Илья Муромец, или Чоботок


Богатыри Земли Русской

ИЛЬЯ МУРОМЕЦ, или ЧОБОТОК

МИХАИЛ КОТЛОВ


Илья Муромец, или Чоботок


Имя этого главного героя древнерусского былинного эпоса известно каждому. О нём сложены сказки и былины. Но мало кто знает, что Илья Муромец – не сказочный, а реально существовавший воин, один из защитников Киевской Руси на богатырской заставе; что он действительно долгое время не мог ходить из-за травмы, которая впоследствии была устранена; что годы его жизни приходятся не на времена Владимира Крестителя Руси, а на времена потомков Владимира Мономаха, потому что воевал Илья с половцами, а не с печенегами. И буквально единицы из числа краеведов–исследователей знают, что до крещения Илья носил другое имя – Никита, что богатырские заставы – это не выдумки сказителей, а исторический факт.
Эта книга – результат изучения былин, статей краеведов, местных преданий и «Истории государства Российского» Н. Карамзина. Книга будет интересна всем, кто интересуется историей Древней Руси. Автор постарался показать Илью Муромца реальным, а не сказочным героем.



Слава русской стороне,
Слава русской старине,
И про эту старину
Я рассказывать начну…

Илья Муромец, или Чоботок



Дела давно минувших дней,
Преданья старины глубокой...
.С. Пушкин






Глава 1

К БОГУ ПОБЛИЖЕ

Однажды осенним промозглым вечером, когда серые мохнатые тучи затянули весь небосклон и лил холодный нескончаемый дождь, у Антониевых пещер Киевского Печерского монастыря спешился всадник. Это был ратник: грудь его защищала кольчуга, ноги – латы, голову – шелом, на боку висел меч, в руках он держал копьё, к седлу приторочены сулица, булава, лук и колчан со стрелами.
Его потёртый, видавший виды плащ насквозь промок. Ратник устало смахнул с лица капли дождя, прислонил копьё к стене, отстегнул от пояса ножны и наполовину вытащил меч. Прямой, стальной клинок с многочисленными зазубринами был шире и длиннее обычного и мог встречаться только у очень сильного человека. Ратник долго и задумчиво смотрел на него, потом решительно задвинул обратно и бережно положил на седло. Затем он поочерёдно притронулся к сулице, булаве, луку, колчану. По всему было видно, что этим вещам он придаёт особое значение, они дороги ему как человеку, которому служили не один год верой и правдой и, возможно, спасали от смерти.
Это был довольно высокий человек, хоть и старый, но ещё крепкий, широкоплечий и необычайно коренастый. Тёмно-русые волосы с сильной проседью выбивались из-под шелома и прикрывали широкий лоб. От его облика – шрамов на лице, которые не могла скрыть даже густая окладистая борода, почти совсем седая, изувеченной левой руки, смятого в нескольких местах шелома, порванной кольчуги – так и веяло былыми сражениями. В его неторопливых движениях были достоинство и уверенность в себе. А от его взгляда – спокойного, проницательного – исходили доброта и сила.
Ратник задумчиво осмотрел приземистое, потемневшее от времени деревянное здание монастыря, за ним Троицкую церковь, внизу – тихие воды Днепра, снял шелом, перекрестился и решительно направился к тяжёлым, дубовым вратам. На стук никто не откликнулся. Ратник тронул врата, они приоткрылись. Спустившись по крутым ступенькам вниз, он попал в узкий тёмный, подземный коридор. В нос ударил затхлый воздух с примесью плесени, воска и ладана, впереди доносились глухие звуки молитвопения.
Из коридора он попал в просторную пещеру и остановился у порога. Благодаря свечам на подсвечниках и возле развешанных по стенам икон, масляным светильникам по углам, в пещере было светло. Около алтаря стояло несколько молодых иноков. Только что закончилась вечерняя служба, старики печерские удалились в свои кельи, а молодые послушники–монахи, сгрудившись возле старца Афанасия–затворника, со вниманием слушали его наставления в жизни:
– В «Слове о Хмеле», брате, говорится: «А кто сдружится со мной, со мной поведётся, того я тотчас совращу, и станет он Богу – не молебник, в ночи – бессонным, на молитву – неподъёмным». Поэтому, брате, молитесь Богу, и Он не даст вам впасть в напасть.
Ратник незаметно подошёл к монахам и тоже вместе с ними внимал мудрым словам. По окончании беседы монахи заинтересованно оглядели гостя, но не удивились: в монастырь чуть ли не ежедневно приходили какие-нибудь странники – всем предоставлялись пища и кров.
Вперёд вышел старец Афанасий, сникавший себе славу подвигом смирения и затворничества. Он обратил внимание на мокрую одежду незнакомца и показал на широкую лавку у стены:
– Проходи смелей, добрый человече. Отдохни, обсушись! У нас для всех страждущих двери открыты, мы всем рады.
Ратник молча поклонился людям, перекрестился на святые образа, снял мокрый плащ, с которого капала дождевая вода, и устало опустился на лавку.
– Кто ты, человече? По виду, дружинник. Какому князю служишь? Куда путь–дороженьку держишь? Как тебя по имени, по изотчеству величать? – спросил его Афанасий.
– Я не князьям – Земле Русской служил! Ильёй Муромцем кличут меня люди, – ответил он и потянулся руками к теплу, которое шло от масляного светильника.
Между братией прошёл лёгкий шепоток. Иноки с нескрываемым интересом и почтением оглядели путника.
– Наслышаны о тебе, Илия, наслышаны! Так вон ты каков! Много былин о тебе сложили сказители, много! Куда идёшь, богатырь? По ратным делам?
– Нет! – отрицательно покачал головой Илья. – Силы уже не те, и раны болят. Рука вот, левая, с трудом поднимается, и рана в груди никак не заживает. Какой из меня ноне дружинник? Почти сорок годин ратным делом занимался, у многих князей под началом ходил. Хватит, на покой пора. И к Богу поближе! Возьмите к себе в монастырь иноком! Постриг хочу принять и Богу послужить! Возьмёте?
Наступила тишина. Монахи не ожидали такого вопроса и не знали, что ответить.
– Крещёный? – послышался негромкий, но требовательный голос позади иноков. Они тут же почтительно расступились и пропустили архимандрита Поликарпа, игумена Печерского монастыря. – Так крещёный али нет? Или до сих пор деревянным истуканам поклоны бьёшь?
– Крещёный, святой отец! Ещё до ратной службы меня окрестили новой вере старцы, калики перехожие.
– Веру Христову знаешь? Посты блюдёшь? Молишься?
– Знаю, да не всё! А посты соблюдаю и молюсь! Как же без этого? Как без молитвы? Грех ведь…
Монахи одобрительно зашептались. Поликарп строго глянул на них, и они сразу замолчали.
– Откуда родом?
– Из села Карачарово Муромского княжества.
К архимандриту подошёл Афанасий и тихо что-то прошептал ему. Поликарп сразу изменился в лице.
– Илейка? Чоботок? – удивлённо воскликнул он. – Ты ли это? А меня не узнаёшь? Помнишь погреба княжеские? Вместе в темнице горевали.
– Как не помнить, святой отец! Век не забыть «милость» княжескую! Я тебя, Поликарп, сразу узнал, как только увидел.
– А я вот не признал… Глаза уже не те, плохо видеть стал. Изменился ты: голова и борода скоро белее снега станут. Постарел!
– Да, постарел! И тебя, святой отец, старость согнула, а ведь не такой был… Много воды утекло с тех пор. Много!
Архимандрит оглядел внимательно своего давнего знакомого.
– Земля о тебе, Илия, слухами полнится. Когда-то в Киеве тебя Чоботок звали, по тестю твоему, старому мастеру–чеботарю, сейчас Муромцем кличут, по отчине твоей. Много ты славных дел совершил. А однажды даже наш монастырь спас от грабежа. Ну что ж, коли решил посвятить себя Богу, оставайся. Я ещё по темнице помню: тянулся ты сердцем к Богу, вместе со мной молился. Прими смирение на душу и строгий пост на тело. Как ратный подвиг прими! Готов ли?
– Готов, святой отец!
Поликарп перекрестил и благословил нового обитателя Печерского монастыря. С тех пор Илья Муромец сменил ратное дело на духовное. Так же, как и другие монахи, участвовал во всех работах, при этом старался выбрать себе самую тяжёлую. А когда наступали часы покоя, уединялся в маленькой отдалённой пещерке, которую сам для себя выкопал и обустроил. С помощью братии он научился читать и выучил основные молитвы и каноны. Большую часть свободного времени проводил в чтении Святого Писания и усердной молитве. Часто и горько плакал. Когда братия его спрашивала: «Почему плачешь, отче?», ответ был неизменным: «Много душ невинных загубил я на поле бранном. Как замолить у Господа грех мой?»
Между тем слава о ратных подвигах этого человека гремела по всей Руси и далеко за её пределами. Когда-то иметь в своей дружине Илью Муромца мечтали многие князья. Они знали: за таким дружинником на рать простых воев не придётся гнать силой. Одно имя его наводило страх на врагов. Он пользовался огромным уважением и у киевлян, и у жителей других городов. Много раз князья, чтобы переманить его к себе, предлагали ему выгодные посты в своих дружинах, но Илья каждый раз отказывался. Все заставы – крепости богатырские и городки на полуденной (южной) границе от Переяславля до Владимира–Волынского знали его. Половцы предпочитали обходить стороной тот городок, где в данный момент находился этот народный герой.
Слух о том, что Илья Муромец принял постриг в Печерском монастыре, быстро распространился по Руси. И к нему потянулись люди. Старухи несли на руках внуков, родители вели отроков перед вступлением в молодшую дружину, приходили даже опытные вои (вой – воин), собравшиеся в боевой поход. Все просили либо исцеление от недугов, либо благословение на ратные дела и благополучное возвращение домой. Были даже случаи чудесного исцеления от болезней.
Однажды Илья зашёл в небольшую особо почитаемую пещерку, ближе всех находившуюся у Днепра и имевшую свой отдельный вход. Осмотрел её земляные своды, местами покрытые плесенью, на стенах иконы из цельных кусков дерева, которые писал, по словам монахов, ещё преподобный иконописец Алипий. В глубине пещерки находились три ухоженные каменные гробницы: одна ближе к выходу, две другие – поодаль.
– Вот с этой пещерки и началась вся история нашего Печерского монастыря, – послышался позади чей-то голос. Илья оглянулся и увидел у входа Поликарпа. Игумен зашёл и перекрестился у гробниц, благоговейно смахнул пыль с каменных плит.
– Часто захожу сюда к Антонию, молюсь на его мощах, прошу благословение и силы на грядущие дела. А что тебя, Чоботок, привело сюда? – спросил Поликарп.
– Много слышал об Антониевой пещере, а вот посмотреть всё никак не удавалось. Говорят, эта пещерка самая древняя?
– Да, это так! По рассказам уже почивающих святых отцов и записям Нестора–летописца, здесь когда-то селились варяги – разбойники. На бойком месте сидели, на «гречнике» (водный путь по Днепру «из варяг в греки», т.е. из Балтийского моря через Чёрное море в Византию) грабили торговый люд, проплывающий в Царьград (столица Византии Константинополь) и обратно. Тут и поселился в пещерке Антоний, вернувшись на Русь со святой горы Афон. Много людей он исцелил. Молва о святом старце по обеим сторонам Днепра летела быстрее птицы. Теперь в его келье никто не живёт, она святая для всех нас. Здесь покоятся святые мощи Антония. А когда-то в незапамятные времена, по древним былинам, которые нам оставили святые старцы, в этих местах поставил большой деревянный крест сам апостол Христовой церкви Андрей Первозванный. Он благословил горы Киевские и предсказал, что на них будет стоять много церквей и воссияет здесь Благодать Божья. Этим благословением и живём! На заступничество Андрея Первозванного и Антония надеемся. Ибо грешные мы все, недостойные.
– А здесь чьи мощи покоятся? – показал Илья вглубь пещеры на две стоящие рядышком гробницы.
– Мучеников Феодора и Василия. Их злодейски убил князь Мстислав.
– За что же он их? – искренне удивился Илья.
– О, эта история поучительна для неокрепших духом, – таинственно произнёс Поликарп. – Однажды Феодору, который жил здесь, приснился вещий сон… что в этой пещере спрятаны сокровища варягов–разбойников. Проснулся он утром, удивился, но не придал сну большого значения. На другую ночь опять видит во сне, как разбойники зарывают в пещере несметные богатства. Решил поискать в указанном месте… Стал копать и, действительно, нашёл злата и серебра множество, каменьев драгоценных, сосудов латинских (греческих) и всякого другого добра. Большой клад был зарыт. Помутился у Феодора разум, поддался он искушению и решил с богатством тайком покинуть монастырь. Загрузил сокровище на два воза и приготовился бежать, но в последний момент встретил своего друга Василия и поделился с ним своей тайной. Тот уговорил Феодора не поддаваться искушению, а молиться о спасении своей души. Послушался Феодор друга, остался в монастыре, а сокровище они перепрятали. Но услышал их разговор злой человек, и донёс он Мстиславу, старшему сыну великого князя Святополка Изяславича, о найденных богатствах разбойников. И решил князь завладеть ими. Привели к нему монахов Феодора и Василия, но не открыли они своей тайны и в страшных муках погибли. Произошло это не так давно: в 6606 году от Сотворения Мира (1098 г. от Р.Х.).
Как-то в монастырь в поисках крова и пищи зашли странники, бродячие певцы: старик и два сына. Монахи накормили, напоили их и попросили спеть что-нибудь, потешить душу сказаниями. И услышали много песен–былин о затворнике своём богатыре Илье Муромце. От них инок Илья услышал, что не убереглась его родная богатырская застава Воинь и пала во время половецкого набега (в 1185 году).
– Ай да и не было в ту пору на заставе Ильи Муромца,
Ай да и не было побратимов его Добрыни Никитича и Алёши Поповича,
Ай да и некому больше постоять во чистом поле за Русь Святую,
Ай да и некому прогнать в Дикое поле половцев поганых… – дружно пели певцы.
С тех пор молодые послушники часто просили старца рассказать о себе, о службе ратной, о своей богатырской заставе. История его жизни оказалась очень интересной, удивительной и поучительной, неразрывно связанной с защитой Руси от врагов и веры Христовой от язычников.
В декабре 6696 года от Сотворения Мира (1188 г. от РХ) преподобный Илья Муромец скончался. Перед смертью он сложил персты правой руки для молитвы (три пальца воедино, в подтверждение Святой Троицы), но перекреститься уже не успел…
Так ушёл из жизни один из величайших защитников Земли Русской. Его имя на протяжении многих веков вдохновляла и продолжает вдохновлять на ратные подвиги русских людей. Тело Ильи Муромца захоронили в специально построенном по настоянию киевлян богатырском приделе Софийского собора, главного Киевского храма, в великокняжеской усыпальнице (там не каждого князя хоронили, только великих – правителей Руси, не говоря уже о боярах), где также нашёл покой и Алёша Попович. Позднее (возможно, после разрушения Киева и Собора татарами в 1240 г.) заботу об останках легендарного человека взял на себя Печерский монастырь. Илья Муромец был официально канонизирован в 1643 году в числе ещё шестидесяти девяти угодников Киево-Печерской лавры.
Гробница с нетленными мощами Ильи Муромца, облачённого в монашескую одежду, стоит в Ближних (Антониевых) Пещерах Киево-Печерской лавры с образом святого и скромной надписью над гробницей «Илия из Мурома». Его память в православном календаре отмечается 19 декабря (1января по новому стилю).
Более популярного былинного героя, чем Илья Муромец, на Руси не сыскать!
В преданиях старины глубокой люди отзываются о нём с большой любовью:
Как одно-то на небе ясно солнышко,
А один-то на Руси Илья Муромец!


