место.
Не вставая с пола, девушка заплакала. Послышались спешные шаги, дверь распахнулась, и в горницу влетел приказчик. Его лицо было измазано кровью.
– Сбежал Никитка! Хотели его связать, а он меня… кулаком. Потом топор схватил. Чуть не зарубил!..
– У, недотёпы! – с досады плюнул Хлыстов. – Да как же вы с одним справиться не могли? Почему упустили парня, раззявы? Надо было догнать!
– Побоялись: а вдруг посадские поднимутся, заступятся за своего. И тогда держись! Красного петуха пустят!..
Хлыстов презрительно оглядел приказчика, хотел выругаться, но только недовольно махнул рукой.
– Ну да ладно. Далеко не уйдёт. В другой раз схватим, и я шкуру с него спущу.
Купец недовольно ходил по горнице, раздосадованный неудачей, и вдруг заметил, как Митька внимательно, оценивающе и по-хозяйски разглядывает Катю.
– Что, хороша девка? – спросил он.
Митька кивнул и, довольный, расплылся в улыбке.
– Сморчок! – вдруг резко переменил тон хозяин. – Ты смотри, слюни-то не распускай. Не для такого, как ты, эта баба. Для себя берегу! А ты будешь только стеречь хозяйское добро… – И он удовлетворённо рассмеялся, потом опять переменился в лице и сказал: – Сегодня же ночью обвенчаетесь!
* * *
Ночь стояла лунная. Катя сидела у окна, затянутого бычьим пузырём и закрытого ставнями, смотрела на пробивавшуюся сквозь щель узкую полоску света и со страхом ожидала дальнейших событий. Разные мысли приходили на ум… Сбежать в монастырь? Но её могут выдать обратно: крепостные – имущество чужое. А поймают, ещё хуже будет. Руки на себя наложить? Грех большой. Смириться с волей хозяина – обвенчаться с одним, а жить с другим? Это хуже смерти. Но не меньше её беспокоила и судьба Никиты. Где он сейчас? На улице зима, до тёплых весенних погожих дней далеко, ещё замёрзнет в лесу.
Склонив голову на подоконник, она задремала. И вдруг её словно толкнули, почудилось, что у окна кто-то стоит.
– Катя! – послышался тихий голос, который она узнала бы и среди тысячи других. В груди радостно забилось сердце. Быстро накинув полушалок, выскочила на улицу, но под окном никого не оказалось. Почудилось? Она прошла дальше за поленницу и у самого забора заметила знакомую фигуру.
– Никита?
– Тс-с! Это я… – донеслось до неё.
Катя подбежала к Никите, обняла его и беззвучно заплакала.
– Меня сейчас обвенчают с приказчиком, – сказала она сквозь слёзы. – Что делать? Уже послали за священником!
– Никому тебя не отдам! – Никита поцеловал девушку в солёную от слёз щеку. – Собирай вещи и бежим. Скорее! Я за тобой пришёл.
– Конечно! Я мигом! – сразу согласилась Катя, отстранилась и оглядела его. – Да ты же почти раздетый. Замёрз? Я и тебе что-нибудь прихвачу…
Не теряя времени, в радостном порыве она почти бегом вернулась в пристрой купеческого дома, где жила вместе с другой прислугой, и стала быстро собирать вещи. Собираясь, услышала, как во двор, позванивая колокольчиками, въехали сани. Сонный конюх, принимая лошадь, крикнул в дом:
– Эй, там, зовите приказчика. Попа из церкви привезли, венчаться Митька будет.
Сборы были недолгими. Когда Катя уже собиралась выйти, в дверь её комнатушки громко постучали.
– Катька! – крикнули из-за двери. – Хозяин срочно требует тебя в горницу. Пошевеливайся! Да, говорит, пусть понаряднее оденется! По венец, девка, пойдёшь!
– Сейчас иду, – ответила она как можно спокойнее и прислушалась. Привратник потоптался у её двери и пошёл к дому.
– Прихорашивается… Жалко девку! – донёсся до неё разговор конюха и привратника. – Испортит её хозяин. Скольких уже перепортил…
– Ничего, свыкнется–слюбится.
– С кем слюбится? С купцом или приказчиком?
Послышался приглушённый смех.
– Ясно, с кем. С хозяином, конечно. Давно я приметил, что неравнодушен Яков Егорыч к девке. Ох, как неравнодушен. А приказчика никто и спрашивать не будет. Ежели слово поперёк буркнет – выгонит в шею и к вам, на конюшню, навоз убирать.
– Нужен он здесь, как кобыле пятая нога!
– А куда его ещё? Митька ничего, кроме как чашки мыть и на стол подать, делать не умеет.
– Этот не скажет… А Катька с характером, ершистая, непросто её возьмёшь.
– Да куды она денется… Подневольная же… Раба! Не она первая, не она последняя!
– Да, не повезло девке…
– А кому в крепостных везёт? Тебе али мне?
Катя дождалась, когда голоса удалятся, прихватила узел с вещами, тихо выскользнула из дверей и добежала до Никиты. Темнота помогла им незаметно преодолеть ограду купеческого дома. Взявшись за руки, они, счастливые, бежали прочь от этого места. В неизвестность. В никуда…






Глава 8
В ДОПРОСНОЙ

В подвале приказной башни гулко раздавались хлёсткие удары сыромятных плетей, перемежаемые глухим, отчаянным стоном. Спина привязанного к специальным козлам человека уже превратилась в кровавое месиво, изо рта тонкой струйкой текла кровь.