Глава 2

ЧУДЕСНОЕ ИСЦЕЛЕНИЕ

Ранней весной, едва земля, освободившись от снежного покрова, подсыхает, и ото льда вскрываются реки, на дорогах появляются странники да богомольцы. От города к городу, от села к селу они бредут в поисках подаяния. В один из таких дней в селе Карачарово, что вблизи Мурома, появились трое старых нищих–побирушек. В изношенных до дыр лаптях и опорках, рваных подпоясанных верёвкой рубищах, в которых едва угадывались монашеские рясы, они шли друг за дружкой, как гуси с пруда.
Самый старый из них, согнутый временем в три погибели, был, по-видимому, слепой. Он одной рукой опирался на посох и оглаживал свою длинную седую бороду, под которой виднелся деревянный потемневший от времени крест, другой держался за плечо более крепкого попутчика с огненно-рыжей всклокоченной бородой. Третий, длинный и донельзя худой, на котором рубище висело как на шесте, шёл чуть впереди и, подняв нос кверху, нюхал воздух, пытаясь определить, где пекут хлеб. Он громко стучал посохом по глиняным горшкам на изгородях, отбивался от назойливых собак, заглядывал в открытые ставни домов в надежде на хлебосольных хозяев и от нетерпения теребил свою жидкую, будто выщипанную бородёнку. Однако время было горячее, земледельное, и почти все селяне находились в поле. Одни дети малые во дворах играли.
Вдруг подул ветер, небо затянуло тучами, и стал накрапывать дождик – первый весенний, долгожданный, который должен прибить пыль на дорогах и напоить истосковавшуюся по влаге землю. Дождь быстро усиливался и грозил превратиться в ливень.
Нищие, однако, не обращали внимания на дождь и продолжали идти вперёд. Они уже прошли почти всё село и никого не встретили. Кто накормит их, усталых и голодных? Кто одарит милостыней и укроет от непогоды? Впереди остался последний дом, находящийся поодаль, у самой кромки леса. На их счастье через открытые настежь ставни они заметили в глубине дома, на печи, молодого парня и подошли к окну.
– Лю-ю-ди добрые! Господа-а честные! Пода-а-йте убогим на пропита-а-ние! – нараспев, обратились они к парню и низко поклонились. – Цельный денёк в пути-дороге, и ни маковой росиночки во рту. По-да-й-те!
Парень оглядел нищих и недовольно махнул рукой:
– Не могу, калики перехожие! Идите дале, может, кто и подаст.
– Погоди, хозяинушко! – испуганно затараторил рыжий. – Куда дале? Дале только лес густой! Не прогоняй нас, хороший человече. Нам ведь, паломникам, много не надо: хлебушка – на зубок и водицы – глоток.
– Сотвори убогим господню милостыню, добрый человече! – обратился худой, как шест, нищий. – Ради Христа Спасителя! Хоть лепёшки пресной кусок и водицы ковшик. Нам и это в радость. По-да-й! – жалобно протянул он.
– Эх, калики! – тяжёлым взором посмотрел на них парень. – Кабы знали вы моё горе! Есть в доме и квас, и хлеб, но не в силах я выйти к вам. Сидень я! Не держат меня ноги хворые. Заходите в дом сами, коли пожелаете...
Нищие приглашению обрадовались и, подгоняемые дождём, заторопились в избу. Зайдя в дом, они прислонили у порога посохи, сбросили с натруженных плеч котомки, распустили пояса, поклонились хозяину и устало сели на лавку.
– Проходите, паломники, к столу, не побрезгуйте! Там всё найдёте, да в печь не забудьте заглянуть. Вижу: проголодались шибко. Откуда идёте, далече ли путь держите?
– Из Антониевых пещерок мы, из Печерского монастыря, идём по святым местам, в ваши края безбожные веру истинную несём. Долог путь наш! – ответили нищие.
Старцы не заставили себя долго уговаривать. Мигом вытащили ухватом горшок каши из печи, достали жбан квасу, развернули из тряпицы лепёшки, калачи и уселись за стол. Богомольцы недолго трапезничали. Парень и глазом не успел моргнуть, как они уже ложками дружно стучали по дну пустого горшка. Паломники аккуратно собрали за собой хлебные крошки, кинули в рот и вернулись к порогу.
– Давно нас в дом не приглашали. Бросят краюху хлеба плесневелого из окна – мы и этому рады. За доброту и хлеб–соль низкий тебе поклон! – сказал слепец, и старцы дружно поклонились.
– Как вашу улицу, конец величать? Как тебя, чадушко, тятя с мамкой назвали? Кого нам благодарить за угощеньице? Уж больно калачи у вас хороши: мягки, пахучи, сами в рот просятся и во рту таят. Недаром ваше село в честь калачей Карачарово зовётся.
– Гущин конец наш. В гуще леса тятя дом поставил. Отца за это Гущей прозвали, а меня Гущин. Это прозвище, а так меня Никитой зовут.
– Чем же отблагодарить тебя, Никитка, добрая душа? – спросил парня худой старец.
Хозяин пожал плечами:
– Чем желаете! Я на печи всё сижу, ничего не знаю, не ведаю. А вы по дорогам бродите, много видите, много знаете. Что на белом свете делается? Опять лихо творится?
– Творится! – дружно покачали головами старцы. Слепец вынул из сумы гусли, а его товарищи из берестяного короба – гудки и клубок толстой нити. – Мы тебе лучше старину–побывальщину споём. Тебе о чём? Можем спеть о Бабе-Йоге с костяной ногой, она живёт в дремучем лесу и летает в ступе.
– Бабе Яге? – переспросил парень с печи. – Слышал в детстве от матери такую сказку.
– В стародавние времена её называли баба Йога. Когда-то проходили через наши земли такие удивительные люди – йоги. Давно это было! Но что сказка! Мы лучше тебе споём былину о славных кметах и даждьбожьих мужах, сложивших буйные головушки во чистом поле.
– А я обо всём послушаю, мне всё интересно.
– Слушай тогда! Ты чей сын?
– Иванов.
– Ну, слушай, Никитка сын Иванов, – худой старец стал разматывать клубок, на нити которого оказалось множество непонятных узелков, и запел:
– Вот развязываю узел,
Вот клубочек распускаю,
Запою я песнь из лучших,
Из прекраснейших исполню…
Рыжебородый принял конец нити, чтобы сматывать клубок, и, как только слепец тронул струны, стал подпевать под мелодичный звон гуслей:
– Расскажу я вам про дела старые,
Да про старые, про бывалые,
Да про битвы, да про сражения,
Да про подвиги богатырские!..
Хозяин на печи замер во внимании, стараясь не пропустить ни единого слова. А старцы под звук гуслей продолжали…
– Ай да не близко от города, не далеко ж не,
Во широком поле Шарукан похаживае,
На широкое раздолье Шарукан посматривае,
Что не любо – ногами железными вытаптывае.
Ко святой Руси дорожку прокладывае,
Жгучим огнём города и веси сжигае,
Людом христианским реки–озера запруживае.
Во дикие леса люд христианский разбегается…
– Кто такой Шарукан? – прервал песню Никита и взволнованно заёрзал на печи.
– Был такой лютый половецкий хан, змеище проклятый, много раз на Русь святую ходил, много христиан в полон увёл. «Шарукан» по-половецки значит «змей». Он и повадками своими ничем от змея лютого не отличался. Перед силой голову низко склонял, а как только к нему спиной повернёшься, так и норовит укусить – ядом угостить. Сейчас его сыновья Атрак и Сырчан ордой правят. Атрака Калин-ханом в народе зовут. Весь в отца – такой же лютый!
– Некому его прогнать? Некому отпор дать?
– Да, некому, видать, прогнать басурманина – хана половецкого, – ответил рыжий старец. – Повывелись богатыри на Руси-матушке. Эх, Святогора бы сейчас поднять из земли, он бы прогнал Калин-хана взашей. Ну да слушай дале.
Калики опять запели, а парень, затаив дыхание, внимательно слушал следующую побывальщину. Когда речь зашла о бое поединщиков возле брода на берегу Трубежа, печенежского батыра с русичем, кожемякой Яном – воем киевского князя Владимира, хозяин в порыве чувств даже попытался встать, но тут же бессильно опустился на печь. Только сильные, жилистые руки его сжимались в пудовые кулаки. Да и было от чего… В былине говорилось, что если победит печенег, тогда «земля русов ой да отдаётся им на разорение да на три года», возьмёт верх русич – «ой да не ходят печенеги на Русь целых три года». А когда владимирский вой сдавил печенега до смерти и «ударил им о землю», Никита повеселел.
– Так его! – рубанул он рукой по воздуху.
– В том месте, где победили русичи печенегов, и заложил Владимир славный город Переяславль… А было это давно – в 6499 году от Сотворения Мира (991 г. от Р.Х.), когда наши отцы под стол пешком ходили… – сказал худой старец.
Однако следующие песни были иными… О распрях княжеских и поражениях в ратях. О разорении городов и весей степняками. Молодой хозяин близко к сердцу принимал былины. Вздыхал тяжко и волновался, потом бессильно махнул рукой.
– Что поделаешь, детко! – сказал рыжий. – Это наша горькая чаша. Пьём её, пьём, а она никак не убывает. То хазары на Русь шли, то печенеги, сейчас вот половцы ратятся. Улусы степняков текучи, аки вода – ноне они здесь, завтра там. Абы их одолеть, нужно всем, сообща. А ежели не куманы, так сами друг друга смертным боем бьём, на радость нехристям.
– Что за куманы? Кто такие?
– Половцы это! У нас чуть ли не все князья в кумовьях ходят с половецкими ханами – сыновей своих женят на половчанках. Да толку от этого мало: як ходили степняки на Русь, так и ходят. Ране Мономах прижал им хвост, за Дон загнал проклятых степняков, и меньших князей в кулаке держал крепко. Супротив его никто и слова не смел молвить. Да нет его уже более года. А вороги, как коршуны, сразу кинулись на Русь святую.
– Ну что вы, пни трухлявые, хозяина печалите! – буркнул слепой на своих товарищей. – Давайте лучше ему былину о славном Дунае и Михайло Потыке споём, потешим его душеньку.
– Не надо! – вдруг отказался Никита. – Зачем старину вспоминать?.. Вороги нас ноне одолевают, а я, сидень, на печи сижу. Эх, кабы мог, встал бы против басурман. Насмерть бы стоял. Но не могу!..
– Хворый? – заинтересовался рыжебородый. – Отчего ж у тебя, детко, ноженьки не ходят? Давно ли?
– Давно! Сызмала спину надорвал. Несмышлёныш ещё был, хотел на лошади прокатиться, а она понесла… Как упал, так вот с тех давних пор сиднем и сижу.
Паломники переглянулись и зашептались меж собой. Потом рыжебородый предложил:
– Може, мы, калики перехожие-переброжие, тебе поможем?
– Мне волхвы, самые сильные на Оке, не помогли, а вы… – прервал старца Никита и недовольно махнул рукой. – Не томите душу, идите дале. Меня батюшка даже на капище не раз возил. Сам Перун не помог!
– Мы деревянным истуканам не кланяемся, мы во имя истинного Бога лечим. Крещёный?
Парень удивлённо посмотрел на нищих:
– Византийской вере? Нет! Наше племя, мурома, своим богам молится. Наши боги не хуже византийских.
Старцы опять зашептались. Рыжебородый и худой что-то горячо доказывали слепому. Наконец тот согласно кивнул головой и поднял на парня пустые глазницы:
– Никитка, сын Иванов, прими новую веру, византийскую, которой на святой Руси молятся. Тогда мы полечим тебя! Не примешь… значит, судьба твоя такая. Язычнику Христовы молитвы не помогут. Окрестишься, может, и простятся грехи твои. Примешь веру?
Парень не знал, что ответить. Креститься? Из его рода ещё никто не принял новой веры, огнём и мечом навязываемой боярами да князьями. Его дед Тимофей был первым против новой веры. А как же он? Как вперёд отцов и дедов полезет?
– Мы, мурома, в своих богов верим! Перун и Даждьбог наши заступники.
Услышав ответ, старцы разочарованно посмотрели на парня, как на обречённого инвалида, и стали поспешно собираться. Они были уже в дверях. Худой на пороге задержался и равнодушно заметил:
– Кормил тебя батька до уса и бороды, да, видно, придётся до гробовой доски! Кланяйся Перуну, да, смотри, лоб не разбей. Прирос уже к печи, коли слезать не хочешь. Низкий тебе поклон за хлеб-соль. Прощевай!
– Постойте, калики! – неожиданно воскликнул Никита. Он почувствовал, что с их уходом уйдёт и его последняя надежда на выздоровление. – Скажите, есть ли в Муроме крещёные новой вере?
– Есть, – ответил худой. – Только живут они не в Муроме, а рядышком, в новом граде. А святогоны–язычники остались в старом городище.
И старцы рассказали, с каким трудом князь Глеб, во святом крещении Давид, в 6521 году (1013 г. от Р.Х.) утвердился в Муроме и ещё труднее ему пришлось убедить муромцев креститься. Немногих убедил, очень немногих! Тех, кто крестился византийской вере, язычники-святогоны изгнали из города. Христиане вместе с князем ушли из Мурома и за оврагом на Окской горе построили себе на берегу Оки новый град, лучше прежнего. Там и храм в честь Всемилостивого Спаса срубили. Но убил Глеба Святополк–окаянный. Обманом выманил из Мурома и убил, вместе с братом его Борисом, во святом крещении Романом.
– В новом городище нам всегда кусок хлеба подадут, там добрый люд живёт, а в старом… Там святогоны… – недовольно махнул рукой рыжебородый. – Хорошо, ежели собак с цепей не спустят…
Он глянул на парня и опять спросил:
– Так примешь ли веру византийскую? Ежели примешь, полечим тебя.
Парень долго молчал, тяжело вздыхал, потом решился:
– Приму веру! Коли надо – крестите! Только будет ли толк?
Старцы сразу же вернулись с порога в избу и радостно засуетились. Рыжебородый и худой помогли хозяину слезть с печи и усадили его на лавку. Потом к нему подвели слепого. Тот снял с шеи деревянный крест, приложил его к макушке головы парня и стал молиться.
Никита смирно сидел, вслушивался в незнакомые слова и дивился. Волхвы и ведуны, коих перебывало у него за долгие годы не один и не два, не были похожи на этих богомольцев. Они тоже пели песни, всматриваясь в узелки своих клубков. Но песни их были другими… Ему запомнилась только одна из них, про полуптицу–получеловека с дивным именем Гамаюн, которая смотрела на него с берестяного короба волхвов.
– Прилети, Гамаюн, птица вещая,
Через море раздольное, через горы высокие,
Через тёмный лес, через чисто поле.
Ты воспой, Гамаюн, птица вещая,
На белой заре, на крутой горе,
На ракитовом кусточке, на малиновом пруточке…
Но не прилетала к волхвам птица Гамаюн, не слушались их боги и не помогли ему. Послушаются ли этих богомольцев? Кто они такие? Обыкновенные нищеброды, голодные оборванцы! Ничем не отличаются от других странников, чуть ли не каждодневно проходящих через село. У них нет на груди орлиных клювов и медвежьих когтей, без которых ведун – не ведун и шаман – не шаман. Один только крест – простой, деревянный, который может легко вырезать из дерева любой мальчишка. А без амулетов и оберегов – какие они знахари, какие кудесники?! Даже требу не просят: ни курей, ни гусей, ни жита мешок, чтобы потом умилостивить своих богов! Не потешаются ли над ним, убогим? Нет, не похоже…
Прислушиваясь к незнакомым ему молитвам, он думал, почему вместе с муромцами отказались креститься карачаровцы? Старейшины не велели. Сейчас он крестится – первый в селе. Почему не в реке? Имеет ли силу это крещение?
После долгих молитвопений старцы, наконец, трижды обрызгали парня водой из берестяного жбана, бережно извлечённого из котомки.
– Ну вот, парубче, наступил твой светлый денёк. Теперь ты не язычник, а христианин. Так-то! И имя тебе нарекается новое, христианское… – слепой задумался. – Какое, братья? Как парня назовём? – спросил он.
Тут на улице ярко сверкнула молния, и грянул сильный раскатистый гром. Ливень с новой силой пролился на землю. Рыжебородый выглянул за дверь и с удовольствием покачал головой:
– Какой хороший дождь Илия – пророк нам принёс. К урожаю!
– Эх, ты, пень старой – голова с дырой, борода долга, а ум короток! – отозвался худой старец. – Это Илия нам знак подаёт. В честь громовержца парня назвать надо. Илия, значит крепость Господня! – предложил он. Слепец согласно кивнул головой, повернулся к парню и твёрдо сказал:
– Имя тебе нарекается новое, христианское, Илия. Старое, языческое, имя забудь. А теперь, ежели Господь нас благословит, поправим тебя.
Слепой положил новообращённого в православную веру на лавку животом вниз и стал ощупывать его спину. Долго мял его кости, что-то бурчал себе под нос, потом сильно нажал одной рукой и пристукнул другой. Острая боль пронзила Илью насквозь. После этого ему стало необычайно легко, и он, на удивление самому себе, сел на лавку без посторонней помощи.
– Пей, детко! Это не простая вода – святая. В Крещение Господа Бога нашего Иисуса Христа набранная. Берегли её до особого случая, да, видно, сейчас как раз тот случай и наступил. И просфору – освящённый хлебушек съешь, не гнушайся Божьей пищи.
Парень принял жбан с водой и кусочек хлеба, выпил, съел просфору, утёрся и покосился на старцев.
– Что чувствуешь, чадушко? А ну, Илейка, попробуй на ноги встань. Смелее! – властно прикрикнул рыжебородый.
– Ты, главное, поверь в себя. Сколько можно сиднем сидеть, штаны на печи протирать. Вставай! – добавил худой.
Старцы говорили с такой уверенностью, с такой скрытой силой, что Илья решил испытать себя. Он упёрся ногами и… поднялся. Скорее по привычке, чем по необходимости, схватился за печку, но опора на сей раз не понадобилась. Ноги его держали! Держали крепко, уверенно! Он стоял и не мог поверить в это.
Старцы сами обрадовались столь знаменательному событию.
– Принеси-ка мне, Илейка, кваску духмяного – в глотке что-то пересохло. Не видят очи мои, не найду сам, – попросил парня слепой старец.
– Иди, чадушко, не бойся. Уважь старичков, напои нас, – добавил рыжебородый.
– Шагай, шагай, не раздумывай! – сказал худой и чуть подтолкнул парня.
Илья сделал первый шаг и остановился, перевёл дух. Вот, наконец-то, свершилось. Долгие годы он мечтал об этом дне. Он оглянулся на притихших старцев, во все глаза удивлённо смотревших на него, и… пошёл. Шаг, второй, третий; шёл осторожно, будто годовалый малыш, и радовался такому событию.
– Смелее! Бог даст, понесут тебя ноженьки резвые, – подбодрили его нищие.
Илья из кадушки набрал корчагу квасу, поднёс слепому и с поклоном отдал. Калики по очереди, не спеша, напились, утёрли бороды и достали из своих котомок два берестяных жбана.
– А теперь ты, детко, выпей нашего взвару-настоя, не побрезгуй, «встань-трава» называется. Он сил придаёт, хворь прогоняет и на ноги ставит. Мы его всегда в дорогу варим, абы усталости не чуять! – и протянули ему один жбан. – А мы будем творить молитву за здравие твоё.
Калики стали петь благодарственные молитвы Спасителю и усердно креститься. Илья припал к жбану и чувствовал, как с каждым глотком терпкого напитка, отдающего травами, крепнут его ноги.
– Чуешь ли ноженьки свои, чадушко? – спросили его старцы.
– Чую, калики-перехожие! Чую силу в ногах и руках.
– Тогда принеси нам пива медового, да холодненького, прямо из погреба!
Илья принёс им пиво. Старцы напились, покряхтели и протянули ему другой жбан:
– Теперь выпей, добрый молодец, этот взвар-настой, он называется «одолень-трава». Выпьешь его, и не найдётся тебе на бранном поле супротивника достойного. Всех побьёшь–одолеешь!
– Пей до дна! Эти взвары на святой воде да травах полевых настоянные. Кто их пьёт с молитвами да благословением, у того силушки в руках будет немерено.
В третий раз они послали хозяина уже во двор на колодец. Колодезную воду тоже разбавили святой водой и заставили парня выпить.
– Чуешь ли силушку, чадо? – спросил парня слепой старец.
– Чую! Кажется, гору могу свернуть! – удивлённо сказал Илья. Он смотрел на старцев, как на великих колдунов. Они оказались сильнее самых известных на всю Оку знахарей. Чудеса, и только! Значит, вера в христианского Бога самая сильная.
– Вот и добре! Горы пусть стоят себе, а Русь от Дикого поля надо оборонять и веру христианскую от поругания беречь. Простил тебя Господь не абы как, а для ратных дел, для великих дел, – сказали старцы.
От этих слов Илья распрямил плечи. Сейчас, когда он стоял во весь рост, видно было, что он на голову выше обычного человека, крепко сложенный и, видать, силушкой не обиженный.
Илья прошёлся по избе, уже уверенней, чем в первый раз, остановился у печи, с которой прежде не расставался, и удивлённо посмотрел на свои ноги.
– Чем я смогу расплатиться с вами, люди добрые, калики-перехожие? Кабы не вы, век бы мне на печи сидеть. За избавление моё от недуга страшного ничего батюшка с матушкой не пожалеют. Сколько слёз они пролили возле меня, сидня! Золотой казны в доме нет, но что есть – ваше будет. Просите! – с земным поклоном обратился к старцам Илья.
Нищие усмехнулись.
– Не с нами надо расплачиваться… Господь тебя, по милости Своей безграничной, простил! – сказал слепой.
– Казной за это, прощенник, не расплатишься. Наша цена дороже! – добавил худой.
– Какая же?
– Ратная! Не ты ли баил (баить – говорить), что насмерть будешь стоять против половцев? За Росью и Сулой опять нам грозят степняки, будь они трижды прокляты, на святую Русь вздымаются. Как великий князь Владимир Мономах умер, так половцы и пошли набегом разорять города и веси. А меньшие князья мечи вострят не против поганых. Опять меж собой за княжеские столы ратятся. Когда князья ратятся, половцам раздолье – некому Русь оборонять, некому церкви православные отстоять. Кто защитит нас от поганых? Кто оборонит от Дикого поля? Ступай в Киев-град к Владимирову старшему сыну Мстиславу и просись на порубежье, на заставу богатырскую. Этим и расплатишься сполна. Для ратных дел тебе дал силы Господь.
– Выполню волю Божью, – твёрдо сказал Илья. – Но одарить вас за моё избавление от немощи я должен. Не знаю только, чем?
– Не надо нам ничего, – отмахнулись от него старцы. – Мы наелись, напились. Ежели соберёшь нам в котомку яству, калачей пахучих да жбаны квасом наполнишь, ещё и в ноги поклонимся.
– Соберу! – тут же отозвался Илья и стал складывать им в котомку всё, что попадало под руку. А жбаны наполнил доверху квасом и мёдом хмельным.
– Вели батюшке купить тебе жеребёнка, – тем временем советовал ему рыжебородый. – Добрый конь в ратном деле – незаменимый помощник. Пусть возьмёт первого, кой попадётся на торгу. Холи его, купай в трёх росах на зелёных лугах: в первой – до Ивановской, во второй – до Петрова дня, в третьей – до Ильинской. Купай в речке Муравёнке. Приобрети себе копьё вострое, лук тугой и стрелы калёные.
– И запомни, Илья сын Иванов, в бою тебе смерть не писана. Бейся с басурманами – не страшись! – сказал слепой.
Старцы перекрестили парня со словами: «Благословляем тя, раб Божий Илия, на ратные дела» – заторопились на выход и уже в дверях напомнили:
– Перед дорогой не забудь зайти в Спасский монастырь, что в Муроме, в новом городище, находится, и воздать молитву Господу нашему Иисусу Христу за своё исцеление. На коленях молись Всевышнему! Не мы тебя на ноги подняли… И Илье–пророку поклонись, он за тебя Бога молил… Эх, заложить бы Илье–пророку часовенку, да только некому в Муроме за него порадеть…
– Есть кому порадеть, – тихо молвил Илья и с благодарностью низко поклонился старцам. А когда распрямился, их и след простыл. Как будто и не было в избе никого.