– Погоди! – остановил староста Гришка Сапожников, по прозвищу Сапог, взмокшего от экзекуции ката, Ходыря–костолома. – До смерти кабы не забить. Если умрёт, Радилов с нас шкуру спустит. – Он приподнял за волосы голову истязаемого и ткнул ему кулаком в лицо. В ответ послышался стон. – Живой! Держится ещё…
– Не бойся, – усмехнулся Ходырь. – Я своё дело хорошо знаю – не впервой. Это крапивное семя живучее. Ещё может столько же выдержать! – Он взял ведро воды и вылил на жертву.
На лестнице послышались частые шаги. Вскоре в подвал спустились воевода Иван Радилов и купец Яков Хлыстов. За ними на расстоянии, с опаской озираясь по сторонам, как по краю пропасти, шёл купеческий приказчик Митрофан. Радилов подошёл, по-хозяйски, со знанием дела осмотрел окровавленную спину несчастного и спросил:
– Сколько плетей дали?
– Почти сорок хороших! – доложил Ходырь и, не без гордости за свою работу, вытер обильный пот со лба. – Аж взмок весь!
– Добро! Хорошо отходили, ещё столько же надо! – похвалил палачей купец, но его прервал воевода:
– Погоди ты, не лезь не в своё дело! – Он грозно посмотрел на своих помощников. – Тебе, Ходырь, было ясно сказано: только проучить, а не забивать до смерти. Сапог! Ты куда смотрел?
– Не изволь беспокоиться, батюшка воевода, – живой! Ничего ему, окаянному, не сделалось! – поспешил ответить Гришка.
– А говорить может?
– А как же! – добавил кат и вылил на окровавленную спину ещё ведро студёной воды, чтобы смыть кровь. Староста отвязал жертву и кое-как усадил на лавку. Это был старый кузнец Ануфрий. Забитый до смерти, весь в синяках и кровоподтёках, на него страшно было смотреть.
– Ну что, будешь говорить? Отвечай, старый разбойник! – подступил к кузнецу Хлыстов. – Али мало всыпали? Будешь молчать, отпираться, ещё добавят.
Ануфрий долго не отвечал, потом с трудом поднял голову и оглядел обступивших его людей:
– За что?.. За что бьёте? В чём я… провинился?
– Ах ты, варнак! – крикнул купец и искоса посмотрел на воеводу. – Не хочешь признаваться, как сабли втайне от всех в кузне ковал и иноверцам продавал. Не с твоим ли они оружием потом на Кайгород войной пойдут? Вот и Митька скажет: не раз видел свет по ночам в кузнице. А ну-ка, подтверди!
Приказчик часто закивал головой:
– Видел, видел много раз. В окне свет горит чуть не до утра. И люди какие-то там бродят.
– Втайне от тебя, купец, ничего не делал, – с трудом ответил Ануфрий. – Что закажешь, то и ковал. А оружие ты сам продавал иноверцам. Только я об этом один ведаю...
– Ах ты, разбойник! Ах ты, варнак! – закричал Хлыстов от страха за свою судьбу. Один вид ката в фартуке с кровавыми пятнами, с плетью в руках бросал его в жар. Он чувствовал, что именно сейчас решается и его, и Ануфрия судьба, и не знал, как заткнуть рот кузнецу. – На меня, купца третьей гильдии, твоего благодетеля, напраслину возводить?! Да тебя сейчас до смерти плетьми засекут за это!
– Воля ваша!.. А только я правду ведаю. Знаю, сколько сабель, наконечников для стрел и копий ушло втайне от прибыльщиков. Ведь сам ковал. Знаю – кому! И до поры, до времени молчал об этом! Зря молчал… Зря покрывал тебя, «благодетеля»!
– Иван Степанович, отец родной, заступись! Оболгал меня кузнец. Свою вину старый разбойник на меня желает свалить! Заступись!..
Воевода молча слушал перепалку и размышлял: «Слова кузнеца больше похожи на правду. Как Ануфрий может тайно продать оружие? Это скорее купца работа. Так вот на чём Хлыстов своё богатство сколотил! На тайной торговле! А в городе удивляются: как, дескать, он за такое короткое время из простых мещан в люди выбился, купцом стал, большой дом купил, крепостных привёз. Якова Егорыча надо бы в острог сажать… Только что на это другие купцы скажут? Хлыстов, конечно, далеко не самый видный купец, но всё равно. Ссориться с лучшими людьми в городе не хочется. Да и стоит ли из-за какого-то нищеброда – кузнеца портить с ними отношения? Что с него возьмёшь? А с купца можно и нужно брать! Ой, как нужно! Пусть поделится своими неправедными трудами».
– Что молчишь, Иван Степанович? Неужто меня подозреваешь? Поверил старому разбойнику? – не на шутку испугался Хлыстов молчания воеводы и покосился на ката.
– Думаю, что за проданное железо надо подать в казну уплатить. Неважно – кем проданное! Коваль ведь твой работник!
– Я от подати не отказываюсь, – с удовольствием перевёл разговор в нужное для него русло Хлыстов. – Царю–батюшке всегда исправно всё платил и платить буду. Всё уплачу до последней полушки (медная монета, равная ¼ копейки).
– На том и порешим! – лукаво посмотрел на присмиревшего купца воевода и бросил старосте: – Всыпать старому бродяге ещё плетей, чтоб не хулил достойных людей, а правду говорил.
– Я правду уже сказал: купец тайно торговал, а меня оклеветал, – прохрипел, захлёбываясь кровью, Ануфрий, посмотрел на царского слугу и понял, что в любом случае ему веры не будет. Его правда воеводе не нужна.
– Ах ты, лжец! – купец подбежал Ходырю–костолому, вырвал из его рук плеть и со всей силы ударил кузнеца. Кровь из рассечённого лица брызнула во все стороны.
– Погоди! – осадил его Радилов. – Для заплечных дел у нас люди есть. – Он подозвал старосту и сказал: – Надо бы привести на допрос Никитку Ташкинова, помощника Ануфрия. Пусть он тоже скажет: сколько оружия они делали.
– Не троньте парня! – громко, насколько хватило сил, крикнул Ануфрий. – Его дело – сторона. Ничего он не знает. Я один… – Он хотел рассказать воеводе об истинных причинах купеческой клеветы, но понял, что это бесполезно и небезопасно для Никиты с Катей.
– Так, значит, ты один виноват? – продолжил допрос воевода.
– Оба виноваты! – вдруг вмешался Хлыстов. – Оба! Поверь мне, батюшка воевода! Да только Никитка убег. Я сам хотел его допросить, а он в бега. Значит, виновен! Поймать надо Никитку и в рекруты.
– Никита здесь ни при чём! – твердил Ануфрий. – Я и купец виноваты. Я за то, что ковал, а он за то, что продавал. С нас и спрос!
– Опять хулишь? – крикнул воевода. – Видно, урок наш плохо усвоил. Дать ему ещё плетей, – распорядился он. – Бейте, пока язык не развяжется.
– За что? – с мольбой крикнул Ануфрий, но воевода уже выходил из допросной.
Кузнеца схватили и опять бросили на козлы.
– Сейчас мы ему покажем! – пробурчал сквозь зубы кат, выбирая плеть. Звериная ухмылка застыла на его лице.
Хлыстов дождался, пока за воеводой не закрылась дверь, и обратился к Сапогу:
– Если он правду скажет!.. – И тихо, с намёком уточнил: – Сами понимаете, какую правду… То пожалую вам, обоим, по червонцу.
Заплечных дел мастера сразу оживились, их глаза загорелись желанием отличиться. Староста тут же заверил купца:
– За такую награду мы у него не только правду, жилы вытянем. Что надо – то и скажет! Не впервой! Пусть ваше благородие не изволит беспокоиться!
В предвкушении разговора о деньгах Иван Радилов стоял во дворе приказной башни и нервно потирал руки. Вскоре из подвала поднялся Яков Хлыстов.
– Так сколько ты должен заплатить податей в казну за проданное железо? – сразу спросил воевода. – Смотри, не утаивай!
– Проданное Ануфрием! – уточнил купец. Он знал, что придётся раскошеливаться, но не знал – сколько с него потребует воевода. И хотел отделаться меньшими потерями. – А разве я знаю, сколько он продал на сторону? Не ведаю!
– Хитришь, Яков, хитришь! Смотри, не продешеви… – рассмеялся Иван. – Так что же делать? Ждать, когда Ануфрий во всём признается? А если будет упорствовать? Недосуг мне!
– Не надо ждать. Плачу сто рублёв! Пятьдесят – подать и пятьдесят – тебе…за труды, за заботу о нас, грешных. Должен ведь я отблагодарить тебя за беспокойство. Не продешевил?..
Воевода не сразу ответил, о чём-то думал, потом махнул рукой:
– Решим так! Эти деньги пусть пока побудут у меня. Прибыльщикам (чиновник, отвечающий за сбор податей) и целовальникам (выборной чиновник для исполнения судебных, финансовых и полицейских обязанностей, при избрании клялся честно исполнять свои обязанности и в подтверждение этого целовал прилюдно крест, откуда и название) не стоит рассказывать о наших с тобой делах: сколько продано и податей уплачено. Зачем? Чего доброго, поймут не так и донос царю напишут. А Пётр в таких делах крут, головы не сносить нам обоим. Ну, а за то, чтобы мои работники тоже держали рот на замке, ещё накинешь. Да, смотри, не скупись!
Хлыстов был несказанно рад, что дело закончилось благополучно для него, даже лучше, чем он предполагал. Лишь одно огорчало: жаль было денег. Но с этим он сразу смирился, как только вспомнил, в каком состоянии сейчас находится Ануфрий.
– Не в деньгах дело, Иван Степанович, а в уважении. Да разве я ради святого дела поскуплюсь?.. Никогда! Мы, торговый люд, знали и знаем, что находимся под защитой царёва слуги, честного и благородного человека, что он всегда защитит нас от клеветы и навета. Только вот что с Ануфрием делать? Выйдет из острога старый разбойник – болтать лишнее будет, опять меня хулить. Что делать?
– Не будет! Он такой урок получил… Побоится язык-то распускать!
– Не знаешь ты его, Иван Степанович! Он ещё пуще прежнего болтать начнёт! Попомни моё слово!
Воевода в упор посмотрел на купца и ухмыльнулся:
– А ты что предлагаешь? Забить его до смерти? А ежели народ в городе узнает? Коли мужики в посаде за топоры да вилы возьмутся – ни тебе, ни мне не поздоровится. Забыл, где живёшь?
– Я всё помню, батюшка воевода. Знаю, что среди бунтовщиков живём, черни непокорной! Нет у вас тут «крепости», вот и своевольничают… – Купец подумал и предложил: – А зачем народу знать, что в допросной происходило?
– Ладно, будь по-твоему! – согласился воевода. – Из допросной у Ануфрия одна дорога – на погост.