Глава 3

НАПУТСТВИЕ В ДОРОГУ

Илья вышел из курной избы за околицу и глубоко, всей грудью, вздохнул. Свежий весенний воздух, наполненный после грозы ароматом распустившихся полевых трав, взбодрил его. Ему захотелось порадовать родителей своим чудесным выздоровлением, и он отправился на дальнее огневище, где родители корчевали пни после пала и готовили землю под пашню. Тропинка шла возле речки Непры и, наконец, вышла на берег Оки.
На самом высоком месте здесь стояло капище – древнее место поклонения языческим богам. Деревянные идолы Даждьбог, Стрибог и Перун, вырезанные из цельных стволов лиственниц и дубов, чёрные от времени, безмолвно смотрели вдаль в ожидании даров. Широкая каменная плита возле четырёхликого Перуна почернела от засохшей крови жертвенных животных. Илья хоть и почтительно, но безучастно прошёл мимо капища: новая вера не позволяла ему кланяться идолам.
Родители ещё до рассвета уехали в поле. Старопахотная земля давно истощилась, и приходилось готовить новую. Пни корчевать – не семечки лузгать на завалинке, так намаешься, что руки не поднимаются. Когда солнце вошло в зенит и стало припекать, они, вконец уставшие, сели в тенёк под дерево отдохнуть.
– Эх, кабы Никита с нами был, – тяжко вздохнула Епистимия Яковлевна. – Вмиг бы огневище очистил. А что мы, старики…
– Тридцатая весна парню идёт, и силушка в руках есть, а вот ноги… – печально добавил Иван Тимофеевич. – Упал с коня неудачно… Не удержался в седле… Люди говорят, что это, дескать, наказание нашему роду за святогонство Тимофея, отца моего. Он икону христианскую однажды топором разрубил. Эх, отец, отец! Как предсказали, так и случилось!
– Не ругай отца и не казни себя, Иван! Видать, судьба у нашего сына такая – на печи сидеть, а у нас – до смерти без помощников управляться.
Пригретые весенним солнышком, родители задремали. Придя на огневище, Илья не стал их будить, хотя душа рвалась обрадовать отца с матерью своим выздоровлением, а сразу взялся за дело. Кустарники и деревья, обгоревшие в огне, но ещё крепко сидевшие в земле, он выдёргивал без особого напряжения. Через короткое время всё было убрано и сложено в кучу для дальнейшего сжигания. То, что старики не осилили бы и за день, он сделал за их короткий послеобеденный отдых. Осталось собрать только мелкие сучья, головёшки, и землю можно пахать.
Мать проснулась первой, встала и… не поверила своим глазам.
– Слышь-ка, отец, поле-то наше чисто. Тебе говорю, старый, посмотри! – толкнула она его в бок.
Иван вскочил и оглядел поле.
– Действительно, кто-то нам помог! – удивился он. – Кто пожалел нас, стариков? Соседи?
– Гляди, отец, человек какой-то на нашем поле управляется. Не он ли помог? – показала рукой Епистимия в конец пала. – Зачем? Мы и сами…
Неизвестный бросил последние головёшки в кучу и направился к ним. А когда приблизился, они ахнули!
– Никитушка! Ты ли это? – охнула мать и бросилась к нему. – На ногах? Не может быть! – Она обняла сына и заплакала.
– Я, матушка! Окрепли ноги мои.
– Как же это случилось? Кто помог?
– Мимо дома нашего нищие паломники проходили, попросили милостыню. Я их в дом пригласил и накормил. Они в награду за это и вылечили меня от хвори.
– Кто же они, что за кудесники такие? – спросил отец. – Волхвы? Только им, ведунам да колдунам, под силу такое. Только они…
– Нет, батюшка, не волхвы! Святые люди христианской веры помогли. Они окрестили меня в новую веру, нарекли новым христианским именем Илья, напоили водой, да непростой – святой. И свершилось чудо – окрепли мои ноги.
– Окрестили, говоришь?! Новое имя дали?! – нахмурился отец. – Старейшины нашей верви (общины) не велят нам креститься и принимать новую веру. Чем наши боги хуже? Чем тебе старое имя не угодило?
– Что ты, что ты, отец! – испуганно запричитала мать и замахала на него руками. – Они вылечили сына, а это главное. Ты – старый, по-старому судишь. Это в ранешные времена люди родами и племенами жили, старейшин слушали, в своих богов верили. Нынче всё изменилось. Бают, в Муроме многие новую веру приняли и в церковь ходят, а не на капище. Бают, ещё невинно убиенный князь Глебушко крестил Пятницкое селище, что у Мурома с другого боку находится. Всех баб и мужиков в озеро Кстово и речку Бучиху загнал и с головой окунал. На его место пришёл князь Ярослав и тоже крестил в Оке муромцев. Скоро и в Карачарово христиане появятся, помяни моё слово.
– Крестил, да не всех! – вспылил отец. – Бают… В старом Муроме нет никого, кто принял новую веру. А кто принял, ушёл в новое городище. И пускай!.. Наши деды испокон веков свою веру имели!
Иван задумался и долго молчал, сердито теребя свою седую бороду, а Илья с матерью с нетерпением и надеждой ждали его решающего слова. Наконец отец махнул рукой:
– Ну да ладно! Что было – не вернёшь! Хорошо ли наградил старцев? Ради такого дела ничего не жалко, последнюю рубаху отдам.
– Предлагал награду – не взяли. Сказали: твоя плата в ратных делах, иди в Киев-град на службу к великому князю.
– Ежели так сказали, пусть будет по-ихнему, – согласился отец. – В таких делах обманом нельзя.
– Спасибо, тату! – повеселел Илья. Он не хотел идти против воли родителя и в душе надеялся на его согласие.
– Как!? – встрепенулась мать. – В какой-такой Киев–град? А как же мы? Кто нам на старости лет кусок хлеба подаст? Не пущу! Женим тебя, у меня и невеста на примете есть. Внуки пойдут. Ты, сыну, о нас подумал?
Тяжко вздохнул Илья, болью сжалось сердце. Действительно, как их оставить одних на склоне лет? С другой стороны, слово своё держать надо. Там, на ратной службе, его место.
– Наши деды всегда ране за вервь держались, землю орали (пахали), житом поле засевали, охотились, бортничали (сбор мёда диких пчёл), – продолжала причитать мать. – Вольно жили, каждый в своём роду, в своём племени. Ноне русичи городов понастроили, туда уходят наши сыновья, наши кровиночки. Зачем? Разве Муромщина хуже Киева? Мы, мурома, меря и мордва, испокон веков здесь жили. Хорошо жили! Неужели поедешь, сыну? Чужая сторонка бранью посеяна, слезами полита и горем проросла. Здесь отчина твоя, здесь корни твои, здесь могилы дедов–прадедов твоих. Оставайся!
– Нет, матушка, не останусь. Поеду в Киев–град, как старцы велели. Благословение прошу у вас. А ежели не благословите… – Илья не закончил фразу, вовремя остановился, понял, что не то сказал, склонился в поклоне и замер.
Отец посмотрел на мать, притихшую и смирившуюся с судьбой, и сказал:
– Без благословения, сынок, нельзя! Ладно, отпускаем тебя на службу ратную. На добрые дела мы даём тебе наше родительское благословение, на худое дело нашего благословения нет.
* * *
Незаметно пролетели весна и лето. Илья за прошедшее время в Муроме заложил при Спасской церкви, которую люди назвали Спас-на-Бору, часовню, а в Карачарове, на самом высоком месте, церковь. Сам натаскал брёвен для возведения их стен и взял с муромцев и односельчан слово, что они закончат начатое им дело и освятят часовню с честь Ильи–пророка, а церковь – в честь Пресвятой Троицы. Он помог родителям управиться со всеми полевыми работами и поправил избу. Пришло время прощаться.
Илья неспешно вывел коня за ворота. А там уже толпился народ.
– Едет, едет! – послышались громкие ребячьи голоса, и односельчане оживились.
– На княжескую службу едет человек! – обращаясь к людям, сказал Никодим, чернобородый и сухонький мужичок, сосед Ильи. – Великие князья ещё со времён Владимира Красное Солнышко призывали к себе, на Русь, смердов со всех земель, из всех родов и племён. Одних призывали, других силой заставляли идти. С тех давних пор много парубков из Муромщины ушли туда. Уходит и Илейка. Сам идёт! Вот! А раньше он Никиткой звался.
– Да знаем! Только мы его не Никиткой звали, а Гущин, – ответили ему. – Его отец, Иван Тимофеевич, – Гуща, а сынок – значит, Гущин. Слышали, как окрестили его калики, вылечили и имя новое дали. Чудо свершилось. Ни за что не поверили бы, кабы сами не увидели Илью в добром здравии.
– Прослышав о том чуде, я тоже крестился. В Спасе-на-Бору меня святой водой брызгали.
– Да не ты, Никодим, один крестился. У нас, почитай, уже чуть ли не полсела уже христиане…
– Вон Илейка идёт. Какой добрый молодец! А был сиднем.
– Таких добрых молодцев ещё поискать… Столетние дубы на плече играючи таскает. Когда огневище расчищал, в Непру дубы побросал. И запрудил её. Как не запрудить? Дубы – не берёза, Оку можно запрудить. Непра–река не смогла пробиться сквозь затор и по другому руслу побежала. Вот таки дела... И когда часовню в Муроме, в новом граде, строили, первый работник был, никто за ним угнаться не мог.
– Бают, когда стены часовни ложили, Илья с одной стороны бревно поднимал, пятеро – с другой.
– Истинная правда. Я вместе с Ильюшей там работал, видел его силушку. Добрый вой из парня получится! – сказал Никодим.
– И я видел, как он при закладке нашей, Карачаровской, церкви работал. С корнем вырывал столетние дубы и в основание ложил. Ну и силища!
– А без силы разве с драконом справишься? Сколько скотины извёл у нас этот изверг, не сосчитать… Сколько лет мы терпели, боялись его… Голова у дракона аки у борова, тело змеиное, глаза страшные – огнём горят. Помереть от страха можно. А Ильюха его извёл, топором в куски изрубил. Вот так!
– Вот тебе и сидень…
– Был сиднем, а станет гриднем (дружинник княжеской дружины)! – продолжал Никодим.
– Да разве простой лапотник может гриднем стать?
– Может! Воеводы (княжеская дружина состояла из бояр, гридней и отроков) у князей завсегда из простых мужиков бывали. От века так повелось. Ох, в недоброе время уходит от нас Илья.
– Пошто так?
– Старший сын Мономаха Мстислав в Киеве сидит. Удержится ли на великокняжеском столе, пойдёт ли в степь половцев бить? А ежели усобица? Опять нас, смердов (крестьянин, земледелец), князья за собой погонят ратиться меж собой. Сколько можно?
– Ещё бают, половцы по Переяславлю с огнём прошли. Много людей побили, сёла пожгли, поля. Беда! Совсем одолели степняки! Житья от них нет! Недолог живот наш!.. Вся надежда на ратных людей. На таких, как Илейка!
Илья молча стоял возле односельчан, многие из которых были из его рода, вслушивался в разговоры близких, знакомых с детства людей и думал о предстоящей разлуке с родными местами. Что ждёт его на дальней стороне? Вернётся ли он назад? Увидит ли родителей?
– Посторони-и-сь! Дорогу-у! Старейшины иду-ут! – крикнули из толпы.
Народ почтительно расступился и пропустил вперёд двух древних старцев. Длинные седые бороды до пояса, ссохшиеся от времени лица, в руках оружие. Они подошли к Илье и вручили ему копьё, лук и колчан со стрелами.
– Прими от рода нашего дар. Пусть копьё вострое и стрелы калёные сослужат тебе службу верную! – сказали они.
Илья низко поклонился старейшинам, благоговейно оглядел острый наконечник копья и лук, состоящий из медной втулки-кибити и вставленными в неё рогами тура. Лук тугой, такой не каждый натянуть сможет. Оружие было сделано, по его просьбе, больших размеров, чем делались обычно. Он знал, что оно по древней традиции после изготовления целую седмицу (неделю) хранилось в доме «Колывана», где старейшины проводили с ним определённый обряд, и оружие приобретало волшебную силу. Кто владел таким оружием – был непобедим.
Он помнил этот старый домишко на «курьих ножках», находящийся рядышком с капищем, – клеть, установленная на два мощных дубовых пня, похожих на курьи ножки, четырёхскатную крышу и пятиконечный крест – один конец смотрит в небо, а четыре других направлены на четыре стороны света. Обыкновенная курная избёнка, а зайти туда может не каждый, только – старейшина. Хоть дом «Колывана» и остался от старой языческой веры, но никто разрушать его не собирался, селяне ещё пользовались его чудесными свойствами.
– Помни, сынок, ты из племени мурома. Наш оберег – сокол. Недаром нас на Оке Соколами зовут. Пусть эта птица будет твоим покровителем. Наши деды никогда не гнули головы перед ворогом, не гни и ты, бей ворога, как бьёт сокол перелётную птицу. – Старцы низко, в пояс, поклонились Илье и добавили: – Служи службу ратную. Будь защитником всем обиженным и обездоленным. Напрасно не проливай кровушки людской, от дела не лытай (не уклоняйся) и себя береги!
Старейшины замолчали. Народ позади их сразу оживился:
– Правильно! Бей половцев, Ильюха! Не посрами землю Муромскую.
– С таким большим копьём Илья будет непобедим.
– А лук-то какой у него, с таким не каждый совладает.
– Бей поганых, абы неповадно было людей наших в полон брать.
Тем временем мать подвязала котомку с едой к седлу, к поясу Ильи приладила холщёвый мешочек с кремнием, огнивом и мусатом (камень для оттачивания ножа), а на шею ему повесила кожаный мешочек.
– Здесь земелька с нашего двора, у порога её взяла, – тихо молвила она, – носи её у сердца. Пусть вместе с крестиком висит, не помешает. Она сбережёт тебя в трудную минуту, силы даст и будет напоминать о доме, о родной сторонушке. А может, – она всхлипнула, – и приведёт тебя обратно к дому. Я на мешочке вышила сокола, абы помнил, кто ты есть, какого роду-племени.
Отец оттеснил плачущую мать и подвёл к сыну коня.
– Вот! – похлопал он коня по холке. – Будет тебе Бурко верным другом. Береги его, и он тебя сбережёт в трудную минуту.
– Хорош жеребец, ничего не скажешь! – одобрительно отозвался Никодим. – Правильный выбор сделал Гуща.
Не знал сосед, что Иван всё сделал так, как велели святые старцы – паломники. Первый же жеребёнок, встретившийся в Муроме на торгу, сразу понравился и Илье, и Ивану Тимофеевичу.
– За такого казны не пожалею, – сказал отец и, не торгуясь, выложил за него 50 кун (куна – древнерусская денежная единица, равная 2 гр. серебра, или 1/25 гривны, или 2 резаны, или 4-6 шкурок белки) – всё, что они копили долгие годы и берегли на чёрный день. На эти деньги можно было приобрести две кобылы или боевого коня. А тут жеребёнок! Но какой! Серый, в «яблоках», на длинных, но крепких ногах, с высокой холкой. Илья, по совету святых старцев, купал жеребёнка в трёх росах, поил из родника, который однажды во время лихой скачки вдруг пробился из-под копыт Бурка. И теперь из него вырос молодой, крепкий конь. Именно такой ему и нужен.
– Да, хорош! – подтвердил слова Никодима Илья и потрепал Бурко за холку. Тот фыркнул и уткнулся ему в грудь, признавая хозяина.
– Будет у нас память от твоего коня. Из-под его копыта родник за селом пробился. Ох и водица там – вкуснотища! Яко мёд! Я только ту воду и пью сейчас.
– Ну, аки бают, пешего до ворот, а конного до коня провожают. В добрый путь! – сказал от имени односельчан Никодим.
– Ты служи, Ильюша, и не беспокойся – церковь в Карачарове и часовню в Муроме мы достроим. Всем миром достроим! – сказали ему старейшины и оглянулись на односельчан. Люди ответили им одобрительным гулом.
– А я не беспокоюсь, знаю, что достроите! – громко ответил Илья, обнял на прощание родителей и вскочил на коня. – Ну, не поминайте меня лихом, люди добрые! – Он оглядел родной дом, людей и решительно тронул поводья. Бурко понял команду и легко понёс своего хозяина.
…На подвиги, за которые народ столетиями будет воспевать его в своих былинах.


Глава 4

ПОРУЧЕНИЕ ОТ КНЯЗЯ ЯРОСЛАВА

Медленно катит свои воды по широкой равнине матушка Ока. На полуночной (северной) стороне от неё тянется нескончаемый лес, в глубине которого живут воинственные вятичи. Никто не знает, сколько племён и родов скрывается там. На полуденной (южной) стороне разбросан островками редкий перелесок, постепенно переходящий в широкие степные просторы, где властвуют половецкие орды.
Старая Окская дорога извилистой лентой шла по лесистому левобережью, срезая излучины и большие изгибы реки. Здесь, в отличие от правого, высокого, берега, где бурлит быстрина, раскинулись пойменные, заливные луга. Там в прибрежных зарослях прячется перелётная птица, на песчаные отмели спускается на водопой всякий зверь, а в небе над водной гладью рыщет в поисках добычи ястреб.
Отстояв службу в Спасской церкви в Муроме, Илья отправился в путь. На третий день на высоком косогоре, который круто огибала широкая Ока, показалась Рязань. Илья перешёл вброд Проню, маленькую, задумчивую речку, приток Оки, поднялся на Соколиную гору и оглядел город.
Бывший погост, поставленный здесь для защиты окско–волжского пути в восточные земли и остановки князей станом для сбора дани с местных племён, Рязань стала быстро расти и скоро превратилась в крупный торговый центр. Правда, пока городом в сравнении с другими по своей малости Рязань назвать можно было с большим трудом – так, большое село, вобравшее в себя две церквушки, Спасскую и Борисоглебскую, терем посадника, богатые подворья купцов, тиунов и знаменитое на всю округу Торговище.
Обнесённая с трёх сторон земляным валом высотой в три человеческих роста, глубоким рвом с водой и дубовым островерхим частоколом в несколько рядов, с камнями и песком, засыпанными между ними, высокими башнями с бойницами, Рязань ощетинилась перед лицом внешней опасности. С четвёртой стороны город защищала река. На заборолах (помост для стрелков на стенах) всматриваются вдаль дозорные. Этим она ничем не отличалась от Мурома, Ростова и других городов в этом диком Залесском крае. Кроме посада. Посад вокруг Рязани, где ютились мастеровые люди, славился на все Залесье своими товарами и не уступал даже богатому Новгороду.
Стоял полдень. Обитые кованым железом Серебряные ворота в высокой кирпичной арке, находившиеся напротив пристани в устье речки Серебрянки, притока Оки, были настежь открыты. Через ворота мимо стражников туда-сюда сновали пешие люди, проезжали телеги, всадники. Илья придержал поводья, чтобы Бурко перешёл на шаг, миновал узкий подъёмный мост и заехал в город. Он не собирался долго задерживаться здесь: только глянуть на город да купить на торгу пару ломтей хлеба, лепёшек в дорогу. Проехав мимо терема княжеского посадника (своё княжение Рязань заимеет позднее; как входящая в земли Черниговского княжества, вся полнота власти в городке пока лежала на посаднике, которого назначал черниговский князь), Илья остановился у церкви, перекрестился на её святой крест и двинулся дальше к центру, где шумело Торговище. Там спешился, привязал Бурко к коновязи и пошёл мимо торговых рядов.
Чего тут только не было… На прилавках лежал самый ходовой товар: добротная конная упряжь – у шорников, брони – у кольчужников, мечи, ножи, подковы – у оружейников и кузнецов, кувшины – у горшечников, молоко, сметана, деревянные чашки-ложки – у оратаев из прилегающей к городу веси.
Торг был в самом разгаре. Многие, расхваливая свой товар, старались перекричать друг друга. А уж ежели торговались, то торговались яростно, до хрипоты, размахивая в руках связками засаленных шкурок куниц или белок, которые были одинаково в ходу, как арабские серебряные монеты – диргемы и крохотные обрубки серебра – резаны (1 диргем равен 2 резанам).
– Здесь рубь! – кричал оратай с пеной у рта и показывал кожемяке на серебряную проволоку толщиной в палец. – Мои шкуры не чета другим: толсты и мягки. Я в шкурах толк знаю!..
– Нет, здесь буду рубить! – спорил кожемяка и отмерял ладонью меньший кусок проволоки. – Шкура эта от худой коровы, она еле ноги таскала, поди, с голодухи сдохла.
– Не от коровы, а от быка, дурья твоя башка! Он бы тебя на рога вмиг поднял за таки слова… Он знаешь, какой был? Ого-го! Мимо пройти страшно!.. О, какой! Здесь рубь! – Оратай сдвигал ладонь кожемяки, дабы он отрубил ему больший кусок серебра.
– Половину куньего ушка не дам за таку кожу. Хорошую давай!
– Полушку?.. Да лучше этой кожи ты отродясь не видывал!.. – исходил криком оратай.
– Не видывал?.. А это ты видал? – кожемяка снял пояс, развернул его и вынул серебряную монету. – Я за неё знаешь, сколько выделки (выделанная кожа) отдал?
Оратай взял у него монету и стал разглядывать. С лицевой стороны там был виден воин с копьём, с другой – трезубец с надписью: «Ярославе сребро».
– Беру! – сказал оратай, взял монету и показал на проволоку: – И ещё вот столько рубь!
– Нет, столько! – продолжал спорить кожемяка.
Илья ещё не нашёл хлебников, как громкие крики привлекли его внимание. Он поспешил на шум и увидел трёх всадников, которые крутились на холёных, тонконогих конях вокруг парня в простой самотканой одежде и лаптях. Всадники, в кафтанах из синего сукна с бронзовой фибулой (застёжка для одежды) на груди и широких кожаных штанах, в поясах кожаных, наборных, в шапках с высокой тульей и узких коротких сапогах, – были, по всей видимости, из княжеской дружины.
– Ты кому перечить вздумал, лапотник? – исходил криком дружинник, отличавшийся от двух других обитой по вороту и полам кафтана серебряной тесьмой. – Десятнику княжескому? Плетей захотел? Сейчас я тебя проучу… А ну, получай!..
Он несколько раз пытался ударить парубка плёткой, но всё время промахивался. Вдруг парень изловчился, вырвал плётку из рук десятника и наотмашь хлестнул его коня по морде. Животное от неожиданности шарахнулось в сторону и чуть не сбросило седока. При виде этого зрелища лица столпившихся вокруг людей просветлели. Послышался сдержанный смех. Лишь две женщины, всерьёз опасавшиеся за судьбу парня, за рубаху пытались его втащить в толпу.
– Беги, Добрынюшка, от греха подальше, послушай нас! Беги!
– Добрыня, сыну, оставь их, беги отсюдова! – причитали они, чуть не плача.
Но парень и не думал отступать. Он освободился от рук женщин и, набычившись, с поднятой плёткой ждал нападения. Народ по достоинству оценил его смелость.
– Правильно, Добрыня, держись, не отступай! – поддержал парня стоящий позади него сухонький старичок с редкой бородёнкой. – Не давай им спуску! Эх, кабы была у меня силушка, я бы этих бражников…
Тем временем народу здесь становилось всё больше. Люди заметили, что всадники были навеселе и наседали втроём на одного пешего, и это их возмущало. Послышались гневные выкрики в сторону дружинников, но они не обращали на людей внимания. Всадники окружили парня и стали его теснить конями. Ещё немного, и он окажется под копытами.
Илья не мог не вмешаться. Он вклинился между дружинниками, схватил их коней под уздцы и, несмотря на сопротивление, оттащил в сторону.
– А ты откуда взялся? – закричали на него разозлившиеся не на шутку дружинники. – Пошёл прочь! Пошёл, а не то…
Они осмотрели Илью. Холщовая самотканая рубаха–косоворотка до колен, перехваченная простым поясом, залатанные неширокие штаны из холста, лапти. Он ничем не отличался от обычного рязанского оратая из веси. Да как он, лапотник, осмелился пойти против них? Как посмел?
Толстый, красномордый дружинник, выглядевший пьянее других, хватанул плёткой наглеца. Илья успел закрыться рукой. Узкие полоски сыромятной кожи огнём обожгли локоть даже через плотную льняную ткань рубахи. В ответ Илья толкнул лошадь толстого дружинника с такой силой, что она повалилась и сбросила седока. Всадник, как куль, с грохотом упал прямо на прилавок с репой и вместе с ней скатился под ноги людей. Раздался оглушительный смех!
– Ты кто такой? Прочь, говорю! – крикнул другой дружинник со шрамом через всё лицо и тоже поднял плеть для удара.
– Гой, еси! Не замай! – угрожающе промолвил Илья и схватил его за кожаный пояс. Ещё мгновение, и он полетит вслед за своим товарищем.
– Отпусти!.. – послышался позади голос десятника. – Отпусти, говорю, лапотник, коли жизнь дорога… – Он придвинул к себе притороченные к седлу ножны, наполовину вынул меч и с угрозой сказал: – Зарублю!
Чем закончилось бы это противостояние, никто не знает. На помощь пришли рязанцы. Глухой ропот сменился открытой угрозой. Многие из мужиков уже вытаскивали из-за поясов топоры, с которыми практически нигде и никогда не расставались. У других в руках появились вилы. А кто-то уже угрожающе крутил в руке сыромятный ремень с железной гирькой на конце. Послышались выкрики в сторону дружинников:
– Доколе нас черниговцы притеснять будут? Гнать их надо отсюда. Где бражничали, туда пусть и убираются.
– А откуда они, из Чернигова?
– Оттуда! Князя Ярослава люди, сопровождают его в Муром на княжение.
– Пускай убираются, нето прибьём здесь, как бешеных собак, и меч им не поможет!
– Ишь, хотели на торгу без казны товар взять, да Добрыня не дал.
– У нас на торгу никто на конях не ездит, а они… Смотри, какие боровы?.. Сейчас за ноги с коней стащим.
– А что, и стащим, и морду набьём! Ишь, удумали, без казны…
– Пусть к себе в стольный град катятся, а то мы за колья и топоры возьмёмся…
Дружинники оглядели грозную толпу и поняли, что удача стоит не на их стороне.
– Погоди, смерд, мы с тобой ещё встретимся! – пригрозил Илье десятник. – Я – Азарий Чудин. Ты обо мне ещё услышишь и горько пожалеешь, что встал на моём пути. Кто на моём пути стоит, недолго на этом свете задержится! Учти!..
Дружинники собрались уехать с торга, но люди сомкнули плотнее кольцо вокруг них и не думали пропускать.
– А ну, разойдись, смердячье племя! Нищеброды! Недаром вас, рязанцев, кособрюхими зовут! Разойдись, сказал! – крикнул десятник. – Не гневите меня!..
– Не разойдёмся! И не жди! – въедливо сказал кряжистый мужичок – шорник и погрозил десятнику кулаком. – Кто нищеброды? Мы? У нас в Рязани и свинья в кафтане, а у вас в кармане – вошь на аркане! Портки за нами донашиваете! Я тебе свои могу дать – донашивать! Посмотри, какие они ладные! – под смех людей он показал на свои латанные-перелатанные штаны.
– Я тебе дам, донашивать! Ишь! Поговори ещё у меня!.. – ответил десятник шорнику, хотел погрозить ему кулаком, но вовремя сдержался. Он оглядел окруживших их людей и примирительно сказал: – А ну, пропусти, некогда нам…
– Не пустим! – послышалось из толпы. – Спешивайся давай, пока за ноги не стащили, на торгу стоишь, не в чистом поле.
– Сейчас стражники приедут и к посаднику Иванке Захарьевичу вас отведут. Отвечать будете!
Дружинники переглянулись между собой и решительно двинули коней на людей, в надежде, что народ расступится. Но никто даже с места не сдвинулся.
– Смотрите, люди добрые – не хотят спешиваться, – крикнул кряжистый мужик и показал на всадников. – А ну, за ноги их!..
Толпа дружно подскочила к дружинникам и бесцеремонно стащила их с коней. Одного из них, толстого, который пытался оказать сопротивление, уже повалили на землю. Неизвестно, чем закончилось бы это противостояние. Тут послышался частый конный топот, и к месту ссоры подъехали несколько вооружённых всадников. Рязанцы отступили от дружинников, которые со злостью оглядывались на столпившихся вокруг них людей, поправляли кафтаны и отряхивались от пыли. Стражники в сопровождении большой толпы сопроводили дружинников на двор посадника, на его честный суд.
Посадник спустился по ступенькам терема и сел на высокий, покрытый красным сукном помост. На его груди блестел золотой крест, голову венчала шапка с высокой соболиной опушкой. Кафтан из дорогой византийской ткани перехватывал расшитый узорами красный пояс. По бокам посадника стояли тиуны (княжеский или боярский управляющий), огнищане и грозная стража. Ближе всех к посаднику стоял ябедъник (судебное должностное лицо), который руководил судебным разбирательством. В руках он важно держал берестяную «Правду Ярославичей» (сыновья Ярослава Мудрого переработали и дополнили его «Русскую правду» – первый свод законов на Руси, их сборник законов стал называться «Правда Ярославичей).
Суд был недолгим. По знаку ябедника вперёд вышел Азарий Чудин. Он, высокомерно оглядывая столпившихся людей с торга, рассказал о непозволительном отношении к ним смердов и просил наказать их. Но особенно просил наказать самого дерзкого, и он показал на Илью. Этот смерд позволил себе уронить на землю дружинника с конём! Потом ябедъник дал слово противной стороне. От толпы отделились две женщины, сёстры Авдотья и Анна Ивановны, тётка и крёстная мать Добрыни. Их рассказ, несмотря на излишнюю эмоциональность, раскрывал суть происшествия.
Они говорили, что дружинники появились на торге на конях, не спешились, а это оскорбительно для рязанцев, и силой забирали понравившийся им товар без оплаты. Кто был недоволен, того секли плётками. Добрыня заступился за людей. А смерд из Муромщины, в свою очередь, не дал в обиду парубка.
Когда сёстры замолчали, рязанцы дружно поддержали их:
– Да, отбирали и секли! Меня прямо по лицу…
– Наша правда! В железо (т.е. в цепи) дружинников и в поруб на хлеб и воду!
Посадник в это время хмуро смотрел на черниговских дружинников, и чем дольше он выслушивал претензии рязанцев, тем мрачнее становилось его лицо.
– Не слишком ли вольно ведёте себя в Рязани? – наконец сказал посадник и строго посмотрел на дружинников. – Мы дань исправно платим стольному граду Чернигову. Пошто вольничаете на торгу? Пошто наших людей забижаете? Хотите, чтоб вас в железах отослали в Чернигов на милость княжескую? Цепи найдутся!.. Отвечай! – прикрикнул он на десятника.
Иванко Захарьевич видел чересчур вольное поведение черниговских дружинников в городе, и знал причину этого. Но пока у него не было повода одёрнуть их. И вот такой случай настал.
– Мы – княжьи люди. Только князь нас может судить! – с вызовом ответил Азарий и оглянулся на своих дружинников.
– Да, только князь! – поддержали они десятника. Хмель у них уже прошла, и они решили отстаивать свои интересы, оказаться в порубе им не хотелось.
– Я тоже княжий человек! – не удержался Иванко и в гневе даже привстал с помоста. – Я посажен здесь, дабы волю черниговского князя Ярослава блюсти.
Азарий едко усмехнулся:
– Ярослав уже не черниговский князь. Недолго покняжил… На его месте уже другой сидит – Всеволод Ольгович. Скоро он назначит здесь своего посадника.
Это известие для рязанцев не было неожиданным. По всем городам и весям ходили слухи о новой распре между Мономаховичами и Ольговичами. После смерти Мономаха (19 мая 1125 г.) и вокняжения в Киеве его старшего сына Мстислава, как обычно, сменились князья и в других городах. Лучшие столы (города), естественно, получили Мономаховичи. Ольговичи опять почувствовали себя ущемлёнными в дележе. Всеволод, старший сын, помнил времена изгойства своего отца Олега (Ольг), которому так и не удалось сесть в Киеве и который всю жизнь боролся за великокняжеский стол. Он не хотел повторять его горькую судьбу и решил захватить силой Чернигов, который когда-то был вотчиной отца. К самому князю Чёрному, основателю Чернигова, восходит его род.
Чернигов был вторым по значению городом на Руси после Киева, не считая, конечно, Новгорода. Но в Великом Новгороде нельзя было насильно сесть на княжение, не считаясь с мнением его жителей, точнее, с мнением вече. Скорее наоборот: известно немало случаев, когда новгородцы сами изгоняли неугодного им князя; на вече ему говорили: «Иди, княже, откуда пришёл, ты нам не люб». А в Чернигове – можно, и Всеволод этим воспользовался.
В Чернигове правил князь Ярослав Святославич, дядя великого князя Мстислава. Всеволод при поддержке тайных сторонников из дружины Ярослава, которые ночью открыли ему городские врата, напал на черниговского князя, перебил близких ему бояр, а самого заключил в темницу. Потом из опасения мести со стороны великого князя освободил Ярослава и в сопровождении его же дружинников, но уже перешедших на службу к нему, отправил на княжение обратно в Муром.
Ранее Ярослав, с 1097 года, княжил в Муроме, который ему достался после Любечского съезда князей. Долго княжил, но четыре года назад он получил на княжение Чернигов, и был рад владеть этим более значительным городом, оставив Муром старшему сыну Ростиславу. А сейчас ему приходится возвращаться назад, в свой прежний удел. По дороге в Муром Ярослав остановился в Рязани.
– Придержи-ка свой пёсий язык, Азарий! Пока не назначил – я здесь посадник! – твёрдо, с угрозой сказал Иванко. Дерзость десятника вывела его из себя. – Коли не смиришься, велю заковать тебя в железо и посадить в поруб. Смиришься?
Азарий вспыхнул, хотел что-то возразить, но сдержался, видимо, испугался угрозы. Под его началом находилось только полтора десятка дружинников. Это лишком мало, чтобы дерзить.
– Смирюсь! – тихо сказал десятник.
– Не слышу! Говори громче! Абы все услышали!
– Смирюсь, Иванко! – во весь голос сказал Азарий и низко склонил голову.
По знаку посадника ябедъник огласил приговор. По «Правде Ярославичей» он заставил черниговских дружинников сполна уплатить за весь товар, который они забрали на торгу и который рассыпали во время ссоры. Кроме этого им надлежало уплатить по десять гривен с каждого за то, что они не спешились с коней на рязанском торгу.
– Справедливое решение! – послышался громкий голос со стороны терема. На крыльце стоял немолодой, среднего роста, с клинообразной русой бородой человек. На его плечах был наброшен шитый золотом пурпурный плащ с золотой застёжкой – знак княжеского достоинства. И люди догадались, что перед ними сам Ярослав – черниговский изгнанник.
– Княже, ты? – смутился Иванко, встал и поклонился князю. Все, кто находился во дворе посадника, последовали его примеру.
– Поспеши расплатиться с рязанцами, Азарий! – велел Ярослав и недовольно глянул на десятника. – Да побыстрей! Мы встретили здесь кров и пищу, и негоже нам на доброту отвечать злом.
– Слушаюсь, княже! Как прикажешь! – покорно ответил Азарий и поклонился, но по всему было видно, что покорность его временная. По его лицу пробежала плохо скрытая усмешка.
Князь посмотрел на Илью:
– А ты кто будешь? Из каких мест родом? Как звать-величать?
– Илья, сын Иванов, из села Карачарово. Еду в Киев–град.
– Зачем едешь? По торговым али иным делам?
– В дружину княжескую хочу поступить, буду Русь оборонять.
В кругу черниговцев послышался едкий смех. Ярослав строго на них глянул, и смех сразу прекратился.
– Собирайтесь в дорогу, скоро выезжаем, – сказал он черниговским дружинникам и обратился к Илье: – В Киев, говоришь? Хорошее дело! Зайди в терем, добрый молодец, выпьем по чаше хмельного медку. Есть у меня к тебе дело. И ты, Иванко, – добавил он посаднику, – тоже посиди со мной на дорожку. Когда ещё придётся свидеться?!
Князь тяжёлой, старческой походкой поднялся по лестнице в терем, за ним направились Илья и Иванко. Когда они зашли в светлицу, увидели Ярослава, низко склонившего голову за длинным столом. Рядом с ним сидел младший сын Святослав, подросток, у которого ещё только пробивались усы.
– Не тужи, княже, может, всё ещё образуется, – попытался успокоить его посадник. – Выпей лучше медку хмельного или квасу духмяного, легче на душе станет. И в Муроме можно княжить!
– На отшибе-то? Среди язычников? Опять враждовать со святогонами из старого града? 26 годин враждовал. Одно Карачарово чего стоит! Никак не хотят карачаровцы креститься. Никак! Так я говорю, сын Иванов? – Ярослав посмотрел на Илью, ожидая подтверждение своим словам. – Ты, поди, сам некрещённый?
– Нет, княже, не так! – отрицательно покачал головой Илья. – И я крещённый, и у нас скоро всё село окрестится в христианскую веру. И церковь там скоро появится!
– Это хорошая весть! – удивился Ярослав. – Как приеду, обязательно побываю в Карачарово!
Князь долго молчал, потом одним махом осушил кубок с хмельным мёдом и в сердцах ударил кулаком по столу.
– Эх, потерять такой город! – вырвалось у князя. – Кабы не подлая измена – не отдал бы Чернигов. Отстоял бы! Но это прошлое… Сейчас о другом думать надо.
Ярослав встал, подошёл к Илье и с надеждой посмотрел на него:
– Сослужи мне, сын Иванов, службу верную. Сослужишь?
– Сделаю всё, как велишь, княже!
– Я хотел послать в Киев кого-нибудь из своей дружины, но боюсь обмана, измены. Нет рядом со мной верного человека. А княжич, – он поглядел на сына, – молод ещё для таких дел. Боюсь, кабы моя весточка не попала к Всеволоду, врагу моему. Предали меня… Кабы знать, кто? Поспеши в Киев, там найдёшь великого князя Мстислава, передашь ему от меня земной поклон и таки слова…
Илья слушал послание Ярослава и вспоминал каликов-перехожих, которые предвидели большую котору (вражду) между князьями за стольные города. Котору, из-за которой Русь окажется на краю гибели!