– Ну и добре! – удовлетворённо потёр руки Хлыстов и осторожно добавил: – А молотобойца Никиту в рекруты записать надо. Пусть послужит царю. Хочу полностью вытравить у себя разбойное семя. Только найти его надо.
Воевода задумчиво смотрел на собеседника и терялся в догадках: «От последнего коваля избавиться хочет. Зачем? Чем он-то не угодил ему? Или тоже знает что-то о тайных делах Якова?» Но выяснять не стал. Это его, купеческое, дело.
– Нельзя его в рекруты! Указом царя рудознатцев да кузнечных дел мастеров в рекруты брать не велено.
– Я не поскуплюсь, Иван Степанович!.. Ради такого дела!..
– Ладно, найди его сперва, а там и поговорим. Рекруты нынче царю нужны. Свеи наседают. Пускай послужит за царя и за отечество!

Глава 9
ЗАВЕЩАНИЕ СТАРОГО АНУФРИЯ

На Тимофея – Весновея на площади у церкви Успения Пресвятой Богородицы с утра толпился народ. Люди стояли молча, с угрюмыми лицами, как будто провожали в последний путь близкого им человека. Когда послышался колокольный перезвон, все стали усиленно креститься.
– Последний раз бьют! Снимают колокола! – пронеслось по толпе. – Останется Никодим без работы.
– Неужто и вправду снимут? И греха не побоятся?
– Не боятся, абы их гром сразил! С самого Успенского монастыря... Воевода так распорядился. Пётр, пропади он пропадом, такой указ издал.
– В народе говорят, сначала антихрист придёт, потом конец света наступит. Так в Библии написано. Вот!..
– Без колоколов и так конец света. Осиротеют церкви. Как праздники отмечать будем?
– Нам без колоколов никак нельзя, мы же христиане – не басурмане какие… Нельзя допускать этого!
– А что поделаешь? Смотри: вон ироды сабли наголо держат. Того и гляди…
В стороне, у церковной ограды, в напряжённом ожидании стояли приказные люди. Поодаль от них – стрельцы. Видно было, что они приготовились к самому худшему. Наконец, из церкви на паперть вышел воевода, подозрительно оглядел сразу же притихший народ и махнул рукой:
– Эй, наверху, пошевеливайся! Снимай!
На колокольне сразу засуетились люди, а на площади недовольно загудела толпа. Вскоре вниз на верёвках стали опускать колокол. Четвёртая часть от «всего колокольного звону» оказалась частью немалой. Сначала священники решили отдать по царёву указу один владычный, самый большой колокол, звон которого в хорошую погоду разносился на десятки вёрст вокруг. Жалко было его, но что поделаешь? Размышляли: лучше один большой отдать, чем несколько средних или много маленьких, которые в колокольном перезвоне тоже играют свою роль. Но в последний момент передумали и отдали два средних по размеру колокола. Один из них был самый древний, он более столетия назад появился на звоннице и первый огласил здешние места колокольным звоном.
Древний колокол завис над землёй и, царапая кирпичную стену здания, стал медленно опускаться. Но неожиданно дёрнулся, и особо богомольные старушки запричитали.
– Эй, там, поосторожнее! – крикнул наверх Гришка Сапожников, руководивший снятием колоколов. – Не уроните, растяпы!
Не успели его слова разнестись над притихшей толпой, как колокол опять дёрнулся, верёвка лопнула, и он полетел вниз. Со всего маху он ударился сначала о карниз, разнеся вдребезги несколько кирпичей, и упал на землю. Женщины в толпе охнули и заплакали, забились в припадках юродивые, как будто разбился насмерть близкий им человек. Народ заволновался, послышались гневные голоса:
– За что, ироды? Последнюю радость у человека отбираете. Зачем бьёте колокол? Не отдадим!
– Самый старый колокол разбили, безрукие! Как посмели?
– Мы по копейке собирали всем миром, а они – об землю…
От толпы отделился Ивашка Счастливый, погрозил в сторону воеводы кулаком и выкрикнул:
– А ежели тебя с колокольни головой вниз – понравится?
Воевода насупился, но смолчал – предпочёл в такой момент не связываться с острым на язык нищим. Сапог заметил недовольную гримасу воеводы и шикнул на нищего:
– Изыди, отсюда! Нищеброд, грязный оборванец! Смотри, с кем разговариваешь?
Ивашка в ответ рассмеялся, оглянулся на людей, но его никто не поддержал – не до веселья было. Тогда он махнул клюкой на Гришку и крикнул:
– Сам оборванец! У меня руки в грязи, а у тебя – в крови! В Ануфриевой! Эх, мне бы силу, я бы тебя проучил! Ничего, найдутся люди, проучат! Обязательно проучат! Жни, баба, полбу, да жди себя по лбу.
– Изыди, сказал! А то кости переломаю!
– Смотри, Сапог, как бы тебе самому кости не переломали! – поддержали нищего мужики из толпы. – Правильно Ивашка говорит, в крови у тебя руки. По самые плечи!
– Мы с тобой ещё за Ануфрия не рассчитались! Придёт наше времечко, встретимся на узкой тропочке, за всё ответ держать будете с Ходырем!.. Не хуже, чем в допросной отделаем!
Сапог хотел ответить, но, увидев, что воевода незаметно показывает ему кулак, сразу сник и боязливо оглянулся по сторонам. Иван Радилов махнул рукой на колокольню и крикнул:
– Эй, Ходырь, поосторожнее там. Руки оборву! Почему не удержали колокол, растяпы? Народ… – он оглядел толпу возле церкви, – волнуется!
Настоятель Успенского монастыря Алексий с растерянной покорностью смотрел на происходящее. На него, как на единственного человека, способного воспрепятствовать этому богохульству, осуждающе смотрели со всех сторон. Около упавшего колокола суетились люди. Потом к настоятелю подбежали несколько мужиков, в центре их был звонарь Никодим.
– Сломали колокол, батюшка! Вот… – возбуждённо крикнул он и подал ему осколок от колокола, отломившийся от удара.
Услышав это, народ опять заволновался. Шум с каждой минутой нарастал. Со всех сторон снова послышались выкрики в сторону приказных людей. Казалось, ещё немного и мятежа уже не избежать. В это время с настоятелем что-то тихо, но горячо обсуждали обступившие его мужики. Но протоиерей решительно отстранил всех, вышел вперёд и громко сказал:
– Нет! Я не допущу этого! Бунтом дело не поправишь!
Толпа замерла в ожидании. Наступила тишина. Алексий спокойно оглядел людей и продолжил:
– Братья и сестры! Я понимаю вас… Но бунтовать не надо, этим делу не поможешь! Колокола снимают по указу царя–батюшки Петра Алексеевича. Из них будут лить пушки да мортиры для защиты от свеев. Ежели у наших рекрутов не будет пушек, – не сдобровать. Как воевать будем? С голыми руками на врага не пойдёшь! Не противьтесь этому деянию, люди добрые. Всем миром, вместе новые колокола сделаем. С нами Бог и Пресвятая Богородица!
Он перекрестил притихшую толпу, грустно посмотрел на сломанный колокол – былую гордость не только монастыря, но и города, и вошёл внутрь церкви. Его слова подействовали на людей, никто уже не высказывал недовольства, даже плач прекратился. Воевода заметил перемену в настроении горожан, облегчённо вздохнул и крикнул Гришке Сапожникову, чтобы быстрее снимали второй колокол и немедленно грузили их на сани. «Снять и от греха подальше увезти их от монастыря, может, народ и успокоится, – думал он, вспоминая, с каким упорством простолюдины пытались защитить церковное добро. – А ведь до беды было рукой подать. Ещё немного, и чернь опять взбунтовалась бы… Спасибо Алексею, успокоил толпу».
Второй колокол сняли без происшествий. Народ при этом безмолвствовал, наблюдая за действиями приказных людей. Только хмурых лиц становилось всё больше, и всё крепче у мужиков сжимались кулаки.
К воеводе подбежал староста:
– Всё, батюшка, сделали, как ты велел: колокола загрузили по одному на сани. Дорога дальняя, кабы коней не заморить. Сейчас остальные колокола поедем снимать.
– Только попробуйте, уроните ещё! Головы поснимаю! Растяпы! Уронили колокол. И ещё какой!.. Чуть народ не взбунтовался. Вот я вас…олухов. Всыпать бы вам плетей, да побольше, абы в следующий раз осторожнее были!
– Это Ходырь с целовальниками на колокольне оплошали. Верёвка у них оборвалась.
– Ну да ладно! Успокоились людишки, не посмела чернь на царёвых слуг руку поднять.
– Не посмела… – поддакнул Сапог, довольный, что избежал наказания. – Знают: наш воевода строг, как сказал, так и будет.
Иван Радилов подошёл к саням, осмотрел уложенные колокола и спросил старосту:
– Успеете до распутицы добраться до Москвы? Время-то весеннее… Кабы в дороге не застрять. Ежели застрянете и вовремя не успеете, – с меня царь Пётр шкуру потом снимет.
– Успеем! Лошадей загоним, а успеем, до распутицы там будем!
– Да, – задумчиво покачал головой воевода, вспоминая, как царь поступает с нерадивыми слугами. – Разве моя вина, что обоз с колоколами слишком долго добирался от Пыскорского монастыря до Кайгорода. Там лихобродят воры да разбойники, и обозники боялись без хорошей подмоги двинуться в путь. Строганов, будь он неладен, охрану дал только от Соли Камской до Пыскор. Пришлось посылать им людей. Сколько времени драгоценного потеряли… Вместе с основным обозом и двинетесь в путь. Сегодня же!
Тут к воеводе подбежал запыхавшийся Яков Хлыстов и схватил его за руку:
– Батюшка, спаси, помоги! На тебя одного надежда! Спаси!
Радилов отстранился от него, удивлённо оглядел крайне взволнованного, с трясущимися губами купца и спросил:
– От кого спаси? Ты это чего?
– Мужики из посада, подлые люди, грозятся убить меня, сжечь вместе с домом. Намедни приходили, целая толпа, чуть ворота не высадили. Обещали ночью опять придти… Что мне делать? Где правду искать? Защити! – Он наклонился к уху воеводы и шепнул: – Это они за Ануфрия мне отомстить хотят! Чернь непокорная! Пристращай их, не дай меня в обиду!
Воевода огляделся, увидел, что их никто, кроме старосты, не слышит, и тихо сказал:
– Не до тебя сейчас, Яков. Неспокойно в городе! Колокола, видишь, сняли… Уйти тебе надобно из города, переждать лихое время. Езжай вместе с обозом до Великого Устюга, там переждёшь.
– Поехали с нами, барин! – обрадовался староста богатому попутчику. – Коли нас с Ходырем не забудешь, мы тебя от любого недруга убережём!