Глава 5

ВСТРЕЧА В ПУТИ

Вблизи Мурома и Рязани берега Оки обжиты. На удобьях сведён лес под пашни и покосы. За деревьями с дороги часто виднелись починки из дюжины полуземлянок, укрытых дёрном и врытых в землю до половины срубов. Жилые избы, клети, хлева и крытые дворы заботливо собраны в кулак и спрятаны от непрошеных гостей за островерхим бревенчатым частоколом на земляном валу. Здесь живут родами оратаи, звероловы и бортники. О близости жилья можно догадаться только по чёрным полоскам пашни с изгородью, на колышках которой воткнуты лошадиные черепа, и глиняных горшках под «двускатной крышей» на невысоких столбиках у дороги, хранящих прах усопших. Но уже через десяток вёрст от Рязани деревни попадаться перестали совсем. Далее пошли земли вятичей – непримиримых, не признающих Православие язычников. Земли – опасные для путников.
Илья ехал быстрым шагом – поручение от князя не позволяло медлить. Он смотрел издали на спокойные воды Оки, вдоль левого берега которой тянулась дорога, и вспоминал бедный, но гостеприимный дом Добрыни в кузнечной слободе, притулившейся ближе других к внешней стороне городской стены. Простую обстановку из стола и укрытых медвежьими и волчьими шкурами лавок вдоль стен, узорчатые ставни на оконцах, в углу в яме, выложенной камнями, тлел очаг. На ним нависал сплетённый из ивовых прутьев и обмазанный красной глиной широкий дымоход. Радушную хозяйку Амельфу Тимофеевну, мать Добрыни, и её острых на язык двоюродных сестёр, Авдотью и Анну. Полная торба ржаных, обмазанных мёдом лепёшек, которыми они одарили его, будет долго напоминать о гостеприимных рязанцах. И, конечно же, вспоминал Добрыню, который с гордостью рассказывал о своём отце Никите Романовиче, лучшем кузнице слободы, недавно погибшем в ратном походе на чудь.
Юноша загорелся желанием тоже отправиться с ним в Киев, но мать была против. Пусть, говорит, женится сначала, и невеста уже на примете есть, Настасья Никулишна, хорошая дивчина, ладная. Оказывается, Добрыня тоже иной жизни, чем ратная, себе не представляет. Хороший выйдет из парня ратник, это и сейчас видно. Смелости и силёнок ему, молотобойцу, не занимать. Может, судьба когда-нибудь и сведёт их вместе.
Часто его думы прерывали подозрительные шорохи в придорожных кустах и колючие взгляды в спину. Кто это был, Илья не задумывался, только клал руку на притороченные к седлу копьё и лук и вспоминал предупреждения рязанцев.
– За Рязанью места опасные, – говорили они ему. – Язычники лихобродят на большой дороге. Бывает, целые торговые обозы пропадают, не то что одинокий путник.
Илья остановился у росстани (развилка дорог). Между дорогами лежал, точнее, стоял высокий камень–менгир, похожий скорее на колонну, чем на обычный камень. По какой дороге ехать? Он вспомнил, что Амельфа Тимофеевна предлагала ему клубок нити с узелками, который помог бы в дороге не сбиться с пути, и как объясняла значение «узелкового письма». «Отматываем нить и видим узелки. Узелок узелку – рознь, помни. Ежели простой узел, это развилка дорог. Один узелок – иди прямо, два – поворачивай налево, три – сворачивай направо. Ежели на нити попадётся петля, это река. Ежели двойной узел, – дорога вельми опасна, будь осторожен. Будешь ехать и разматывать клубок. Он расскажет, что ждёт тебя в пути, куда поворачивать», – напутствовала она. Но Илья от клубка отказался, хотя знал, что без такого древнего «путеводителя» люди по незнакомой дороге стараются не ходить. Тогда Амельфа дала ему устные наставления:
– У Алатырь-камня на росстани не забудь свернуть направо, на полуночь, – строго наказывала она. – Минуешь Косую гору, речку Коломенку, Городище и поедешь вдоль реки Смародины, притока Оки. Эту речку ещё называют Смрадная, Смрада. В Городище куряне живут, дёготь сосновый да берёзовый «курят» в смрадницах. По запаху это место найдёшь. Берёзовый дёготь вельми противный. Этой рекой пойдёшь вверх против течения, минуешь село Кучково и дальше почти до самого истока, потом через волок дойдёшь до Днепра и его берегом спустишься до главного стольного града Киева. Эта дорога окольная – цельна тыща вёрст, зато спокойная. По левой дороге не ходи. Она ведёт на полдень, через волок по Рясскому шляху на Дон-реку и Дикое поле. И прямо, на закат, вдоль Оки не ходи. Это прямоезжая дорога, но не ходи по ней. Там в верховьях Оки дорога сворачивает на полдень и идёт мимо речки Смородинки.
– Смотри, Илья, не перепутай! – тревожилась Анна Ивановна, крестная мать Добрыни. – Первый приток СмАродина, второй, в верховьях Оки, – СмОродинка. Там все берега смородиной поросли, вот и назвали речку так! Ежели ехать по берегу Смородинки, можно выйти на волок – Соловьёв перевоз. Но не пройти тем волоком. До Карачёва всего-то двенадцать вёрст остаётся – а не пройти!
– Да, не ходи той замуравленной прямоезжей дорогой, вельми опасна она! – добавила тётка Добрыни Авдотья Ивановна. – Много людей там сгинуло!
– За Перуновым бором, за урочищем Чёрная Грязь, за двумя «покляпыми» берёзами на девяти дубах сидит Соловей–разбойник, – уточнила Амельфа. – Как засвистит Соловей, кровь в жилах стынет, деревья к земле пригибаются, а люди замертво падают. Всех, кто мимо едет по волоку, он грабит и убивает. Уже много годин той прямоезжей дороженькой никто не ездит. Заросла она, замуравела, заколодела, никто ей не пользуется: ни торговый люд, ни христиане. Ране мы по той большой дороге ходили на поклон к Левонидову кресту, сейчас боимся. А дорога-то прямоезжая была, до Киева–града всего-то пятьсот вёрст. Её проложил сам Владимир Мономах в пору своей молодости, когда в Ростове княжил, дабы быстрее добираться до Киева–града. Потом Мономах уехал из Ростова, а на волоке засел Соловей–разбойник Одихмантьев сын. Много он людям бед принёс. Трижды Одринскую пустынь сжигал, что возле Карачёва когда-то стояла. Не выдержали монахи, покинули тот языческий край. На большой дороге Соловей засел, грабит! Когда-то люди только той прямоезжей дорогой и пользовались. А какая удобная была: вдоль Оки почти до самого истока, там по берегу Смородинки, через калинов мост, по волоку к Десне. Не ходи тот опасной, прямоезжей дорогой!..
«Эх! – усмехнулся про себя Илья. – Где суждено сложить голову, то место захочешь, а не обойдёшь–не объедешь. Не время мне в объезд ходить!»
Позади на дороге послышался частый топот копыт. Оставляя за собой густое облако пыли, к нему быстро приближались трое всадников.
– Прочь с дороги, лапотник! – послышался грозный окрик, когда всадники поравнялись с ним. Они проскакали вперёд, потом резко остановились и вернулись. Это были те самые черниговские дружинники, с которыми он повздорил на рязанском торге.
– Вот так встреча! – крикнул десятник своим товарищам. – Муромский смерд. Защитничек сирых да убогих…
Всадники окружили Илью. Их лица пылали гневом и желанием мести.
– Молись, лапотник! – пригрозил толстый дружинник и для острастки упёрся Илье в грудь копьём. – Смерть твоя пришла, в лицо дышит... Здесь тебе некому помочь. Это не на торге… – Он криво усмехнулся, посмотрел на своих товарищей и надавил копьём так, что острие наконечника больно кольнуло в ребро. – Проси пощады, ежели жизнь дорога! Проси, а то проткну, как…
Илья оглядел обступивших его недругов, лихо гарцующих на конях, копьё у груди. Потом, несмотря на упорное сопротивление, отодвинул копьё от себя, переломил древко и отбросил металлический наконечник в сторону.
Толстый дружинник аж захрипел от негодования: – Ты как посмел, смерд? – Он удивлённо глядел на сломанное древко копья, потом бросил его на землю за ненадобностью и выхватил меч. – Карачун тебе! Зарублю!
– Не замай! – тихо, но с угрозой предупредил Илья. – Ехали б вы, людины, своей дорогой, а то… не поздоровится!
– Что?! Не поздоровится?! Нам? Да как ты смеешь нас пугать? – толстый готов был кинуться на дерзкого путника, который на рязанском торгу на потеху людям повалил его на землю вместе с лошадью. Его и без того красное лицо сейчас стало багровым.
– Погоди, Жирослав! – осадил своего дружинника десятник. – Успеется! Пусть прежде расскажет, о чём толковал с князем Ярославом. Дюже нам интересно, что мономашич замышляет против Всеволода Ольговича. Слышали мы: ты с вестями от Ярослава спешишь. Какими? Говори! – прикрикнул Азарий.
– Много слышится, да мало сказывается! Ты кто такой, чтоб мне приказывать? – усмехнулся Илья.
– С тобой десятник княжеской дружины разговаривает, – кивнул на Азария дружинник со шрамом. – Не тебе, лапотнику худородному, чета. Говори, не медли!
– Какой же он десятник, коли в трудную минуту не смог своего князя защитить?! А сейчас бросил…
– Ещё смерды будут нас учить уму–разуму! – рассердился Азарий. – Дружина завсегда служит только сильному князю. От века так повелось. У слабого ни золотой казны, ни дани, ни земли не наживёшь, только сгинешь бесславно. Зачем нам такой князь? Зачем нам в Муроме с Ярославом прозябать? Не-ет! Ушли мы от Ярослава! С Всеволодом – другое дело. У него, говорят, дружине вольготнее всего живётся. Он дружину завсегда защитит, не то что Ярослав. Тем более перед смердами! Тьфу!.. – презрительно плюнул он на землю перед Ильёй и с усмешкой посмотрел на него. – Всеволод пока черниговский князь. Погоди… Придёт время, он и великим князем будет... Он бы давно на Киев пошёл приступом и взял бы великокняжеский стол силой, но там сейчас сидит тесть его, Мстислав, Мономаха сын. А ежели Всеволод в Киеве сядет, то и мы подле него…
– Возьмёт ли он вас к себе? У него, поди, своих ратников хватает, – усмехнулся Илья.
– Возьмёт! – уверенно заявил Азарий. – Он перед нами в долгу неоплатном. Ежели б не мы, не видать ему Чернигова, как своих ушей.
– Да ну!
– Вот тебе и «ну», лапотник! А кто ему городские врата ночью открыл, чтоб Всеволода дружина в Чернигов вошла? Так что места в дружине для нас припасены. И не простыми дружинниками…
– Нас-то он сразу в дружину возьмёт, а тебя только в обоз, – ехидно заметил дружинник со шрамом и рассмеялся.
– Правду баишь, Баган, – поддержал его Жирослав. Он был явно недоволен мирной беседой со смердом. Он жаждал мести. – Всеволоду опытные мужи нужны, а не лапотники. Что с ним речи толковать? Позволь, Азарий, проучить наглеца. Пусть впредь знает, как с княжими людьми себя держать!
Десятник чуть заметно кивнул головой.
– Ну, берегись! – рявкнул Жирослав и, как спущенный с цепи пёс, ринулся на Илью. – Посмотрю, годишься ли ты в дружину? Может, тебе самое место на конюшне в навозе копаться!
– Постой! – неожиданно крикнул Илья. – Зачем христианину на христианина меч поднимать? Не должно так!
Эти слова, однако, не остановили дружинника. С криком: «Защищайся!» – он замахнулся мечом, но ударить не успел. Илья перехватил его руку и так сильно сжал, что у того выпал меч, потом резко вырвал дружинника из седла, поднял вверх и бросил на землю. Жирослав упал, но тут же хотел вскочить, однако Илья прижал его копьём к земле.
– Не уймёшься… проткну! – с угрозой сказал он.
– Погодь, погодь! – не на шутку испугался за своего товарища Азарий. – Не будем ратиться! Вижу я, силой ты не обижен. Да только этого мало для ратного дела. Здесь особая сноровка нужна. Это тебе не палки ломать и не за сохой идти.
– А я за сохой – неплохой и в бою – не уступлю! – заметил Илья. Он позволил Жирославу встать с земли и убрал копьё в тороку. Небывало большие размеры копья удивили дружинников.
– Доброе у тебя копьё. Не тяжёл? – спросил Баган.
– Как раз по руке. Другие, как у тебя, мне яко пёрышко, ещё сломаю ненароком.
– Мой меч тоже для дела годится! – глухо заметил Жирослав, залезая на коня. Он наполовину вынул меч и с громким стуком вложил обратно в ножны. – Не раз выручал!
– Остынь пока! Ещё придёт время… – загадочно сказал ему Азарий и, хитро прищурившись, обратился к Илье: – Поехали вместе до Чернигова – дорога одна. В пути и потолкуем.
Илья указал рукой на развилку дорог: – Почему одна? Три дороги.
– Ты, видать, здешних мест совсем не знаешь, – усмехнулся Азарий и показал на придорожный камень. – Гляди, на левой стороне Алатыря стрела выбита. Эта Рясский шлях, он ведёт на полдень в Дикое поле. Посередине крест выбит. Что это значит? Кто прямо поедет – смерть найдёт. Эта дорога прямоезжая к Чернигову, но на ней Соловей–разбойник сидит, мимо него, ежели откупиться нечем, живым не проедешь. На правой стороне – кружки выбиты. Это резаны. Кто правой дорогой по берегу Смародины–речки пойдёт, в богатое село Кучково попадёт. Эта дорога хоть и дальняя, окольная, зато спокойная. Получается, что дальняя дороженька короче короткой.
– Коли хочешь остаться цел и невредим в лихих вятичских лесах, держи путь с нами. Мы не впервой в этих местах, – добавил Баган.
– Нам ли бояться каких-то разбойников?! – усмехнулся Илья. – Нас ведь вон сколько … Чай, отобьёмся!
– Ты что?! – удивлённо посмотрели на него черниговцы. – Четверым не устоять против целого племени вятичей. Это племя лихое, разбойничье. С ними князья управиться не могут! Сколько их там, вятичей? Тьма! Поедем дальней дорогой.
– Тогда мне с вами не по пути, – твёрдо сказал Илья и направил коня прямо по прямоезжей дороге. – Недосуг мне дальней дорогой ездить!
– Спешишь с вестями от Ярослава? – крикнул Азарий.
– Спешу.
– Не доедешь и до Левонидова креста, сложишь свою глупую голову. И сила тебе не поможет!
Илья не ответил и пришпорил коня, направился, как обычно, вдоль левого берега Оки. Вскоре он доехал до реки Смародины. Здесь, в устье, при впадении её в Оку, она была достаточно широка. Он нашёл брод, преодолел речку и миновал курени, где добывают дёготь. На широкой поляне, которую окружал сосновый бор, суетились люди возле смрадниц. Запах оттуда шёл, действительно, не очень приятный. Дальше дорога продолжала виться тоже вдоль Оки, но была уже не такой проторенной. А потом она и вовсе пошла замуравленная, заросшая травой чуть ли не по пояс и мелким кустарником. По всему видно, что давно ей никто не пользуется. И чем дальше он ехал, тем острее ощущалась заброшенность этого пути. Изредка возле дороги попадались полуистлевшие останки разбитых саней и телег; в траве возле них белели кости – зловещие знаки замуравленной, пустой дороги. «Сгинула здесь чья-то буйная головушка», – подумал Илья и тревожно оглянулся. Вокруг стеной стоял тёмный, безмолвный лес. Сквозь деревья в понижениях у реки зеленела осока, качался от ветра камыш, поблёскивала вода.
На другой день, когда солнце стояло в зените, дорога вышла на пригорок. Отсюда хорошо просматривалась вся местность. В этих местах, в верховье реки, Ока была настолько мелководна и узка, что понятно с первого взгляда: до истока рукой подать. Далее дорога сворачивала и шла рядом со Смородинкой, притоком Оки. Потом она должна выйти на волок – Соловьёв перевоз, который, как говорили рязанцы, через Перунов бор доходит до самой реки Десны.
С пригорка он увидел высокий деревянный крест, стоящий на краю обрыва у реки на видном месте. Илья подъехал, соскочил с коня, дал ему роздых и подошёл ближе. Крест был сделан из цельного ствола лиственницы и перекладины из широкой доски, установлен на месте древнего языческого капища. Внизу, под обрывом у воды, лежали поверженные, ещё не истлевшие от времени деревянные идолы. «Видимо, это и есть тот самый Левонидов крест, о котором так много говорят христиане и к которому они не могут из-за разбойников прийти на поклон», – подумал Илья.
Народная молва гласила, что сей крест поставил сам святитель Леонтий, епископ ростовский, как символ христианской веры. Поставил здесь, на самом видном месте, на капище, специально в назидание язычникам, обитающим в этих краях. До Леонтия двух епископов, Феодора и Иллариона, язычники изгнали из Ростова за распространение новой веры. Не раз выгоняли и Леонтия, но он всякий раз возвращался и, не боясь гонений, нёс в эти языческие места Свет Православия.
Илья поклонился Левонидову кресту, напоил–накормил коня, своего верного друга, и двинулся дальше. Проехал под двумя низко склонившимися над дорогой берёзами. «А вот и «покляпые» берёзки», – вспомнил Илья предупреждения рязанцев. Вскоре редкий перелесок сменился густой дубравой.
Полумрак, монотонное перестукивание копыт и усталость от многодневного пути брали своё. Илья задремал. И привиделось ему, то ли во сне, то ли наяву, что подошёл к нему седовласый худенький старичок с крестом в руке и строго так на него смотрит. «Я не отступил, и ты не отступай!» – назидательно сказал он и крестом перекрестил его. «Да это же сам святитель Леонтий!» – подумал Илья и проснулся от резкого, зловещего свиста, многоголосым эхом наполнившего лес.