Купец согласно кивнул головой и без особого энтузиазма покосился на сани с колоколами.
После Успенского монастыря колокола сняли ещё с двух церквей и, погрузив их на сани, а также купеческие узлы, длинным обозом подъехали к Кашиной горе. Там у городской стены, возле оружейного арсенала, обоз остановился перед дальней дорогой. Воевода боялся возможных волнений в городе, поэтому дал указание незамедлительно трогаться в путь. Он подозвал Гришку Сапожникова и перед дорогой наказал:
– Тебя назначаю старшим. Смотри, не оплошай! Много охраны тебе не нужно: не товары везёшь. Хотя… – воевода подумал: – медь нынче до 6 рублей за пуд подскочила. Но вдвоём с Ходырем справитесь!
– А ежели… – Гришка хотел что-то сказать, но воевода его перебил:
– Ежели что, мужики–обозники помогут! Я бы дал тебе стрельцов десяток, но мне самому тут люди нужны – чернь может взбунтоваться. Неспокойно в городе, сам знаешь! Кабы не это, дал бы больше людей. Поспешайте скорее, в пути догоните соликамские и чердынские обозы. Заедете в Пушью и Лойно, снимете и там по колоколу с Ильинской и Никольской церквушек. Другие сёла не трогайте – велено только с крупных церквей снимать. Долго не задерживайтесь, надо успеть затемно добраться до Гидаево. Там ночь отдохнёте и двинетесь на Сретенскую пустынь и далее на Великий Устюг. Только бы не разбойники…
– Не беспокойся, ваше благородие! У меня с разбойниками разговор короткий – саблей по шее, и все дела. Груз в Белокаменную доставим в срок.
– Разбойники не должны напасть: кому колокола церковные нужны? – подытожил разговор воевода и дал команду трогаться в путь.
Сапожников махнул рукой, и обоз из десятка саней отправился в Москву. В Пушье и Лойно обоз задержался дольше, чем предполагалось. Там загрузили снятые заранее колокола и опять в дорогу. Сытые, отдохнувшие лошади бодро гнали вперёд. Лишь полозья саней скрипели на поворотах, да застывший после дневной оттепели снег хрустел под копытами лошадей.
Смеркалось. Ничто не предвещало беды. До села Гидаево, одиноко примостившегося на «большаке», оставалось совсем ничего. В предвкушении скорого отдыха возничие подгоняли лошадей. И вдруг прямо на дороге возникла огромная преграда из сваленных в кучу деревьев.
Обоз остановился, не доезжая до преграды. Страх постепенно сменился удивлением, когда за завалом обозники не обнаружили никого.
– Это кому взбрело в башку устроить здесь бурелом? – недовольно высказался Сапог, подозрительно осматривая придорожный лес, вплотную подступавший к тракту. Однако сгустившиеся сумерки лишали его возможности что-либо увидеть. Он соскочил с передних саней и осторожно прошёл вперёд.
– Никак лихие люди завалили дорогу! – заволновались нанятые для сопровождения груза возничие – крестьяне.
– А как же обозы из Чердыни, Пыскора и Соли Камской? Как они проехали?
– Значит, после них кто-то завалил дорогу. Значит, нас ждали!
– Зачем? Грабить будут? А чего с нас взять: кукиш в кармане да вошь на аркане. С нас взять нечего!
– С нас-то, может, и нечего… – сказал возничий и показал рукой на Якова Хлыстова, который сидел на узлах и испуганно озирался по сторонам. – А с других есть чего! Ишь, барахла сколько накопил…
– Напакостил в Кайгороде, сейчас бежит без оглядки…
– Ещё как напакостил… Говорят, он оклеветал кузнеца, а того насмерть запороли…
Верхом на коне приблизился к препятствию и Ходырь, который ехал замыкающим в конце обоза.
– Никого нет! – удивлённо сказал он, оглядывая завал. – Странно! Кто загородил здесь проезд?
– Нечего гадать! – вмешался Сапог и распорядился: – Надо разобрать завал и ехать дальше. Времени нет. Собирай мужиков и растаскивайте деревья.
Тут над завалом показался лёгкий дымок, затем языки пламени, и вскоре огонь охватил всю кучу деревьев. Не зная, что предпринять, Ходырь обнажил саблю и испуганно оглядывал тёмный лес по бокам дороги.
– Чего рот раззявил? – закричал на него Сапог. – Собирай по саням мужиков да разбирайте завал. Только быстро. Али тут, посередь дороги, ночевать собрались?
– А ежели разбойники? – спросил старосту возничий с ближайших саней. – Надо бы подождать до утра.
– Я тебе дам «до утра», – замахнулся на него плёткой Сапог. – Идите все к завалу и освобождайте дорогу.
Крестьяне, подгоняемые Григорием Сапожниковым, нехотя подошли к кострищу и, прикрываясь от жара рукавицами, стали растаскивать горящие ветки, деревья в сторону.
Внезапно со стороны леса послышались голоса. Обозники обернулись и обомлели: с двух сторон из темноты на свет костра вышла большая толпа вооружённых людей. Они остановились по другую сторону завала. Обозников и неизвестных людей разделяли только огонь да сугробы по бокам.
– Куда путь держите, родимые? – крикнули неизвестные притихшим обозникам. – Вертайтесь назад, в Кайгород. Дальше вам дороги нет!
– А ты, варнак, кто такой, абы нам указывать? – крикнул в ответ Сапог. Он увидел, что численность разбойников чуть меньше, чем их, и решил не отступать. – Мы, царёвы люди, выполняем указ Петра Лексеича. А вы кто будете?
– Мы лихие люди! Тёмный лес наш дом родной, большая дорога – кормилица.
– Сторонись, лапотник, дай проехать. По-хорошему говорим, чалдоны! Сейчас крушить вас будем. Нас ведь вон сколько… – Сапог махнул рукой на длинный обоз, растянувшийся вдоль дороги, – одолеем!
– Чалдоны, да ядрёны! – не унимались за костром. – Только сунься к нам… У нас стрелы, сабли да топоры. Вмиг башку снесём!
От обозников отделился крепкого телосложения крестьянин с широкой, как лопата, бородой. Он снял шапку, поклонился в сторону завала и крикнул:
– Что вы от нас хотите, люди добрые? Откуп? У нас денег нет, товаров – тоже. Мы не купцы, а подневольные люди. Колокола везём в Москву. По царёву указу!
От разбойников тоже отделился человек и в ответ крикнул:
– Сгружайте-ка вы, кайгородцы, колокола с саней, тогда пропустим. Али вертайтесь назад в Кайгород, но без колоколов.
– Зачем они вам, колокола? Велика корысть…
– Корысть великая! Не отдадим кайские колокола на переплавку. Самим нужны…
– Да ведь это Никитка Ташкинов, работник заводчика Хлыстова! – приглядевшись к парню, изумился Сапог. – Смотрите, ваше благородие! – показал он на другую сторону кострища подошедшему купцу. – Вон где ваш коваль прячется, а вы его в Кайгороде ищете!
– Плохо ему будет, ежели попадёт в мои руки! – отозвался Яков Хлыстов. – Разбойное семя. Отец его тоже бунтовал и умер на плахе. Туда и Никитке дорога!
– Погуляет по его спине твоя плётка, Ходырь! – обратился к кату староста.
– Вволю погуляет, когда поймаем разбойника! Дай только срок.
– Это что за пёсий брех? Нам угрожать? – послышался со стороны разбойников густой бас. – Ежели добром не оставите колокола, головы снесём.
– А что, Вася, и снесём! Не всю же ночь с ними будем рядиться! Простой люд не тронем, а десятника и старосту не пожалеем…
В толпе обозников возникло замешательство. С их стороны отделился пожилой крестьянин с седой окладистой бородой, подошёл к старосте и сказал:
– Григорий! Надо возвращаться назад. А колокола оставить здесь, как велят.
– Что?! – рассердился тот. – Испугались жалкой кучки лиходеев? Нас вон сколько – не сразу возьмёшь! А ну, берите топоры и разбирайте завал!
На его призыв никто из крестьян даже не отреагировал и не тронулся с места. Насупившись, они молча стояли и этим выражали неповиновение.
– Наше дело лошадьми управлять да груз везти, – продолжал бородач. – А с разбойниками драться – у тебя десятник с саблей есть. Ему и приказывай!
Неповиновение возничих вывело старосту из себя. Он подошёл вплотную к бородачу и замахнулся на него плёткой… Но ударить не посмел – увидел, как бородач в ответ поднял свой топор и многозначительно подбросил его в руке. Староста оглянулся на других возничих. С топорами в руках, озлобленные, готовые на всё, они представляли собой грозную силу. С ними волю рукам давать нельзя. Да и не время сейчас. Потом… Он им ещё припомнит эту дерзость и неповиновение. Всем припомнит!..
– Бунтовать? В допросную к Ходырю захотели? По плётке соскучились? – крикнул он, но ответа не услышал. Мужики угрюмо посмотрели на стоявшего неподалёку десятника, который со знанием дела, ухмыляясь, похлопывал себя по рукавице плёткой, но продолжали молчать и не трогались с места.
Ночная темнота окутала лес, время шло, надо было что-то делать. С другой стороны завала в огонь подбрасывали всё новые ветки и сучья. Тогда староста решился: подошёл к завалу и стал сам растаскивать горящие ветки по сторонам.
– Что же вы боитесь? – усмехнулся он. – Нас же больше. Ходырь, купец, бегом сюда. Сейчас мы мигом уберём препятствие с дороги. И никто не помешает нам ехать дальше. Никто! Пусть только попробуют… У меня разговор с разбойниками короткий. Саблей по…
Договорить он не успел. Неожиданно вскрикнул, покачнулся и плашмя рухнул в снег. Из его шеи торчала стрела. Ходырь наклонился за очередной веткой, да так и застыл. Потом распрямился, удивлённо посмотрел на другую сторону кострища и тоже упал. Стрела попала ему прямо в грудь.
– Это вам за Ануфрия, кровопийцы! – послышалось из-за завала.
Хлыстов расширенными от ужаса глазами смотрел на лежащие подле него трупы и понял, что следующей жертвой может быть он. Купец пригнулся, потом упал на колени и на четвереньках быстро пополз от костра.
– Знает, кот, чьё мясо съел! Не по его ли доносу старика Ануфрия в допросную упрятали? – показал на купца бородач, и возничие засмеялись. Потом они сгрудились, посовещались меж собой и, не обращая внимания на купца, стали сбрасывать колокола в снег у дороги.
– Потом ещё вернёмся за ними, – говорили возничие, – не оставим их в лесу. Молодец Никитка, не отдал колокола. А этим душегубам, Ходырю и Сапогу, поделом досталось.
– И купец Хлыстов тоже ответит за донос! – крикнул один из возничих и сбросил со своих саней купеческие узлы в снег. – Не повезу хлыстовское добро в Кайгород. Пусть сам на себе тащит.