Глава 6

ПРЯМОЕЗЖАЯ ДОРОГА

От неожиданного, громкого свиста конь под ним вздрогнул, приостановил шаг и нервно задвигал ушами.
– Спокойно, Бурко! Спокойно! – похлопал Илья своего друга по холке и заставил двигаться дальше. Однако не проехал он и десяти шагов, как опять раздался свист, да на сей раз такой силы, что заложило уши. В человеческую природу такого свиста верилось с трудом. Бурко остановился, опять нервно задвигал ушами и даже отступил назад перед невидимой опасностью.
– Стой, волчья сыть! – рассердился Илья. Он вытащил из тороки лук, копьё и пришпорил коня. – А ну, вперёд!
Двинуться конь не успел. Придорожные кусты зашевелились, из леса на дорогу вышли вооружённые топорами, дубинами и рогатинами люди. Их было около десятка. Уверенные в своих силах, ухмыляясь и посмеиваясь над жертвой, они без опаски охватили путника в кольцо и стали приближаться. Намерения их не вызывали сомнений. «Вот и лихие люди пожаловали, – подумал Илья и оглядел разбойников. – Только взять-то с меня нечего, да и маловато что-то вас...»
– Какими путями–дорогами занесло тебя к нам, родимый? Зачем гнёздышко своё тёплое покинул? – засмеялись разбойники.
– Хороший конь у тебя, лапотник. Мне как раз такой пригодится! Слезай! Приехали! – послышался грозный окрик ближайшего разбойника, который уже протягивал руку, чтобы ухватить повод коня.
– Ой, гой еси! Не замай! – предупредил Илья и сразил его наповал стрелой.
Нападавшие не ожидали такой дерзости от одинокого путника. Сначала опешили, а потом разом кинулись на него со всех сторон. Илья успел сразить из лука ещё одного противника и выхватил копьё. В сильных и умелых руках – это грозное оружие. Бурко крутился под ним, как волчок, копытами бил недругов, а он копьём сметал всё на своём пути. И ничто не помогало разбойникам: ни топоры, ни рогатины. Одного, который попытался свалить его с коня крюком, Илья поддел на копьё и бросил в гущу врагов.
Понадеявшиеся на неожиданность и численный перевес, разбойники так и не смогли одолеть путника. А когда их осталось только двое, а все остальные уже лежали под ногами у всадника, они кинулись прочь. Илья не стал их преследовать, хотя на коне это ему ничего не стоило.
И тут в третий раз раздался свист. Но уже не зловещий, внушающий ужас и страх, не призывающий к нападению, а какой-то насмешливый, как бы вдогонку убежавшим. Бурко опять беспокойно задвигал ушами и зафыркал.
– Не трясись, травяной мешок! Будет тебе! – недовольно дёрнул поводья Илья и оглядел ближайшие деревья. Свист доносился со стороны необыкновенно огромного разлапистого дуба, который рос возле дороги девятью стволами из одного корня. В густой кроне дуба кто-то скрывался. Кто это свистит: человек или зверь? Он подъехал ближе и увидел там человека. Да, это был обыкновенный человек с чёрными волосами и бородой. Он оскалил зубы и был похож на хищную птицу, готовую броситься на жертву. Поняв, что его обнаружили, он засунул два пальца в рот и так громко свистнул, что конь от неожиданности даже встал на дыбы.
– Так вот ты где спрятался, свистун, Соловей–разбойник! – рассердился Илья. – Я еду – не свищу, а наеду – не спущу.
Уняв коня, он выстрелил из лука в Соловья–разбойника. Ломая ветки, с дерева мешком свалился человек с окровавленной головой. Стрела попала ему в лицо, выбив правый глаз. Низкорослый, кривоногий, черноволосый, он производил жалкое впечатление и был похож скорее на лешего, чем на человека. Неужели из-за него здешняя дорога опустела и замуравела?
Разбойник лежал без чувств под деревом, стрела торчала из его глаза. Что с ним делать? Казнить? Но как можно поднять руку на беззащитного человека? Взять с собой? «А что, пожалуй, возьму, – подумал Илья. – Покажу людям – каков он, Соловей – разбойник! Пусть посмотрят на лиходея и не боятся больше по этой дороге ездить».
Илья выдернул стрелу и положил разбойника поперёк крупа коня, привязал к седлу и поехал дальше. Скоро пленник очнулся, повернул окровавленную голову к всаднику; единственный глаз его грозно блеснул.
– Отпусти меня, лапотник, подобру-поздорову, – послышался его шипящий голос. – Добром не отпустишь – силой освободят. И тогда берегись! Ты один, а нас – тьма. За мной целый род стоит. И сила тебе не поможет, и стрелы калёные, и копьё вострое. За всё сполна ответишь. Отпусти! Пока добром прошу...
Илья, не обращая на его слова никакого внимания, продолжал ехать. Это разозлило лиходея.
– Ты кто: оратай, смерд? По одёжке видно – не знатного рода, холоп, деревенщина. А я, Рахман Одихмантьев сын, старший в роду. Нас, соловьёв, все в округе боятся. Мы никому дань не платили и не платим: ни хазарам, ни печенегам, ни половцам, ни Киеву, ни Новгороду. Сами с русичей дань берём.
Соловей–разбойник ждал ответа, но так ничего и не услышал.
– Отпусти, тебе говорят! – повелительный тон лиходея сменился на просящий. – Золотую казну дам, паволоки греческие, самоцветы всякие. Дорого откуплюсь! Хочешь, столько серебряных резан и золотых монет насыплю, сколько в шапку твою влезет?
– Мне казны не надо! – наконец ответил Илья. – Я в жизни не богатство ищу.
– Я столько дам, сколько ты, лапотник, и не видывал никогда.
– Награбил, поди, Рахман Одихмантьев сын?
– Берём дань с людишек торговых, кто по большой дороге едет. Все платят… А кто не откупится… не уедет! Наша деревня Девять Дубов данью с большой дороги и живёт.
– На девяти дубах сидишь, значит? – вспомнил рассказ рязанцев Илья. – Грабишь?
– Граблю!
– Вот и ответишь за всё, за все загубленные души! Дуб ваш хорош, а вот дела ваши худы! – Илья подтянул потуже верёвку, чтобы пленник не свалился, и пришпорил коня.
Уцелевшие лиходеи подняли в деревне всех на ноги и рассказали о случившемся. «Как один мужик одолел вас? – подняли их на смех.– Позорите род наш, соловьиный, позорите всех вятичей»
В родовой верви, которая являлась самой многочисленной в деревне Девять Дубов, такие промахи не прощались. Самое малое, что ждало беглецов в дальнейшем, – это позор на всю оставшуюся жизнь. За трусость могли не только изгнать из верви, но и убить. Судьбу провинившихся решали старейшины рода, их слово было последним и окончательным. Но неожиданно для всех на защиту несчастных соплеменников встал один из старейшин.
– Это было давно предсказано… – сказал он. – Мордвин Дятел, волхв, вы знаете, он живёт на горе возле устья Оки, задолго до этого дня предсказал бесславный конец Рахмана Одихмантьева сына. Он давно осуждал его за лиходейство. Не должно жить разбоем, говорил он. Это говорили и мы, старейшины рода соловьёв. Но не слушал Рахман старейшин. Так вот, чародей Дятел говорил, что в полон Рахмана возьмёт простой человече из рода соколов, мурома. Не князь, не боярин, а смерд. Слава о том Ясном Соколе будет идти далеко впереди него. Из-за Рахмана Соловья наша деревня совсем обнищала. Раньше мы перевозом на большой дороге кормились, купцам да боярам лодьи по волоку из одной реки в другую перетаскивали: малые на руках, большие – на катках. Хорошо жили, сытно. Народ не оскудевал на дороге. А когда грабить да убивать на волоке принялись, торговый люд совсем исчез – другой дорогой стал ходить, через Кучково. Наш Соловьёв перевоз обезлюдел, а у нас казна опустела. Ежели сына Одихмантьева освободите, он продолжит разбойничать, а мы будем и дальше бедствовать. Ежели не освободите, наш род соловьёв больше не будет жить лиходейством. Вот мой сказ…
И опустились руки с топорами да вилами у жителей деревни, вняли они словам старейшины. Только близкие родственники Соловья Одихмантьева сына горели желанием освободить своего главу рода. Три дочери Соловья–разбойника не сразу поверили этим словам. «Чтобы нашего батюшку да с лихой ватагой какой-то деревенщина захватил в полон? Быть такого не может!» – рассуждали они и послали своих мужей постоять за своего батюшку. Вооружившись, они поспешили на дорогу. И увидели приближавшегося к ним всадника. Через круп лошади свешивалось человеческое тело. Они присмотрелись и узнали в нём своего раненого соплеменника. Тогда они перегородили дорогу и стали ждать.
Когда до людской преграды осталось немного, Илья наложил стрелу на лук и изготовился к бою. Конь под ним, чувствуя недобрые намерения людей, заволновался.
– Спокойно, Бурушка–Косматушка! – похлопал он своего друга по холке. – Выстоим…
Тяжёлые взгляды, хмурые лица людей, перегородивших дорогу, ясно говорили о готовности броситься в атаку. Однако их вооружение не внушало большой опасности, и Илья опустил натянутый было лук, величину которого противники успели оценить. Ему не хотелось без особой надобности лишать людей жизни. Он отвязал пленника, одной рукой поднял его в воздух и приставил к нему копьё.
– Расступись! – примирительно сказал он. – Добром прошу! Ежели броситесь… проткну вашего батюшку насквозь. И не увидит он больше света белого.
Угроза не подействовала, никто даже не шелохнулся. Тогда остриё копья врезалось в шею Соловья–разбойника. Послышался тихий шипящий свист. Услышав его, жители деревни разом окружили всадника со всех сторон.
– Прочь с дороги! Или скатится голова вашего батюшки на землю, – крикнул Илья и, казалось, готов был сделать это.
Тут послышался тихий голос Соловья:
– Дети мои! Оставьте свои рогатины звериные, топоры вострые. Зовите гостя дорогого в дом, кормите его яствушкой сахарной, поите пивом медовым, дайте ему казну золотую, казну богатую.
– Пусть сначала освободит тебя. Тогда и в дом пригласим, и подарками одарим, – ответили они.
Илья оглядел обступивших его людей. Что они задумали? Не одолев силой, решили взять его хитростью. Не выйдет! Он был уверен, что это обман.
– Не нужны мне подарки ваши! – твёрдо сказал он. – Не до гостей мне сейчас. Еду в Киев–град и вашего батюшку Рахмана беру с собой на суд княжий. Расступись, лиходеи! Иначе я не только ему голову снесу, но и за вас возьмусь. Не помогут вам ни дубьё, ни топоры. Моё копьё дорогого стоит. Или расступись, или…
Окружившие его люди нехотя расступились и пропустили всадника мимо себя.