Освободив сани от груза, возничие стали быстро разворачиваться в обратную сторону. Купец смотрел на них расширенными от ужаса глазами. Он хотел было остановить их, прикрикнуть, но не мог вымолвить и слово. Услышав шум со стороны костра, Хлыстов оглянулся и обомлел: оттуда, огибая огонь, выходили разбойники и направлялись к нему. Один из них направил на него пистоль. У купца от страха выпал кошель из рук – всё его богатство, которое он прихватил с собой. Курок пистоли щёлкнул, но выстрела не последовало. Спасаясь от разбойников, Хлыстов бросился вдогонку за обозом, но упал, запутавшись в длинном тулупе. Тогда он мигом сбросил с себя тулуп и тогда с трудом сумел заскочить на последние сани.
Когда стихли голоса, топот копыт и скрип полозьев саней, к Никите Ташкинову подошёл атаман разбойников Василий:
– Ну вот, ты и выполнил завещание старого Ануфрия. Царство ему Небесное – замучили старика до смерти. Колокола остались здесь. Что дальше делать будешь? Иди ко мне в ватажники! Такие молодцы, как ты, нам нужны. Помню я твою железную хватку, там, на Каме, когда ты меня в кулачном бою потчевал. Тебе дело у нас завсегда найдётся. У нас ни крепостных, ни приписных – все вольные люди. Что добудем – меж собой делим. Простой люд не трогаем, а купцов и заводчиков за бороды тягаем.
Стоящие рядом с атаманом разбойники дружно рассмеялись:
– Мы им спуску не даём! Особенно тем, кто над народом измывается, пьёт нашу кровушку. С купцом Хлыстовым мы тоже встретимся на узкой дороженьке. Он нас не объедет–не обойдёт! За всё ответит!
– А вот и его мошна, – один из разбойников поднял из снега купеческий кошель. – Она нам дюже пригодится.
– И тулупчик тоже пригодится. С купеческого плеча нам пожаловал. И узлы вон купеческие лежат… Всё нам от чистого сердца!
Разбойники опять рассмеялись.
– А у тебя, Федька, что, пистоль отказал? – спросил атаман у бывшего кайгородского коваля.
– Да, кремень, видать, отсырел, – ответил он, осматривая пистоль. – Ну, ничего. С купцом в Кайгороде мужики разберутся, знают они, кто в смерти Ануфрия виноват.
– Ты как здесь оказался? – спросил своего давнего друга Никита, которого давно увидел его среди разбойников, но поговорить толком ещё не успел. – Ты же кузнец!
– Был кузнец, – с сожалением вздохнул Фёдор, – да весь вышел. Видно, не судьба. Кнутом меня хотели прилюдно бить за то, что десятнику в морду дал. А свой зад оголять при честном народе мне вера не позволяет – из староверов я, кержак, сам знаешь. Для меня позор – хуже смерти. Убёг я из города и сюда попал. Десятник, вон, лежит. Моя стрела его сразила. Теперь с Хлыстовым хочу встретиться. Оставайся и ты, вместе веселей.
– Нет, Фёдор! – покачал головой Никита. – Не лежит моя душа к такой жизни. Моё счастье, видно, в другом месте находится. А Хлыстов от нас никуда не денется. Посадские мужики обещали отомстить за Ануфрия, они на купца дюже злые.
– Ну, дело хозяйское, – с сожалением сказал атаман. – Куда сейчас путь держишь?
– В Верхневятский монастырь. Там меня жена Катерина дожидается. Приютили нас монахи… Как снег сойдёт, отправлюсь руду в тех местах искать. Ануфрий говорил, что между Камой и Вяткой много рудных мест есть. Найти только надо.
– А колокола! Куда их деть?
– Колокола надо бы подальше от дороги оттащить и спрятать пока, потом их звонарь Никодим заберёт. Он меня сюда послал, он и о колоколах позаботится. Ежели бы не Никодим, как бы я вас нашёл? Только он да Ануфрий знали, где вы хоронитесь.
Никита вскочил на коня.
– Обоснуешься на новом месте – дай знать! – сказал ему на прощание Фёдор. – К тебе в подмастерья пойду. Вместе руду искать будем. Возьмёшь?
– Обязательно возьму! Мне без хорошего помощника не обойтись, – ответил Никита и тронул поводья. – Ну, не поминайте лихом, люди добрые!
– Ежели будем нужны, знаешь, где нас искать! – крикнул вдогонку атаман, но всадник уже скрылся в ночи.
* * *

Сейчас, более трёх столетий спустя, на Старом Сибирском тракте, некогда соединявшем сибирские и уральские города с Хлыновым и Великим Устюгом и проходившим через Кайгород, на этой ныне заброшенной в лесных дебрях дороге кое-где попадаются церковные колокола. Бывало, пойдёт охотник или ягодник в лес и заплутает. Находившись вдоволь по борам и болотам, присядет на кочку отдохнуть. А это не кочка вовсе и не пень… Под мхом открывается хорошая, но потемневшая от времени медь. Таких случаев бывало очень много. Но все находки были случайными и при повторном поиске не найденными. За исключением отдельных колоколов, которые ныне украшают звонницы местных церквей. Остальные колокола так до сих пор и хранят свои тайны где-то глубоко в лесу на необъятных просторах Верхнекамья.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 10
© 16.09.2018 михаил котлов
Свидетельство о публикации: izba-2018-2364380

Рубрика произведения: Проза -> Исторический роман












1