Глава 7

ПЕРВОЕ СРАЖЕНИЕ

Прямоезжей дорогой от реки Смородинки через волок Илья выехал на берег Снежети, миновал Карачёв, далее берегом Десны проехал Дебрянск и Новгород–Северский. После Карачёва места пошли обжиты, обустроены, встречали его мирным трудом оратаев–пахарей на полях, на дорогах часто попадались торговые караваны. Во всех городах он останавливался лишь для короткого отдыха.
А вот Черниговская земля встретила его дымом пожарищ. Он проезжал через сожжённые и разграбленные села и видел, что сгорели они недавно – в некоторых местах ещё не совсем угас огонь. И кругом ни души, только стаи ворон сидят на пустых гуменниках. Что за злая сила прошла здесь? Кто опустошил край?
На одном из пепелищ Илья наконец-то увидел седовласого старца. Сгорбившись в три погибели, опёршись на посох, он стоял возле сгоревшего дома и тоскливо смотрел на тлеющие головёшки. Илья подъехал к нему ближе, но старик не обратил на него внимания, казалось, он не замечал ничего вокруг.
– Кто же это, дедушка, погубил ваше село? Что за напасть злая свалилась на вас? – спросил Илья.
Старик долго молчал, хмуро поджимал губы. Потом повернулся к Илье, так же долго смотрел на него, изучал. Наконец, ответил:
– Знамо кто: половцы! Не дают, поганцы, нам покоя. Опять пришли вот!.. Неврюй, правая рука Калин–хана, под Черниговом стоит и тревожит нас.
– А люди где?
– Знамо где: кто в лесу не схоронился, аркан на шею – и в полон. У меня вон дочку с внучатами увели, сына и зятя зарубили. Горе мне… Не могли меня вместо них зарубить… – Старик смахнул крупную слезу со щеки и присел на обгоревшие брёвна.
– А ты почему не схоронился? Не боишься? – Илья оглядел безмолвный лес. – Вдруг опять придут?
– А кому я нужен? – горько усмехнулся старик. – За меня в Таврике (невольничий рынок в Крыму) и ломаной резаны не дадут. Вот и сижу здесь, смерть поджидаю – недолго уже осталось. Где защиты от степняков искать? В ранешние времена у князя искали, а в теперешние не поищешь. Где там… Нынче князь сам их сюда привёл.
– Сам привёл? – удивился Илья. – Как так?
Старик внимательно оглядел его.
– Ты, видно, человече нездешний, издалека путь держишь. Лапти в пыли, конь уставший. Не знаешь, что на Руси делается, кто в Чернигове сидит? Дай коню роздых, присаживайся на брёвнышко, послушай меня, старого Демьяна.
Илья так и сделал: усадил под дерево связанного Соловья–разбойника, Бурка пустил на зелёную травку пастись и вернулся к старцу.
– Так кто же в Чернигове сидит? – спросил он.
– Знамо кто: Всеволод Ольгович! Он половцев позвал к себе на помощь против великого князя. Как и отец его, Ольг Гориславич, тоже с погаными знается. Нет русичам покоя от степняков.
– Призвал на помощь? Ох, гой еси! Зачем?
– Он захватил силой черниговский стол у дяди своего Ярослава. Ноне боится, абы ему пусто было, что сгонят его с Чернигова, потому и поганых на помощь позвал. А половцы рады – пока князья за чубы друг друга таскают, можно грабить смело, некому заступиться за простой люд. Проклятые степняки всю весь черниговскую – посады, слободы, деревни, сёла пограбили. Сколько людей в полон увели… При Ярославе лучше было… Он к половцам не за помощью – с мечом хаживал.
«Так вот он каков, князь Всеволод, у которого «дружине живётся вольготнее всех!» – вспомнил Илья встречу на дороге. В тот вечер он многое узнал о жизни на Руси. Словоохотливый дед рассказал о тяжёлых временах при Олеге Святославиче, которого называл Ольг Гореславич. Мало тому было Чернигова, захотел стать хозяином всей Руси. Два десятка лет вёл он братоубийственные войны за великое княжение. И на Киев ратью ходил, и на Вышгород, и на Суздаль. Каждый раз брал с собой орды половцев, а в награду давал им жечь, грабить, убивать, уводить с собой богатый полон русских людей.
Старик опять помолчал, словно вспоминал прошлое, потом добавил:
– При Гореславиче половцы сюда, как домой, ходили, и некому было их отвадить–прогнать. Пашни выжигали, народ грабили. Голод и мор начался. А как не начнётся, ежели урожай не можем собрать? Все поля вытопчут–сожгут. Мешок проса стоил пять гривен серебра – откуда взять? Только бояре могли купить его. Всеволод весь в отца. Святополк Окаянный степняков, врагов наших, водил по окраинам Руси, а Всеволод – вглубь Руси. Не нужен нам такой князь. С ним ежели не погибнем, то обнищаем вконец. Я сам, помню, во время княжения Гореславича занял у его тиуна десять горстей зерна, абы дети ноги от голода не протянули, и попал в закупы. Что такое закуп, знаешь? Пока не отдашь долг «сам пят» (в пятикратном размере), будешь гнуть спину на тиуна бесплатно. А как мне, горемыке, отдать, ежели весь день–деньской на него работаешь? Для себя только ноченька остаётся. Три долгих года должок отдать не мог, кое-как из кабалы вылез, чуть холопом не стал. Из-за таких князей свободных оратаев–общинников совсем не осталось на земле Черниговской. Все повывелись! Не боится Страшного Суда Божия окаянный Гореславич!
– Что же вы не восстанете против Всеволода? Все черниговские против него?
– В том то и дело, что не все! Его черняки (те, кто поклоняются языческому Чернобогу – повелителю мира мёртвых) поддерживают. Кабы не черняки…
Демьян опять нахмурился и сидел, тяжко вздыхая. Потом его лицо прояснилось. Он рассказал про великое княжение Мономаха, при котором распри не так раздирали Русь, про большое сражение в степи, когда русичи упредили половецкий набег, одних половцев истребили и взяли в полон, других загнали далеко за Дон. Сам Атрак, сын хана Шарукана, ушёл за Дон и не смел больше показываться близ Руси. При Мономахе смердам и оратаям было дано послабление в уплате мыта (налог), и не стали бояре да тиуны обращать людей в холопов. А когда не стало Владимира Мономаха, Атрак сразу же вернулся в приднепровские степи. Говорят, не хотел возвращаться, но дали ему понюхать пучок степной ковыли, он заплакал и сказал: «Лучше лечь костьми в своей земле, чем прославленному жить на чужбине». Рассказал Демьян и о новой распри между Мономаховичами и Ольговичами, которой только в степи рады, ибо некому прогнать половцев, некому защитить Русь.
Старик задумался, украдкой смахнул слезу и спросил Илью, глядя на него хитрыми, умными глазами так, словно предупреждал: меня, мол, не проведёшь:
– Кто ты? Вятич? Откуда прибыл? Кого связанным с собой везёшь?
– Еду я из села Карачарово прямоезжей дорогой. Племя моё мурома зовётся, а меня назвали при святом крещении Ильёй.
– Из Карачарово? Прямоезжей дорогой? – удивлённо воскликнул Демьян. – Не может быть! Знамо: обманываешь меня, старика. Нехорошо это. Та дорога давно заколодела и травою–муравою поросла.
Тут Илья, в свою очередь, рассказал о встрече с разбойниками и показал на пленника, который сидел под деревом:
– Слыхал, небось, про Соловья–разбойника? Это он и есть!
– Слыхал об этом нехристе, слыхал, – кивнул головой Демьян, разглядывая пленника. – Много лет лиходей сидел на большой дороге, на волоке. Многих пограбил, многие от него смертушку приняли. Поделом ему. Куда ты его сейчас?
– Не знаю! Отпустил бы на все четыре стороны, да будет опять грабить. Отвезу его к великому князю, к нему путь-дорогу держу, пусть он решает, что с нехристем делать.
– Отпускать нельзя. Знамо: опять за лиходейство возьмётся.
Заросли ракитника неподалёку от них зашевелились. Оттуда выехал всадник, молодой вихрастый парнишка. Он приблизился к ним и исподлобья, хмуро оглядел Илью.
– Это мой старший внук Михалка. Осиротел… Убили его отца Данилу… – тяжело вздохнул Демьян и спросил внука: – Где поганые рыщут?
– Орда стоит там же, на берегу Выри у Ратимировой дубравы. А недалече отсюда их отряд… Опять грабить едут. Давай, дедо, в лес иди. Да поскорее!
– Отбегался я уже, Михалка! – недовольно махнул рукой старик. – Здесь смерть свою поджидать буду. Никуда не пойду! Зачем мне жить, коли внучатки мои и дочь у поганых?
Дед склонил голову на грудь и закрыл лицо руками. Плечи его затряслись от беззвучных рыданий.
– Зачем же смерть ждать? Она сама в своё время придёт и в дверь не постучится, – вступил в разговор Илья. – Много ли народу в лесу хоронится? Собрать бы мужиков да проучить половцев.
– Кто это, дедо, с тобой сидит? – кивнул парнишка на незнакомца.
– Это из Мурома человек. Направляется в Киев–град.
– Михалка, собирай людей, не медли! – сказал Илья. – Кто может держать в руке меч, копьё, пускай сюда спешит. Ночь наступает, самое время вдарить. Бог даст – освободим внучат твоих, Демьян.
– Давай! – сразу оживился дед и подтолкнул внука. – Зови всех, кто в лесу схоронился. Половцы воюют нас, режут. Ежели не бить поганых, они всю Русь в полон на аркане утащат.
– Я мигом! Знаю, люди недалече – возле Болдиной горы хоронятся, церковь от половцев стерегут, – с готовностью ответил парень и вскочил на коня. – Мужики давно готовы подняться…
К вечеру, когда солнце уже скрылось за верхушками деревьев и стало смеркаться, на поляне возле пепелища собралась добрая сотня человек. Тут были и совсем юные парубки, и ещё способные к рати старики, и уцелевшие от половецкой резни мужики. Среди них находилось немало женщин. Все горели желанием отомстить степнякам за убитых или угнанных в полон родных и сожжённые дома.
– Ну что, братья, встанем на свою защиту? – крикнул Илья и оглядел обступивших его людей. Вооружение их оставляло желать лучшего: у одних за поясом были только топоры, другие пришли с вилами, косами или молотом, третьи готовили в лесу дубины, четвёртые держали в руках кистень с железным шаром или увесистый цеп, которым обмолачивали зерно на току. Редко у кого в руках находился меч или копьё.
– Знамо: встанем! Доколе нас поганые будут резать, как баранов? – первым отозвался Демьян. – Даже я пойду, нет сил больше терпеть!
– Уймись, дед! Мы сами … – осадил его кузнец Вахромей с кувалдой в руках и в кольчуге, дырявой, как старая рыбацкая сеть. – И нам нет сил терпеть! Пусть черняки терпят, а мы – не будем! У меня вот якирцы (небольшие металлические колючки, применяемые против конницы) есть, прихватил – может, пригодятся…
– Якирцы, Вахромей, нужны, когда убегать от половцев будем. А мы не будем бежать… – отозвались в толпе.
– Нам всё сгодится против поганцев, – сказал Илья. – Вооружайтесь, братья, кто чем может. У кого ничего нет, тому и дубина не помешает.
– Встанем все! Лучше смерть на бранном поле, чем в рабстве у куманов! – поднял кувалду вверх Вахромей.
– Либо освободим своих, либо сгинем! – поддержали его дружные голоса.
Среди выкриков послышались женские вслипы:
– Куда же вы, родненькие, пойдёте? Зарежут вас поганые! Не ходите!.. – заголосила немолодая уже женщина и схватила за рукав парня–подростка. – Сыну, не ходи! Не пущу! Отец сгинул, и ты… Один у меня остался, одинё–ё–ёшенек! Василё-ёк!
Она навзрыд заплакала, утирая обильные слёзы краешком платка. Сын обнял мать, а потом решительно отстранил её.
– Не плачь, мама! Не могу не пойти, пойми! – твёрдо сказал он. – За отца отомщу!..
– Такого молодца, Евдокия, за портки не удержишь! – отозвались мужики. – Василёк твой гневом силён! За батьку своего загубленного биться будет.
– «Биться будет»… Чем? Голыми руками? У него же ничего нет! – возразила мать и показала на дубину в руках сына. – С дубьём против сабель!.. Много ли навоюешь?..
– Смотря в чьих руках дубьё, Евдокия! Василёк не раз пособлял мне молотобойцем в кузне, знаю его крепкую руку, – заметил Вахромей.
Из ночной темноты вынырнул Михалка и, не успев остановить коня, с ходу сообщил тревожную весть:
– Половцы близко! К Болдиной горе идут!
– Сколько их? – спросил его дед Демьян.
– Не разглядел, темно уже. Много…
– Нельзя поганых туда допустить! Нельзя! Там церковь наша. Перекроем дорогу. Умрём, а не пустим!
Все с надеждой посмотрели на Илью: что он скажет?
– Ударим, братья, внезапно! – скомандовал он. – Ночь для нас – мать родная, а для них – мачеха. Михалка, веди нас к горе, там устроим засаду…
Черниговцы затушили костры и двинулись через лес. У подножия горы укрылись по обе стороны дороги. Вскоре послышался топот копыт. А когда несколько десятков половецких всадников поравнялись с ними, смерды набросились на них со всех сторон. Темнота и внезапность, действительно, оказались на стороне нападавших. Половцы не успели даже сообразить, кто на них напал и сколько, не успели сбиться в кучу для обороны, как всё было кончено. Ни один половец не ушёл от возмездия.
Первая победа воодушевила черниговских смердов. Вооружившись пиками и кривыми половецкими саблями, оседлав их низкорослых, но выносливых коней, они двинулись лесом к Ратимировой дубраве, где стояла орда. Черниговцы решили попытаться освободить захваченных в полон людей. Правда, не знали, удастся ли им это сделать и что ждёт их на ратном пути против целой орды. Следом за всадниками спешили пешцы, вооружённые дубьём и вилами.
Уже забрезжил рассвет, и следовало поторопиться. Впереди запахло гарью. Когда смерды поднялись на взгорок, в рассеивающихся сумерках они увидели горящее село и ещё один половецкий конный отряд, возвращающийся после очередного грабительского налёта с богатым полоном. Все всадники были отягощены добычей. У многих к сёдлам были привязаны толстые сумы, грудь увешана тряпками.
Люди в таких набегах для степняков были главной добычей. Пленники бежали за лошадьми на аркане. Для детей, которые по своей малости ещё не могли долго бежать, имелись специальные корзины, подвешенные по бокам лошадей. У многих половцев из корзин торчали детские головы.
Половцы ехали не спеша и, удовлетворённые набегом, весело переговаривались.
– У, награбили, поганые! – послышался чей-то гневный голос среди черниговцев. – И отпора не боятся! Вольготно себя чувствуют на Руси. Вдарить бы по ним!
– Вдарим, – отозвался Илья. – Ещё как вдарим!
Он оглядел своё маленькое войско – чуть больше полусотни жаждущих мести всадников и примерно столько же спешащих за ними пешцев. Половцев было больше. Но это не беда. Внезапность должна помочь и на этот раз. Прежде чем бросаться в атаку, он сбил разношёрстный отряд в единый кулак, впереди поставил тех, у кого были половецкие пики, и стал ждать, когда расстояние до половцев сократится до минимума. Наконец, такой момент наступил.
– А ну, на вороп (в атаку)! Ударим, братья! – крикнул он и первым пришпорил коня.
Выставив вперёд копья и пики, смерды вихрем вылетели из леса и кинулись наперерез половцам. Степняки в темноте не сразу заметили русичей, а когда заметили и увидели всадников с половецкими пиками, растерялись. Осознание опасности к ним пришло слишком поздно! Отягощённые добычей, половцы не смогли уклониться от прямого удара и рассыпались по полю. Хотя их было больше, чем русичей, но у многих лошадь тянула за собой пленников. Скованные полоном, степняки не смогли противостоять неожиданному нападению.
Русичи прошили насквозь их нестройные ряды и посеяли панику. Половецкий сотник пытался собрать своих воинов и организовать оборону, но ничего не смог поделать. Он кричал на воинов, грозил саблей, пока не упал с лошади с рассечённой головой.
Сеча была короткой и жестокой. Оставшийся в живых десяток-другой половцев спешно обрезал верёвки с полоном, сбрасывал корзины с детьми и барахлом на землю и ринулся прочь. Русичи устремились за ними. Погоня шла вдоль реки Вырь. Но степняки недолго убегали. Поднявшись на высокий берег, половцы неожиданно закричали, остановились и, ощетинившись пиками, развернулись.
Решили принять бой? Черниговцы приняли вызов и с ходу кинулись на них. А когда поднялись на возвышенность, внизу, за спинами врагов, увидели в долине, которую полукольцом огибала река, половецкий стан. Повсюду горели костры без счёта, стояли повозки, юрты. В центре белел ханский шатёр. В эти предутренние часы стан мирно спал. В стороне от него на пойменных лугах паслись лошади, верблюды, коровы и быки. Рядом, за расставленными в круг повозками, томились пленники.
Русичи сначала опешили, но отступать не стали. Вслед за Ильёй черниговцы устремились вперёд, легко смяли половцев, которые ожидали совсем иной реакции от своих преследователей, обратили их опять в бегство и чуть ли не на их плечах ворвались в стан.
– Гоните быков огнём! – крикнул Илья и показал на пасущееся стадо животных. – На юрты гоните! Быстрее!
Михалка и Василёк первыми схватили воткнутые в повозки факелы и стали теснить животных от реки. Им на помощь поспешили другие. Они на ходу выдёргивали факелы или горящие ветки из костров и погнали быков, коров, лошадей и верблюдов на юрты. Обезумевшие от ужаса животные, подняв дикий рёв, кинулись прочь от огня, сметая всё на своём пути. Пользуясь паникой и общим смятением, русичи пробились к пленникам. За повозками ожидали своей незавидной участи более двух сотен человек, в основном женщины и дети. Мужики освободили их и направили в сторону дубравы.
Основные силы кочевников не сразу пришли в себя. О столь дерзком нападении на стан они даже и предположить не могли. Да и некому было нападать на них! С черниговским князем у них нет вражды. Наоборот, это он их призвал к себе на помощь против великого князя. А смерды разве осмелятся, разве пойдут против воли Всеволода?
А когда опомнились, небольшой отряд русичей вместе с полоном уже подходил к лесу. Лишь десяток их, прикрывая отступление других, задержался у Ратимировой дубравы. И половцы накинулись на дерзких смельчаков.
В чёрных одеждах и остроконечных колпаках, в длинных развевающихся на скаку накидках степняки, как хищники, закружили вокруг них. Казалось, ещё немного, и этот дикий подбадривающий себя воинственными криками хоровод раздавит жалкую горстку храбрецов, как скорлупу. Положение было безвыходным. На открытом пространстве их ждала неминуемая гибель. Пока не наступил рассвет, надо было прорываться к лесу. Русичи сбились в кучу и двинулись вперёд.
Копьё у Ильи сломалось, когда он с лёту поддел ближайшего половецкого всадника, да не простого, а, судя по богатой одежде, знатного рода. Стрелы у него уже закончились, и теперь он только оборонялся – закрывался от ударов щитом. Бурко, верный друг, кружился и хрипел под ним, как загнанный волками лось. Вдруг сквозь шум рати он услышал крик: «Берегись!», обернулся и увидел занесённую над ним кривую саблю. …И успел избежать удара, щитом сбив противника с коня.
Казалось, не вырваться русичам из смертельного кольца. Но тут произошло неожиданное: кони степняков вдруг стали спотыкаться и падать, всадники полетели на землю, разбивая головы. Воспользовавшись моментом, русичи прорвались сквозь половецкие ряды и устремились к дубраве.
Когда до леса осталось немного, к ним на помощь пришли пешцы. Они толпой выбежали из-за деревьев, стали пиками и крюками сбивать половцев с коней и дали возможность своим укрыться в дубраве. Половцы не стали преследовать русичей в лесу, в предрассветной полутьме. Их стихия – открытое пространство. Там можно напасть и смять численностью, а если враг не сломился – так же быстро уйти.
Опасаясь засады, черниговцы вернулись по другому берегу Выри. Многие были ранены, кто-то сложил свою буйную голову в этой сече. Но огромное количество людей, освобождённых из плена, вселяло оптимизм. Поэтому настроение у всех было приподнятое.
Илья нашёл всадника, который спас его от смерти. Это был молодой парень с озорными чёрными глазами. Кудрявые русые волосы его и рука были в крови, но он, похоже, этого не замечал. На коне вместе с ним ехала девушка, одна из освобождённых из половецкого плена, и он откровенно любовался ей.
– Спасибо, друг, что спас меня! – сказал Илья. – Как звать тебя? Откуда родом?
– Алёшкой кличут меня! – ответил он. – Из Ростова я, батюшка мой священником служит там.
– А меня Ильёй назвали. Только не родичи, а святые старцы при крещении. Родом я из Муромщины. Что ты ищешь в здешних краях? Как тебя занесло сюда, на Русь?
– Бродник я! Хожу по белу свету, судьбу свою ищу. Может, уже нашёл… – Алёша взглянул на девушку, и она зарделась румянцем.
– Будь же мне побратимом! Если б не ты… слетела б моя голова от половецкой сабли. И за твою жизнь впредь я буду стоять так же, как за свою.
– Это для меня большая честь, – с готовностью отозвался Алёша. – И ты будь мне братом названным.
Илья и Алёша крепко обнялись.
– Нам всем, кто уходил последними, благодарить надо Вахромея. Кабы не его якирцы… – покачал головой Алёша. – Вовремя он рассыпал их за собой!
– А я думаю: чего это половецкие кони вдруг спотыкаться стали, – усмехнулся Илья. – Ну и кузнец–молодец, ну и голова.
– Что я! – отозвался ехавший чуть позади Вахромей. – Не велика заслуга бросить колючки под ноги половецких коней… Вот Михалка с Васильком – молодцы! Как они быков на стан погнали! Сколько поганцев под копытами смерть нашли…
– И поделом, пусть не ходят на Русь! – сказал Илья.
– Куда ты сейчас? – спросил его Вахромей.
– В Киев–град путь мой лежит. Весточка у меня к великому князю от вашего бывшего князя Ярослава. В Рязани его встретил.
– Хороший князь был! – заметил Алёша. – Я сюда пришёл, дабы в черниговскую дружину вступить. И вступил бы… да не хочу под началом Всеволода ходить.
– И я хотел к Ярославу в дружину вступить, – сказал шедший рядом с ними Михалка. – Да, видно, придётся подождать, пока великий князь не выгонит Всеволода из Чернигова. Потом обязательно вступлю.
– Хороший ратник из тебя выйдет, Михалка! – похвалил парня Алёша. – Видел я, как головы половцев летели от твоего меча. Ох, и летели … Да только мал ты ещё, погоди немного.
– Хороший ратник Михалка Данилович – это правда! – добавил Илья. – Будет толк из мальчишки.
Михалка от такой похвалы расцвёл и широко улыбнулся. Он с удовольствием вёл под уздцы лошадь, на которой уместились его мать и две младшие сестрёнки. А когда все прибыли на место, на пепелище сгоревшей деревни, мальчишка сиял от радости при виде деда, со слезами на глазах обнимавшего своих внучат и дочь. Потом дед Демьян подошёл к Илье и в ноги низко ему поклонился.
– От всех нас и себя земной поклон тебе! – сказал он.
– За что? – удивился Илья.
– Знамо, за что! За то, что помог людей из половецкого полона освободить! За то, что деток малых от рабства избавил! За всех нас! – И он опять поклонился.
– Не я один там был. Всех надо благодарить: и Михалку, и Василька, и Вахромея, и Алёшу Поповича, и тех, кто остался лежать на поле бранном, и тех, кто вернулся. Всех!
– А пленника твоего я усторожил! – указал дед на лежавшего на земле под деревом связанного Соловья–разбойника. – Где оставил душегуба – там и возьми.
Демьян куда-то исчез, а к Илье подошли несколько человек, с которыми он участвовал в ночном нападении на половецкий стан.
– Шёл бы ты, добрый молодец, в черниговскую дружину воеводой, – сказал самый старший из них. – Для нас, простых людей – оратаев да смердов, защитником будешь. Пропадём мы со Всеволодом. Как жить будем с таким князем? У кого защиту найдём от поганых?
– Был бы у нас такой витязь, как ты, не поддались бы нехристям, – молвил другой. – Оставайся у нас!
– Да, да! – поддержали его столпившиеся вокруг люди. – Беда от половцев большая, а прогнать их некому.
Позади людей послышался голос Демьяна: «А ну, расступись!» Дед подошёл к Илье и протянул ему меч в ножнах с красивым серебряным орнаментом:
– Прими от всех нас меч–кладенец. Это меч самого Святогора!
Илья принял меч, вынул его из ножен и осмотрел. Меч был длиннее, шире и тяжелее обычного. Навершие меча изображает когтистую лапу орла.
– Не каждому по руке такой булат, – добавил Вахромей. – А ты сможешь владеть им. Держи меч так, как орёл держит свою добычу – недаром на рукояти лапа орла. Это особый знак! Бей врагов христиан, стой за веру православную, как сам Святогор.
Илья вопросительно посмотрел на людей.
– Святогор – это Георгий Иверский. Он побывал на святой горе Афон, за что и получил такое прозвище. Он умер в 6573 году от Сотворения Мира (1065 г. от Р.Х.), когда Демьян под стол пешком ходил, а нас на свете ещё не было, когда Русью правили дети Ярослава Мудрого. Святогор умер на черниговской земле, в Болдиной горе косточки его покоятся, там и меч его бережно хранился. Долго хранился, достойного человека не могли найти для него. Теперь вручаем тебе как самому достойному. Владей им! – ответили черниговцы.
– В Болдиной горе?
– Да, там, в толще горы, находится подземная Ильинская церковь. Это место тайное, не каждый знает: бережём свою церквушку и от худых людей, и от черняков–язычников, и от степняков. Не убережём – где молиться потом будем?
– И церковь Ильинская, и ты – Илья. Не это ли знак Божий? – сказал кузнец Вахромей. – Пусть этот меч–кладенец поможет тебе в ратном деле защищать Русь православную от нехристей и врагов.
– Теперь я понимаю, почему для вас эта гора – святое место. Хорош меч, как раз по моей руке, – поблагодарил людей Илья. – Дар приму, но под начало к Всеволоду не пойду. Он друг половцам, а они – мои враги. Как с Всеволодом на рать пойду? И против кого? Против своих же? Нет, в черниговскую дружину не пойду! Путь мой лежит в Киев–град, важная весть у меня от вашего бывшего князя Ярослава великому князю Мстиславу. Просил Ярослав поспешить с вестью, не задерживаться в пути...
– Ну, коли сам Ярослав просил, тогда спеши, – рассудили люди. – Но сначала отдохни у костра, испей с нами братину зелена вина, чай, не все погреба половцы подмели, кое-что ещё осталось.
До позднего утра Илья сидел с черниговскими смердами, радовался за них, что освободили из полона своих родных. А когда пришла пора прощаться, стало известно: половецкая орда с первыми лучами солнца неожиданно собралась и отбыла в свои родные степи. Не получая никаких известий от князя Всеволода, после ночного нападения половцы опасались очередного подвоха и решили пока убраться восвояси. А к Всеволоду отправился гонец, который передал князю гнев Неврюя и нежелание больше помогать ему за столь дерзкое нападение на стан на земле Черниговской.
Илья был в дороге и не знал, что народная молва уже донесла до Чернигова весть о смердах, напавших на орду Калин–хана, и их муромском предводителе. Для всех это была хорошая весть, за исключением Всеволода. В его лице Илья нажил себе большого врага. В тот же день черниговский князь послал дружинников со строгим наказом найти этого наглеца. Но Илья был уже далеко…


Глава 8

КОНЕЦ СОЛОВЬЯ–РАЗБОЙНИКА

Берегом Десны по проторенной дороге Илья в тот же день к вечеру добрался до Киева, стены которого заложил ещё князь Кий. Чем ближе богатырь приближался к городу, тем большее число людей попадалось ему. Главный стольный град Руси, вознесённый на высокие днепровские кручи и обложенный со всех сторон слободами и посадами, открывался перед ним постепенно. Сначала показались три горы – Киева гора, где стоял княжий город, или, как его попросту называли, Гора; гора Щекавица, где первые стены воздвиг брат Кия Щек; гора Хоревица – вотчина Хорива, третьего брата. А над горами заблестели, заиграли на солнце златоглавые купола церквей и луковки теремов, утопающие в зелени садов. Потом показались сторожевые башни, каменная стена и могучий земляной вал.
По новому мосту, который построили ещё при Владимире Мономахе, он перебрался через Днепр и попал на Подол – широкую днепровскую долину, лежащую, действительно, словно женский подол перед стольным градом. Здесь, возле устья реки Почайны, притока Днепра, издревле находилась ремесленная часть Киева.
Подол гудел, как растревоженный улей. Голоса, крики доносились со всех сторон. На берегу кипела работа – с речных причалов на многочисленные суда загружался всякий товар – меха, бочки мёда, круги воска, кольчуги, мечи, мешки с крупой и овощами, приобретённые на торгу. Суда загружались, отплывали в сторону и сбивались в торговые караваны, чтобы плыть в свои края не в одиночку, а скопом. На их место причаливали другие суда.
На Притыке – почайновском причале было так тесно, что можно было переходить с одной лодии на другую. Здесь стояли длинные ушкуи, широкие струги и учаны, большие греческие хеландии, лодьи и однодеревки. Торг уже заканчивался, люди спешили загрузиться товаром и присоединиться к своему каравану.
В глубине берега находились слободы и посады, состоящие из приземистых рубленных деревянных изб, глинобитных мазанок, полуземлянок и землянок. Они теснились вдоль всего склона Старокиевской горы, словно ласточкины гнезда на обрыве Днепра, по оврагам и урочищам до самого берега Почайны.
Илья направил коня к ближайшим городским воротам и с интересом оглядывал нехитрые жилища ремесленников, их хозяев – мастеровых, копошащихся в своих дворах под навесом. Каждый подолчанин занимался своим делом. Одни крутили на гончарном круге будущие горшки и корчаги, мяли и выделывали кожи, другие плели лапти и тачали из сафьяна сапоги с высоким голенищем, третьи стучали молотками по наковальне, колдуя над горячей железной заготовкой. Со всех сторон доносились звуки: скрипели гончарные круги, хрипели кузнечные мехи, ухали по наковальням молоты. Домишки, мазанки и землянки почти вплотную подступали один к другому. Между жильём, перепрыгивая через плетни и глиняные перегородки, с визгом бегала ребятня.
Илья переехал перекидной мост через широкий ров с водой, оценил надёжность могучих земляных валов Детинца с крепостной стеной и оказался перед въезжей башней Подольских ворот. На воротах висел щит с изображением воина с мечом и щитом.
– Это защитник наш Михайло Потыка, покровитель Киева! – услышал Илья от двух рослых вратных стражников с секирами в руках, которые грелись в последних лучах уходящего солнца у каменной стены ворот.
– Покажи-ка мне, добрый человече, где хоромы стольнокиевского князя находятся? – спросил Илья у ближайшего из них.
– Гой еси! Зачем тебе, мужик, великий князь? – недружелюбно отозвался стражник и с усмешкой посмотрел на его простую одежду.
– Дело к нему! – кивнул головой Илья на связанного и переброшенного через круп коня Соловья–разбойника. – На суд княжий везу басурманина.
Стражник заинтересованно посмотрел на пленника, подивился на его выбитый глаз и показал рукой вглубь города: – Вон, видишь, купола Святой Софии на солнышке блестят? Красота, аж тринадцать куполов. Сам Ярослав Мудрый закладывал сей храм в честь победы над супостатами – печенегами. То-то! Ступай мимо Торговища на Гору. Ноне пятница – торг большой, потому как святая Параскева–Пятница всякой торговле покровительница, заступница. На Горе найдёшь великокняжеский терем. На Ярославовом дворе он стоит. По Боричеву взвозу поднимешься, ещё через две стены пройдёшь и на Горе будешь. Найдёшь, не ошибёшься. Этот каменный терем ни с каким другим не спутаешь! Ступай!
За воротами Илья увидел невдалеке многолюдную толпу на огромной площади, посреди которой возвышалась церковь. И вскоре окунулся в характерный шум Торговища. Он спешился с коня и пошёл мимо многочисленных торговых рядов, дивясь на иноземных купцов с их непонятной речью и разложенные товары: китайские шёлковые ткани с красивыми рисунками, арабские пряности, златотканые паволоки, тюки с сушёными невиданными фруктами, греческие золотые и серебряные украшения, амфоры с вином, благовониями. На разостланных коврах разложены золотые и серебряные обручи для шеи, рук, ног, кольца и перстни с драгоценными камнями.
Рядом с иноземцами, на главном месте в центре Торговища, торгуют купцы из всех русских городов. Полки, лавки ломятся от разных товаров. Сюда привозят и приносят свои труды гончары, кожемяки, кузнецы, косторезы, плотники, бортники, шорники и другой ремесленный люд. Возле мешков с разной крупой зазывают покупателя оратаи. Чуть поодаль от них стоят готовые на продажу стреноженные кони, коровы, овцы.
Богаты заморские и русские купцы, есть у них что купить–продать. Заморские покупают за драхмы, дирхемы, динарии – золотые и серебряные монеты, русские за резаны или гривны (золотая гривна в 12,5 раз дороже серебряной) – кусочки драгоценного металла, нарезанные из длинных золотых или серебряных прутков. В ходу были и меха, которые заменяли металлические деньги. Но большинство сделок – простой товарообмен. Здесь пшеницу, овёс меняли на соль, мех – на бархат, мёд – на лошадей, рабов или другой товар.
Торг заканчивался, но ещё продолжал шуметь и бурлить. Одни уже завязывали оставшийся товар в тюки, а другие ещё продолжали торговать. Вот гончар с женой, гордо оглядывая свои горшки, корчаги, кувшины и глиняные игрушки – ярко раскрашенные уточки и барашки–свистульки, что есть мочи зазывают к себе покупателей. Возле них остановилась женщина с ребятишками и приценивается к товару. В одной руке у гончара кувшин расписной, он щёлкает его пальцем и даёт женщине прислушаться к звуку. Ребят же интересуют свистульки. Возле коробейника с широким коробом на шее, торгующего гребнями, стоят молодушки в цветастых сарафанах. Они вертят в руках деревянные и костяные гребни с высокой спинкой, украшенных узорами. Тут и складные гребни, которые убирались в костяные ножны, и простые, у которых с одной стороны зубья редкие, с другой – частые. Вот кузнец расхваливает оратаю разложенные на прилавке товары: косы–горбуши, наральники для плуга, серпы, топоры, молотки, ручки и обручи для деревянных вёдер, лопаты, ножи и кочедыки (приспособление для плетения лаптей). А кузнечиха поддакивает: мол, бери скорее, лучше не найдёшь, дёшево отдаём. Оратая, однако, интересуют только серпы. Он долго их разглядывал, приценивался, потом взял самый большой серп в руки, пощупал пальцем острое лезвие, со знанием дела посмотрел на кузнеца, сел наземь и стал разуваться. Он скинул лапоть, размотал онучи, вытащил завёрнутый в тряпицу кусочек серебра и, тяжело вздыхая, отдал кузнецу. Кузнец взвесил серебро на ладони, отрицательно покачал головой и показал оратаю ещё на связку беличьих шкурок на его поясе. Кузнечиха довольна торгом: за её спиной лежат мешки с капустой, репой, морковью, рядом сложены куньи и беличьи шкурки, а в кармане звенят золотые гривны и серебряные резаны.
Обойдя стороной обжорный ряд и даже не взглянув на хлебников, Илья миновал Торговище, затем Житную стогну (площадь). Это было самое бойкое место на Подоле, его выбрали для своего обитания нищие и калеки со всего города. На Житной стогне когда-то находилось языческое капище с жертвенником, и стоял столб с изображением Волоса – языческого бога торговли. В землянках близ столба издревле жили жрецы Волоса, теперь там нашли приют нищие.
Пробираясь между торговыми рядами, Илья оказался на Красной стогне, где красовалась древнейшая церковь Киева – в честь Ильи Пророка, построенная за полвека до Крещения Руси. Невдалеке высится Турова Божница со звонницей, которая издревле используется киевлянами для сбора людей на вече.
Навстречу Илье попался низкорослый, толстый купец в дорогом кафтане, красных штанах и чёрной шапке с шёлковой нашивкой. Его редкая борода тряслась от злости, а под глазом виднелся огромный синяк.
Купец сразу привлёк к себе внимание людей. Но над ним мало кто смеялся, наоборот – многие либо смотрели на него с ненавистью и скрытой злостью, угрюмо хмуря брови, либо отворачивались, стараясь не попадаться на глаза этому человеку. Это был известный на весь город резодавец (ростовщик) Ратислав, которого киевляне называли уменьшительно–презрительно Ратша. Одни были должны ему, другие чуть не разорились, имея с ним дело. Поэтому его одновременно и ненавидели, и боялись. Ратша не брезговал ничем: давал деньги в рост и принимал вещи в заклад на кабальных условиях, скупал остаток товара по низкой цене у пришлых купцов, которым надо было срочно отправляться домой. После половецкого набега или княжеской розни он скупал хлеб, зерно и спешил туда, ибо знал, что там наступает голод и можно, подняв многократно цену, нажиться на горе людей. За долги смердов и оратаев он обращал в холопы, отбирал у них детей и продавал в рабство. Киевляне говорили, что Ратша – единственный человек в городе, который рад любой войне, ибо его состояние от этого многомерно растёт.
Купец обернулся назад и погрозил кому-то кулаком:
– Ну, погоди у меня, голь перекатная, нищеброд, оборванец! Я ещё доберусь до тебя! Я ещё покажу!..
Вслед ему с паперти церкви послышался смех. Там спорили нищие:
– Дурак ты, Ивашка, – говорил один из них горбуну. – Надо было поклониться Ратше, у него кошель в кармане поболе, чем у тебя горб на спине. Глядишь, он бы и одарил нас чем-нибудь. А ты смеяться – «неча под хвост кобыле заглядывать», «дам тебе горб поносить», «ворона в павлиньих перьях…»
– Я не каждому купцу кланяюсь, – отвечал Ивашка. – Этому резодавцу – никогда. «Одарит нас…» – горбун рассмеялся. – Ратша одарит? Ждала баба мужика из трактира с казной, а он без портков пришёл… Скорее батюшка–Днепр вспять потечёт, чем Ратша ломаную резану кому-то даст. Он с тебя сам последние портки снимет и тебе же продаст втридорога. Правильно сделали новгородцы, что харю ему начистили.
– А кто его попотчевал, новгородцы?
– Да! Возле Новгородской Михайловой божницы (новгородские купцы имели в Киеве свой храм Архангела Михаила) за то, что резы (проценты) большие дерёт. Мономахов устав «О резах» не соблюдает, «сам пят» дерёт. Вот и поддали ему! Не-ет, Ратше я кланяться не буду. Я лучше простому смерду поклонюсь…
Ивашка сошёл с паперти и низко поклонился проходившему мимо Илье.
– Зачем ему кланяться? – крикнули нищие. – В его дырявых карманах резаны не водятся. Ты по одёжке посмотри…
– Да, одёжка проста, зато совесть чиста.
Илья усмехнулся и пошёл дальше, ведя Бурка на поводу.
– А кто у тебя к седлу привязан, добрый человече? Что за одноглазый калека? Где ты его взял? – послышалось ему вслед.
– На торгу купил! Для великого князя подарок! – усмехнулся он, и услышал позади громкий смех.
– Дорого купил?
– Очень дорого!
Илья шёл по мощёным целыми дубовыми плахами улицам, дивился красоте и богатству города, о котором так много слышал. Он давно мечтал увидеть Киев, и вот – сбылось.
В те былые времена Киев состоял из двух основных частей – Подола и Горы, которые были окружены широкими рвами с водой, могучими валами и крепостными стенами с башнями. Первоначально город занимал небольшое пространство, но со временем стал расширяться. К концу 10 века Киев вошёл в число богатейших городов Европы, тесно ему стало в пределах прежнего Детинца. Киевский князь Владимир Святославич по прозвищу Красное Солнышко соорудил новую мощную оборонительную стену с валом и рвом с водой. Через ров перебросили каменный мост, ведущий через Софийские ворота во «двор Владимира». Его центральным сооружением стала Десятинная соборная церковь Пресвятой Богородицы. Позднее Ярослав Мудрый рядом с ним построил «двор Ярослава» с такими же мощными оборонительными сооружениями и главным храмом Киева – Собором Софии Премудрой.
Кругом было полно народу. Смерды и слобожане, которых без труда узнаешь по простой посконной одежде, чернецы и монахи в длинных, до пят, чёрных ризах, жонки посадские и молодушки в широкополых сарафанах, княжьи люди в красных кафтанах и шапках с высокой тульей. Все куда-то спешили и не обращали внимания на одинокого, уставшего от многодневного пути человека, ведущего на поводу коня.
Илья обошёл стороной многолюдные ряды другого торга – Бабиного, шум и гам от которых разносились далеко окрест, миновал через Софийские ворота вторую крепостную стену, находившуюся внутри Детинца. За ними дорога стала круто подниматься вверх. По обеим сторонам дороги красовались терема и богатые дворы за высокими, крепкими заборами. Здесь жили князья, бояре, купцы.
Вскоре Илья остановился перед высокой дубовой стеной с тремя воротами в каменных арках. Через какие ворота проходить? И направился к центральным воротам – самым высоким, широким и красивым, двухъярусная арка которых украшена фресковой росписью с позолотой и мозаикой. За ними стояла надвратная Благовещенская церковь.
– Эй, посторонись! Куда прёшь? – услышал Илья грозный окрик позади и уступил дорогу. Мимо него, поднимая пыль, по-хозяйски промчался украшенный позолотой возок в окружении нескольких всадников. – Чай, не боярин! Поворачивай налево. Ступай через Лядские («ляда» – по-старославянски значит «болото») ворота! – как будто угадав мысли, прикрикнул на него последний всадник. – Чрез Златые и Серебряны не лапотникам ходить.
Илья нахмурился, но промолчал. Свернув в сторону, он объехал Козино болото, из которого начинался исток речки Крещатик, миновал Лядские, окованные железом, ворота, и стал подниматься в гору на Ярославов двор, который с недавних пор избрали своей резиденцией великие князья.
Вот и Софийский собор. Он остановился перед высоким, красивым храмом, перекрестился на его парадный вход и невольно залюбовался зданием. Такого величественного собора он ещё никогда не видел. Ему даже показалось, что храм не на земле стоит, а парит в воздухе.
– Это гордость наша, София – Премудрость, – сказала проходившая мимо женщина. – Говорят, не хуже, чем в Царьграде. Правда, красивый собор?
– Красивее ещё не видал! – подтвердил Илья и спросил: – Где терем стольнокиевского князя?
– Аккурат позади тебя. – Она оглядела его с ног до головы и с усмешкой добавила: – Только не по себе ты хоромы выбрал. Смотри, кабы гридни не выгнали тебя…
Напротив храма высился трёхэтажный каменный терем с золочёной кровлей, резными наличниками на ставнях и крыльце. Да, такой терем, действительно, трудно спутать с любым другим домом. Рядышком с ним присоседились тоже большие терема, и такие же островерхие, но уступали великокняжескому и в богатстве, и красоте.
Илья с трудом нашёл свободное место на коновязи, привязал Бурко и направился к крыльцу терема. Тут его внимание привлекла шумная толпа скоморохов с ручным медведем. Одетые в пёстрые, причудливые наряды – в волчьи и козлиные шкуры мехом наружу, с «волосами» из пакли и мочалы на голове, – они производили странное впечатление. Скоморохи встали под окна терема и дружно забили в бубны и накры, заиграли в дудочки и гудки, при этом весело приплясывали, выкидывая ноги в разные стороны, и не забывая отпускать остроты, от чего следовавшая за ними публика безудержно хохотала. Особенно всех забавляла пляска медведя, который, задрав морду вверх, крутился на задних лапах.
На широкой лестнице, ведущей в сени, Илью чуть не сшиб парубок в белой полотняной рубахе с вышивкой и красных сафьяновых сапогах, вприпрыжку спускавшийся вниз.
– Не расшибись, малец! – придержал его Илья. – Куда так спешишь?
– Скоморохов позвать велят! Они под окнами пляшут.
– Где князь стольнокиевский?
– В гриднице, в золотой палате на честном пиру! Где ж ему ещё быть? По пятницам купцы челом бьют князю, – ответил мальчишка, не без интереса оглядел покрытого дорожной пылью незнакомца и побежал дальше.
Илья миновал Людную палату, где сидели в ожидании указаний княжьи и боярские слуги, зашёл в гридницу и огляделся. Просторная палата. На стенах в медных подставках горят свечи и масляные светильники, с потолка свешивается широкий обруч с горящим на нём десятком свечей, в правом углу иконы византийского письма в золотых да серебряных окладах. На противоположной стене висит оружие и доспехи, принадлежавшие когда-то покойным киевским князья и первым воеводам. Среди них, в центре, выделялись боевой топор основателя города Кия и шлём князя Олега.
Во всю огромную палату протянулись накрытые яствой столы, за которыми на тяжёлых дубовых скамейках сидели люди и бражничали. Кто из них великий князь, кто боярин, простой дружинник или купец – не сразу разберёшь! Илья, как и подобает в таких случаях, перекрестился на иконы и поклонился людям.
– Кто таков? Зачем пожаловал сюда? – донеслось до него сквозь шум застолья. – Подойди ближе!
Илья подошёл, оглядел людей за столами. И увидел в правом углу, под иконами, в кресле с высокой резной спинкой чуть полноватого русоволосого человека средних лет с длинными торчащими в разные стороны усами и аккуратно стриженой бородкой. По шитому золотом плащу – знаку великокняжеского достоинства, с золотыми застёжками на правом плече, алому кафтану с золотой тесьмой и поясу, отделанному золотыми пластинами, он понял, что перед ним находится сам великий князь Мстислав, старший сын Владимира Мономаха.
– Будь здав, великий княже! – сказал Илья и поклонился в пояс.
– Какого роду–племени? – вновь спросил его князь. – Зачем ко мне пожаловал?
– Из Муромской земли я, из села Карачарово. Прибыл к тебе, княже, с вестью от Ярослава.
– Ярослава? Какого ещё Ярослава? – воскликнул Мстислав и даже привстал с кресла. Наступила тишина. Все взоры обратились к Илье.
– Ярослава Святославича, которого Всеволод Ольгович согнал с черниговского стола. Мы встретились с ним в Рязани, где он останавливался по дороге в Муром на княжение. Он передаёт тебе весть.
Эти слова заинтересовали всех. Послышались голоса и даже выкрики. Мстислав повелительно поднял руку, и установилась тишина.
– Что? Что он велел сказать? Говори, не медли! – приказал великий князь.
– Передай, говорит, что-де Чернигов боле не вотчина Мономаховичей! Он посылает тебе земной поклон, – Илья низко поклонился князю и продолжил: – и такие слова: «Ты крест целовал блюсти Русь, держать князей меньших в справедливости, не допускать распрей. Так держи слово своё!»
Выслушав весть, Мстислав молча опустился на своё место и задумался. Подумать было о чём. Он, действительно, говорил эти слова перед лучшими людьми и всем киевским народом, когда митрополит Никита благословлял его на великое княжение в храме Святой Софии. Сейчас Никиты нет – скончался, но сказанные при нём слова люди помнят. Он, конечно же, знал о вероломстве Ольговича и половцах. Посадники младшего брата Ярополка, князя переяславского, в окрестностях реки Сейм перехватили послов половецких, направлявшихся к Всеволоду. У них выведали, что у Чернигова встал половецкий стан в семь тысяч сабель. Большая сила. Если он сдержит слово и попытается вернуть Чернигов Ярославу, войны с Ольговичами не избежать. У Всеволода есть ещё два родных младших брата: Игорь и Святослав. Их дружины да половцы… в этой распре погибнут тысячи людей. Не сдержит слово – нарушит крестное целование. А это тяжкий грех! Что делать? Как поступить?
– Когда ты разговаривал с Ярославом? Сколько дней прошло? – спросил Мстислав.
– Седмица прошла, – подумав, ответил Илья. – Быстрее не мог. У Чернигова задержался.
Опять нависла тишина, которую нарушил громкий голос.
– Врёшь! За семь дней не доехать! – донеслось с дальнего стола. Там поднялся один из гостей князя, тучный, как боров, Суеслав с широкой окладистой бородой. – Дозволь слово молвить, великий князь. Я много лет торгую в Залесье, знаю, сколько дней надо добираться из Рязани до Киева. Две седмицы, не меньше! А ежели налегке, да одвуконь (на двух конях), да коней не жалея – за десяток дней. А он – седмица!? Не верь ему, княже! Нас, новгородских купцов, на мякине не проведёшь! Мы знаем!..
Эти слова и развеселили честной пир, и рассердили. Сидящий по правую руку от великого князя Иван Войтишич, старший киевский боярин, уже седовласый человек, известный как победитель во многих сражениях, поднял руку, призывая всех к тишине.
– Зачем, смерд, обманываешь? Почему насмехаешься над нами? – грозно спросил он. – За весть тебя благодарим, а за неправду отвечать будешь!
– Говорю как есть! Мне ли, сыну оратая, насмехаться над вами, боярами? Не смею…
– По какой дороге ехал? – язвительно спросил Илью купец. Он хотел вывести смерда на чистую воду. – По Оке, Смародине–речке и Днепру? И мы той дальней дорогой не раз хаживали. Не обманешь!..
– Нет! – угрюмо ответил Илья, недовольный такой встречей. – Вдоль Оки, потом по Смородинке и Десне! Прямоезжей дорогой ехал!
– Той дорогой давно никто не ездит! По ней не пройти! – воскликнул Суеслав, показал рукой на Илью и отчётливо повторил: – Врёт, мужик! Прямой дорогой не пройти! Соловьёв перевоз давно перекрыт разбойниками. Соловей–разбойник там лихобродит.
Он рассмеялся, хотел ещё что-то сказать, но тут в гридницу шумной гурьбой бесцеремонно ввалились скоморохи. И сразу княжеская палата наполнилась звоном бубенцов и бесчисленных маленьких колокольчиков, пришитых к рукавам шутов, всплески ладоней, ударов ременного шара в барабан и свист свирелей. Скоморохи заполнили собой всю центральную часть гридницы, оттеснив к стене челядь, обслуживающую столы, Илью, и стали кривляться, гримасничать, плясать–кувыркаться, колесом вертеться. Прекрасные знатоки человеческих взаимоотношений, скоморохи быстро оценили обстановку и сразу определили лиц, над которыми можно, не опасаясь за последствия, вволю потешаться. Потому как без потехи нет и скоморошины.
Вот, огибая толпу шутов, пугливо взирая на их звериные шкуры и вывороченные наизнанку шубы, измазанные сажей лица, пляшущего медведя, к столу пробиралась полная женщина из числа кухонной челяди. В руках она держала широкий серебряный поднос, полный жареной птицы. Женщина тут же привлекла к себе внимание голодных скоморохов. Сначала они передразнивали её – изображали на лицах крайний испуг, шли такой же неуверенной походкой и озирались вокруг, потом закружили кухарку и стали украдкой таскать с её подноса жаркое. Обглодав птицу, клали кости обратно на поднос. При этом воровали пищу так умело, ловко, что кухарка ничего не замечала. А потом сорвали с женщины платок, и он повис у неё на шее. Опростоволосившись, кухарка пронзительно завизжала и быстро одела платок на голову. Один из скоморохов тут же подхватил её под руку и запел:
– Летела сорока на речку,
Встретила сорока скворечика:
«Ты, скворечик, скворушка, скворец!
Поведи меня сороку под венец!»
Скворушка сороке в ответ:
«Нет, нет, нет! И нет, нет, нет!
У меня есть дома жена,
Наварила мне корчагу вина.
У меня зазнобушка – ладушка,
Напекла мне сдобных оладушков».
Наконец скоморохи оставили бедную кухарку в покое. Женщина облегчённо вздохнула, подошла к столу, поставила поднос и хотела уйти. И только тут заметила, что на подносе остались только одни объедки. Негодованию её не было границ… Она хотела было кинуться на обидчиков с кулаками, но видя, что князья и бояре за столом от души веселятся и чуть не падают с лавок от смеха, только беззлобно махнула рукой и поспешила убраться восвояси.
Тем временем к великому князю с двух сторон подошли тиуны и стали наперебой что-то нашёптывать ему на ухо. Улыбка сразу слетела с лица Мстислава, он недружелюбно посмотрел на Илью и злорадно усмехнулся.
Скоморохи заметили этот взгляд и тут же определили, что оратай, скромно стоящий возле столов, не имеет отношение к честному пиру и над ним тоже можно посмеяться. Несколько шутов стали ходить возле Ильи неуклюжей, медвежьей походкой, изображая из себя эдаких неотёсанных деревенщин–дурачков, впервые попавших в княжеские палаты и всему удивляющихся. Один из них, в длинном кафтане, с барабанчиком у пояса, набравшись наглости, подошёл к столу, стал хватать еду и, под общий смех гостей, запихивать её в рот, измазав себе всё лицо. В него кто-то бросил обглоданную кость, затем другую, третью. Скоморох ловко поймал кости и стал ими умело жонглировать, потом сложил их на столе, подошёл к стене и стал ощупывать висящие на ней мечи, копья, сулицы и щиты. Однако отроки из молодшей дружины быстро отогнали шута от оружия.
Вдоволь натешив честной пир шутками и плясками, собрав щедрое подаяние с пола и, под шумок, прихватив со стола жареную баранью ногу, чем вызвали очередной взрыв хохота, скоморохи убрались из гридницы. После этого все вновь обратили внимание на Илью.
– Так ты, смерд, утверждаешь, что прошёл короткой дорогой к Киеву? Через Чернигов? – опять спросил его великий князь. – А тиуны и торговые люди бают, что нельзя той прямоезжей дороженькой проехать. Так я говорю?
– Так, княже, так! – отозвались тиуны. – За Дебрянском, на волоке между Окой и Десной, Соловей–разбойник сидит. От него не уйдёшь!
Сидящие за столом купцы поддержали тиунов. Перебивая друг друга, они твердили, что-де мужик врёт, что их не проведёшь, что короткой дорогой давно никто не ходит. Многие хотели расчистить ту дорогу, да только сгинули бесславно в далёких вятичских лесах.
– Смерд насмехается над нами! – воскликнул новгородский купец. – Надобно наказать его, чтоб неповадно было! Мимо Соловья–разбойника не проехать!
За столами возникло оживление. Все ждали, что скажет на это великий князь. А тот сидел хмурый, того и гляди – кликнет стражу, и пока молчал.
– Не осмелюсь насмехаться! – ответил Илья. – Не верите слову моему – выйдите во двор. Там на коне моём лежит связанный человек. Это и есть сам Соловей–разбойник.
Его слова вызвали новую волну усмешек и негодования. Тиуны и купцы, перебивая друг друга, стали доказывать князю, что с разбойниками, дескать, не справится и добрая сотня дружинников, что Соловей–разбойник свистом своим валит замертво людей. Где уж тут одному смерду с ним справиться! Тем временем княжьи слуги уже донесли, что во дворе действительно на одном из коней лежит поперёк крупа некий связанный человек.
– Может, княже, выйдем во двор, посмотрим на разбойника? – спросил великого князя Иван Войтишич. – А вот ежели смерд врёт, пусть пеняет на себя!
Мстислав согласно кивнул головой, и весь честной пир дружно повалил во двор. Илья отвязал пленника от луки седла и поставил его наземь. Толпа из бояр, князей и знатных гостей окружила их. Они с недоверием смотрели на неказистого, низкорослого, худощавого человека с выбитым глазом и усмехались. На «грозу» с большой дороги, от одного имени которого торговых людей бросало в дрожь, он не был похож.
– Что за одноглазого калеку нам показывают? – послышались недовольные голоса.
– Это не Соловей–разбойник, а юродивый! Ему самое место на паперти, а не на большой дороге стоять!
– Опять обмануть нас хочет! Не получится! Не на тех напал!
Иван Войтишич послушал разговоры и спросил: – Чем докажешь, мужик, что сей человек и есть предводитель разбойников?
– Он сам скажет, кто таков! – хмуро ответил Илья.
Расталкивая людей, вперёд вышел новгородский купец Суеслав: – Погодь, боярин, я сам мужика на чистую воду выведу. Меня на мякине не проведёшь! Знаем мы, торговый люд, что свистит Соловей–разбойник дюже сильно. Сам слышал… Кое-как уйти от него успел, обоз бросил, всё бросил, лишь бы живым остаться! – И он обратился к Мстиславу: – Прикажи, княже, показать, умеет ли этот калека свистеть. Вот тогда и узнаем, кто он таков! Я слышал, как свистит Соловей–разбойник, меня на мякине не проведёшь!
Мстислав недоверчиво оглядел пленника и прикрикнул: – А ну, покажи, на что способен! Свистни!
Его слова, однако, не произвели должного впечатления на Соловья–разбойника. Он криво усмехнулся, отвернулся в сторону и нехотя промолвил:
– Не ты меня, князь, одолел, не ты в полон брал, не тебе и приказывать!
Великий князь по достоинству оценил такой ответ. Лишь развёл руками и обратился к Илье:
– Прикажи ты, мужик карачаровский. Может, тебя послушает!
Илья тряхнул пленника за шиворот:
– Помню, свистел ты с дуба высокого славно, Рахман Одихмантьев сын. Покажи честному народу свою удаль. Только не очень сильно свисти. Вполголоса! Пусть гости честные поймут, с кем имеют дело!
Соловей–разбойник распрямился и гордо, сверкая единственным глазом, оглядел столпившихся людей.
– В нашем, соловьином, роду все умеют свистеть. И яко зверь, и яко птица можем – никто не догадается, что это человек. Могу показать… Только вели сначала подать мне зелена вина, чтоб кровь разогнать и боль притупить.
Князь только глянул на челядь, столпившуюся на крыльце, и несколько человек тут же устремились в терем. Не успел пленник опомниться, как ему в руки уже суют большой, чуть ли не полуведёрный ковш вина. Соловей медленно осушил ковш и, под внимательные взоры окружающих, с удовольствием отёр свою бороду. Вино его взбодрило и подняло настроение.
– Услышать желаете мой свист? – громко спросил он и оглядел столпившихся людей. – Юродивый, говорите!? Ну, слушайте…
Соловей–разбойник криво усмехнулся, набрал побольше воздуху в лёгкие, засунул два пальца в рот и засвистел. Свист разнёсся над Киевом невидимой злобной птицей, усилился многоголосым эхом и посеял панику. Он свистел долго и так сильно, что некоторые на великокняжеском дворе от страха попадали наземь, другие, зажав уши руками, кинулись прочь. Когда наступила тишина, люди уже не с усмешкой, а страхом смотрели на неказистого, кривоногого, одноглазого мужичка. Суеслав поднялся с земли, отряхнулся от пыли, долго и удивлённо глядел на Соловья–разбойника, потом подошёл к Мстиславу.
– Поверь мне, княже, – сказал он. – Этот человек и есть тот самый знаменитый лиходей Соловей–разбойник! Я его свист на всю жизнь запомнил. До сих пор пот холодный от страха прошибает, когда вспомню… Многих людей он загубил. Никто другой не может так свистеть.
Люди с удивлением посмотрели на Соловья–разбойника. А тот спокойно стоял и злорадно улыбался, довольный, что к нему, наконец, стали относиться с должным уважением.
– Значит, свободна прямоезжая дорога на Рязань, Муром, Ростов и Суздаль? – спросил Мстислав. – Некому там больше лихо творить?
– Свободна! – ответил Илья, тоже довольный, что ему поверили.
– Было три пути к Киеву–граду: Залозный – на восход от левого берега Днепра через Дикое поле в китайские и аравийские земли, Соляной путь – вниз по Днепру на полдень и Червенский путь – на закат к чехам да полякам, – сказал Суеслав. – Теперь четыре стало. Этот, четвёртый путь, самый важный, ибо с Залесскими городами будем торг вести.
– И не будем бояться, что по дороге нас лихие люди живота лишат! – шумно поддержали его другие купцы.
– Что прикажешь делать с душегубом? На твой суд его привёз. Решай, княже! – перекрывая шум, сказал Илья. И сразу наступила полная тишина!
Мстислав задумался и посмотрел на ближайших своих сподвижников: князей, бояр и дружину.
– Не соверши ошибку, великий князь! – обратился к нему Суеслав. – Старики рассказывают, что в стародавние времена на большой дороге разбойник Могута лихобродил. Его поймали и хотели казнить. Но он раскаялся, и тогда великий князь Владимир Красно Солнышко, по просьбе митрополита, его помиловал. И перестали бояться язычники христиан, и множились на дорогах, и чинили горе торговым людям.
– Правильно говорит Суеслав, нельзя миловать разбойников! – поддержали купца тиуны.
– Ну что ж, решено: лиходей достоин смерти! – согласился Мстислав и посмотрел на сникшего Соловья–разбойника.
К Ивану Войтишичу протиснулся один из тиунов и что-то шепнул ему на ухо.
– Правильно говоришь. Как я сам не догадался? – сказал после этого боярин и обратился к Илье: – Дозволь спросить тебя, мужик карачаровский, как же ты проехал мимо града Чернигова? Там половецкая орда стоит, семь тысяч сабель. Половцы мимо себя никого не пропустят. Это не разбойники. Их не одолеешь!
– Не стоит больше орда под Черниговом! – спокойно ответил Илья.
– Вот как! Куда ж она делась? – удивлённо воскликнул переяславский князь Ярополк, младший брат Мстислава. – Ещё намедни мои люди докладывали, что стоит орда возле Ратимировой дубравы.
– Может, от страха перед тобой, мужик карачаровский, разбежались степняки? Ох, не лги! Не терплю я этого! – поддержал Ярополка его воевода Шварн, известный в народе своей силой, упрямым характером и вспыльчивостью. Он вышел из толпы и рассмеялся, оглядываясь на людей. Но смеха его никто не поддержал, все ждали, что скажет Илья.
– Не стоит, говорю! – глухо буркнул он. – Ушла орда в степи.
– Половцев не так легко прогнать. Уж я-то знаю! – продолжал воевода. – Не всякая дружина одолеет куманов.
– Не вели казнить, великий князь, вели слово молвить! – вдруг раздался позади людей громкий голос, и послышался знакомый лёгкий перезвон колокольчиков. Толпа расступилась, и все увидели скомороха, который только что веселил гостей в гриднице. Он пытался подойти ближе, но гридни стояли перед ним неприступной стеной.
– Дозволь слово замолвить за мужика, князь стольнокиевский? – крикнул он, и Мстислав согласно кивнул головой. Дружинники расступились, и к Илье протиснулся сквозь толпу скоморох.
– Кто таков? Чего тебе? – недовольно прикрикнул на него Иван Войтишич.
– Васька, раб Божий – обшит кожей, а люди кличут меня Долгие Полы за мой кафтан, – ответил скоморох, показал на свой очень длинный кафтан и склонился в шутовском, видимо по привычке, поклоне.
– Не кривляйся, скоморох! – недовольно одёрнул его боярин. – Говори скорее! Не то велю выгнать тя взашей!
– Мы с братией вчерась стояли на берегу Десны и слышали от людей, что ноне поутру половецкая орда спешно удалилась в степи. Мы, скоморохи, народ бродячий. Что и где происходит, всё знаем, всё ведаем. Нет больше у Чернигова половцев. Завтра поутру туда скоморошить пойдём.
– Не может быть! – удивлённо воскликнул Мстислав. – Кого испугались половцы? Ну, не мужика же!
– Знать, поссорился Всеволод с ханом Атраком. Вот и приказал хан Неврюю увести орду в степи, – предположил Шварн.
– Нет, не поссорился! Для Всеволода половцы, что для малого дитяти мамка родная, – съязвил Васька Долгие Полы. – Люди бают, что прошлой ночью на стан степняков русичи напали и много поганых побили.
– Кто напал? Какой князь? Почему я не знаю? – воскликнул Мстислав. – Черниговцы не могли. Всеволод сам призвал Атрака на помощь. Тогда кто? Кто побил половцев?
– Черниговцы! – не без удовольствия возразил великому князю скоморох. – Только не князь с дружиной, а смерды.
– Не может быть! – не поверил Шварн. – Смерды? Одни?
– Смерды одни не осмелятся! – поддержал его киевский тысячкий Фома Ратиборович, который в прошлом служил Мономаху и много лет прожил в Чернигове.
– Осмелятся! – твёрдо сказал Илья. – Половцы весь черниговскую и много сёл сожгли, в полон людей увели. Вот смерды и восстали, и освободили полон.
– Кто смердами предводительствовал? – спросил Иван Войтишич.
– Люди бают, что Всеволод ищет некого муромского мужика, который подбил смердов на бой с половцами. Ищет, дабы наказать его! – сказал скоморох и посмотрел на Илью.
– Ты предводительствовал смердами? – ткнул пальцем в Илью великий князь.
– И я вместе с ними поганых бил! Хоть и спешил к тебе с вестью, но не мог оставить черниговцев в беде.
Нависла тишина. Все с нескрываемым удивлением смотрели на простого мужика в лаптях и обычной для оратаев длинной самотканой рубахе – косоворотке и не могли поверить в случившееся. Молчание нарушил Иван Войтишич:
– Как и при Мономахе боятся половцы долго оставаться в землях наших. Так и должно быть! Били поганых и будем бить! Значит, сейчас Всеволоду, кроме среднего брата Игоря и младшего Святослава, некому помочь. Они большую рать собрать не смогут. Княже! – обратился он к Мстиславу. – Собирай войско! Мы готовы выступить в поход и выбить Ольговича из Чернигова. Сдержишь ли ты своё крестное целование?
– Готовы хоть завтра выступить к Чернигову, – поддержал Ивана тысячкий Фома Ратиборович. – Говори, княже!
Великий князь задумался. Опять усобица? Опять война между Мономаховичами и Ольговичами, начало которой положили ещё их отцы, Владимир Мономах и Олег Святославич? Отец немало трудов положил, чтобы объединить Русь, собрать всех князей в единый кулак. Никто из меньших князей и слова супротив сказать не смел, знали: Мономах мечом наведёт порядок. И сила была, и половцы бежали за Дон, и боялись они на Русь ходить. Будет ли при нём такая сила? Как сохранить порядок и заставить князей соблюдать Ярославову лествицу (престолонаследие по старшинству)? Но ведь и он не так давно пренебрёг лествицей, когда сел на великокняжеский стол, хотя старшим в роду Мономаховичей был Вячеслав, князь туровский. Но Вячеслав – слаб духом и не удержал бы Киев. И всё же надо ли мириться с изгнанием мономашича Ярослава? Нет, мириться нельзя, это позор для всего нашего рода Мономаховичей. Гнать надо Всеволода. Гнать, несмотря на то, что он его зять (его дочь Агафья, в крещении Мария, была замужем за Всеволодом). А то люди будут попрекать его, говорить, что-де ради дочери пожалел Ольговича.
– Собирай, Фома Ратиборов сын, дружину и воев, – наконец сделал выбор Мстислав. – Объяви всем князьям, дабы шли они с дружинами своими к Чернигову. Там соберёмся и на щит возьмём город. Возьмём, коли жители сами не выгонят Всеволода. Вернём отчину нашу!
Воеводы и дружинники дружно поддержали решение князя. Крики одобрения доносились со всех сторон:
– Выбьем Всеволода из Чернигова. Ярослав будет там княжить!
– На щит возьмём град! Восстанем за своего князя! Отстоим правду!
– Накажем Всеволода Ольговича! Не видать ему Чернигова!
– Моя дружина, брат, готова выступить хоть завтра! – громко сказал переяславский князь Ярополк под одобрительные возгласы других князей и бояр. – Вячеслав – туровский князь, Юрий – суздальский князь и Андрей – волынский князь, братья наши, тоже встанут на рать! Не оставим отчину свою без защиты.
Однако слова Ярополка поддержали далеко не все. Многие понимали, что грядёт новая братоубийственная война, но не смели перечить великому князю.
– Князья ратятся, а чьи головы полетят? – послышался громкий голос человека в монашеской рясе, стоявшего в стороне. Это был игумен киевского Андреевского монастыря Григорий, известный и уважаемый в Киеве священнослужитель, к мнению которого прислушивались и митрополит, и князья, и простые люди. Шум прекратился. Все взоры обратились к игумену Григорию.
– Дозволь слово молвить, Феодор! – обратился он к Мстиславу (в домонгольский период князья, как и другие жители Киевской Руси, имели два имени: родовое, языческое по происхождению, и христианское, при крещении, причём языческое имя имело большую известность) и, недовольно оглядев воинственно настроенных бояр, продолжил: – Опять брат на брата с мечом пойдём? Грешно это! Черниговцы не смогут сами выгнать Всеволода – у него крепкая дружина. Значит, придётся город на щит брать, черниговцев убивать!
Наступила тишина. Мстислав некоторое время обдумывал слова игумена, потом заметил:
– Если простить Всеволоду поступок сей, нарушу крестное целование. Я слово давал, святой отец, держать князей в справедливости. Ты слышал мои слова… Рядом со мной в храме стоял! Нарушена лествица – древний порядок вокняжения, установленная ещё Ярославом Мудрым.
– Пусть грех за нарушение крестного целования ляжет на нас, служителей церкви. Мы за это ответим перед Богом в Судный день. Не ходи, Феодор, войной на Чернигов, не проливай напрасно крови христианской! Не бери тяжкий грех на душу!
Мстислав опять задумался. Как сохранить мир и удержать князей в руках? Возможно ли это? Только великий князь может других князей сажать по городам, и никто не вправе самовольно захватывать себе стол. Что делать? Проявить силу, сейчас для этого самый удобный момент, или смириться? Надо выбрать что-то одно.
– Худой мир лучше доброй брани! – продолжал стоять на своём Григорий. – Не время ноне ратиться меж собой: половцы опять головы подняли. За Сулой орды собрались, только и ждут междоусобицы… Кто половцев прочь погонит, ежели друг против друга воевать будем? Не ходи войной!.. Не губи людей!..
– Спасибо, святой отец, за совет. Я тоже не желаю губить напрасно христиан. Отложим пока поход на Чернигов!.. – тяжко вздохнул Мстислав и при этом подумал: «Люди всё равно сочтут, что я просто не хочу поднимать меч на своего зятя».
Такой ответ, однако, не устроил многих бояр и его братьев-князей.
– Почему отложим, брат? Ольговичи одним градом сыты не будут! – в сердцах бросил Ярополк. – Вспомнишь мои слова!
– Ежели Всеволода не унять сразу, беда придёт ещё большая! – добавил князь Андрей, тоже недовольный миролюбием старшего брата.
Они оказались правы. Летописец писал, что Мстислав до конца своих дней жалел об этом своём малодушии. Ради мира он не стал воевать против Ольговичей и получил ещё большую войну.
Мстиславу в ответ нечего было сказать. Чтобы отвлечься от тяжких дум, он глянул на Илью.
– Твой поступок достоин хорошей награды. Что ты хочешь получить, мужик карачаровский? Злата? Серебра? Проси…
Илья усмехнулся и отрицательно покачал головой:
– Нет! Не за златом и серебром я к тебе ехал. Моя награда в другом. В службе!
– Хочешь в дружину великокняжескую? Добре! Только правило у нас есть неписанное, древнее, его установил ещё Владимир–Креститель Руси. Правило такое: чтоб в киевскую дружину попасть, надо прежде на заставе постоять у Дикого поля, там себя испытать. Постоишь?
– Постою!
Великий князь внимательно оглядел Илью:
– Добре! Послужи! Есть у нас застава одна, самая нужная, самая важная. Воинь называется. Точнее, была: сожгли её половцы. Даже не застава, а целая крепость–гавань, городок. Но не устоял Воинь под ударом... Два дня половцы осаждали его, на третий пал. Половцы тогда по всему Посулью (т.е. по реке Суле) прошли с огнём. Переяславский князь Ярополк с дружиной и переяславскими воями встретили половцев у Полкостеня и разбили. Одни справились, без черниговской и киевской дружины. А Воинь пал. На бойком месте, как кость в горле, стоял: возле Дикого поля и «гречника». Без заставы там никак нельзя. Новую надо строить, да только желающих служить там, под боком у степняков, пока не находится. Ищи людей надёжных, ступайте на пепелище и стройте новую заставу–крепость. Стройте крепко, дабы выстоять… Потом пришлю тебе ещё дружинников. А этого нехристя, – показал Мстислав на Соловья–разбойника, – казнить бы надо. Не то множатся тати на дорогах и чинят разбой!


Глава 9

В ТРАКТИРЕ

Не выполнил Илья повеление великого князя – не смог убить беззащитного человека. Выехал за пределы Детинца в Перевесище, спешился на широкой поляне возле высокого дуба, занёс было над Соловьём–разбойником меч… и вспомнил наставление батюшки: «Не проливай напрасно кровь людскую». Отпустил он Соловья–разбойника на все четыре стороны, но взял с него великую роту (клятву), что не будет он больше лиходеять на большой дороге.
– Отправляйся в свою деревню Девять Дубов и накажи всем… Но коли возьмёшься за старое, тогда пощады не жди! – сказал ему на прощание Илья.
Возвращаться в великокняжеский терем на честной пир Илья не стал. Вспомнил, как, после приглашения Мстислава, бояре и честные гости недовольно переглянулись, и расслышал приглушённый шёпот: «Смердам тут, рядом с нами в Золотой палате, не место». Он даже в город не захотел заезжать.
Вечерело. У пробегавшего мимо посадского мальчонки он узнал, где можно остановиться на постой, поехал по правому берегу речки Лыбедь вдоль земляного вала, миновал ремесленные слободы и оказался возле подножия Лысой горы. Здесь находился самый известный на всю округу трактир Маринки Кайдаловны. Известный, прежде всего, своей хозяйкой: чернобровой, смуглолицей красавицей, которая не одного парня и почтенного мужа присушила к себе, но ещё ни один не добился её признания. Местные бабы из прилегающих к трактиру кузнецкого и кожемякинского концов поговаривали, что-де Маринка – ведьма, путается с нечистым, участвует в шабаше на Лысой горе, потому, дескать, и льнут к ней, как мухи на мёд, все мужики.
Трактир пользовался широкой известностью у всех живущих в киевской веси, но дурной славой у лучших людей города: бояр, воевод, торговых людей и священнослужителей высокого ранга. Они его избегали не только потому, что трактир соседствует с Лысой горой, где некогда располагалось самое большое киевское капище, откуда Владимир – Креститель Руси сбросил в Днепр языческих божков, и где, поговаривают, до сих пор по ночам собираются язычники и совершают кровавые жертвоприношения. А, прежде всего, потому, что там скапливается вся киевская чернь: смерды и оратаи из веси, нищие, бродники, которые за хорошую плату готовы служить кому угодно, хоть половцам, и даже бывают тати с большой дороги.
Илья зашёл и огляделся. За несколькими широкими и длинными, грубо сколоченными столами шумно гулял разношёрстный люд, в воздухе стоял терпкий запах пота, ржаных лепёшек, кваса, хмельного пива, квашеной капусты и другой снеди. Под столами грызлись из-за объедков кошки и собаки.
– Эй, мужик муромский! Почему ты не на пиру у великого князя? – с трудом сквозь шум услышал он громкий голос из глубины горницы. – Али чем не угодил светлому князю Мстиславу?
К нему подошёл тот самый скоморох в длинном кафтане, который незадолго до этого замолвил за него слово на великокняжеском дворе. Он был в той же скоморошьей одежде, но без звериной шкуры, пакли и колокольчиков на рукавах.
– Васька? – вспомнил его имя Илья.
– Он самый! Васька Долгие Полы. Сижу здесь, потому как для княжьего пира рожей не вышел. А ты? Не пригласил тебя на честной пир Мстислав? Ведь заслужил… Аще как заслужил!
– Приглашал… Только кто там смерду рад будет? А подбирать на задворках объедки за боярами не хочу и не буду!
– И правильно! Это по мне! Тогда садись за наш стол, у нас ты будешь вельми почётным гостем. Мы от смердов носы не ворочаем. Потому что сами смерды! – сказал Васька под одобрительный хохот посетителей трактира. – Ты, поди, ещё и голодный?
– Есть такое дело! Последний раз на рассвете вместе с черниговцами трапезничал. Вельми проголодался! – ответил Илья.
– Во как! С княжьего пира – и голодный! Садись к нам, ешь и пей, что душе угодно. Мы хоть и рожей не вышли, зато хлебом–солью всегда угостим.
– Садись, добрый человек, не медли, коли отобедать приглашают! – послышались возгласы со всех сторон.
– Васька! А как он попал к великому князю?
– Други! – громко обратился к народу Василий. – Этот человече сегодня удивил князей и бояр. Это тот, кто привёз к Мстиславу Соловья–разбойника. Это о нём, об Илье из славного Мурома, я только что вам рассказывал.
Эти слова сразу вызвали оживление в трактире.
– Наслышаны о тебе, добрый человек, наслышаны. Весь Киев только и трезвонит, как некий мужик–лапотник половцев у Чернигова разогнал и разбойника на честной пир привёз.
– Ага! Да как Соловей–разбойник своим посвистом князей с боярами распугал. Как повалились они на пол от такого свиста. Ох, и страху натерпелись! Чуть портки не замочили! А может, и замочили-и!
От оглушительного хохота, потрясшего трактир, собаки из-под столов с визгом кинулись на улицу в приоткрытые двери.
– Иди к нам, садись! Повечеряй с нами! – посыпались приглашения от людей со всех сторон.
– Нет уж, други, этого гостя я за свой стол усажу, – прервал весёлый смех Васька. – Мы с ним и у великого князя вместе в палатах бывали, и здесь вместе пировать будем. Только княжеское угощенье у нас по усам текло, в зубах застряло, ничего в рот не попало. Так что тащи, Маринка, нам еду! Да поболе! – крикнул он в глубину горницы, за печку.
Вся скоморошья братия занимала большой стол, заполненный простой, но разнообразной пищей. Рядом с ними, в углу, привязанный цепью к чурбаку медведь хлебал похлёбку из глубокой глиняной чашки.
– Так, значит, голодный ушёл ты, Илья, с княжьего пира?! – покачал головой самый старший из скоморохов, приземистый мужик с чёрной, как смоль, окладистой бородой и озорными, не по возрасту, глазами. – Мы-то хоть резаней за скоморошье там набрали. А тебя ничем князья не наградили. А помнишь, как я баранью ногу чуть ли не из-под боярского носа увёл? А как тебя Васька передразнивал? Он такой, ему только дай повод! – Он рассмеялся и тоже крикнул: – Маринка, чего медлишь? Не видишь, человек с дороги? Поставь перед дорогим гостем попить–покушать.
– Не кричи, Черега, спешу и так! Собираю еду! – послышалось из-за кутка, и вскоре оттуда вышла, точнее, выплыла сама хозяйка заведения. В руках она держала деревянный поднос полный всякой снеди. Но окружающие смотрели на неё и только на неё, ибо несла она, в первую очередь, не поднос, а себя – своё стройное тело. Её гибкий стан извивался в такт шагам, а глаза источали женскую покорность и ласку. Однако постоянные посетители трактира прекрасно знали, что это всё напускное, что по коварству и хитрости она заткнёт за пояс любого. О её недоступности ходили легенды. Оставшись молодой вдовой, которой не было ещё и тридцати вёсен, от трактирщика Кайдалы, погибшего в пьяной драке, Маринка не растерялась и взяла заведение в свои женские руки. Руки оказались крепкими, хозяйственными. И трактир не только сохранился, но и улучшил свои дела.
Хозяйка поставила поднос на стол и, с интересом поглядывая на Илью, стала подавать ему еду: ржаные лепёшки с гречишным мёдом, копчёную рыбу, хлеб с сыром и кувшин с хмельным медовым квасом.
– Есть ли у добра–молодца казна? – так же мило улыбаясь, спросила она. – Али за него вы, скоморохи, заплатите?
– Заплатим всё сполна! – стукнул кулаком по столу в знак твёрдости своих слов Черега. – Мы на скоморошье можем простака обмануть, но в остальное время – никогда. Нам других кормить не впервой. Вон, Ивашка, всегда за нашим столом сидит! Правда, Ивашка?
Он показал на нищего горбуна средних лет, юродивого, известного в городе умом, смелостью и острым языком, не боящегося сказать правду в лицо даже князьям. Ивашка в ответ отозвался:
– Это не вы меня кормите, а я вас! Вы меня пищей скоромной, а я вас – духовной! Кто, как не я, благословит яству вашу?
– Ивашка съест на полушку, а потешит на гривну, – рассмеялся Черега. – Потому и люб нам, скоморохам.
– Он и нам люб! – послышалось с соседних столов. – Хлеб–соль ешь, а правду режь! Его только бояре с князьями не любят: боятся, что правду скажет! А правда – она всегда горькая! Не каждый её «вкушать» желает!
Пока Илья с жадностью поглощал пищу, постояльцы с любопытством поглядывали на него. А как только он, выпив добрую порцию духмяного кваса и вытерев короткую русую бородку, поставил кувшин на стол, к нему обратился Черега:
– Вижу я, парень ты хороший, сильный, смелый! Мне как раз такой нужен. Ох, как нужен! Вон, – показал он на медведя, – косолапый подрастает. Скоро из него не забава честной публике, а грозный зверь вырастет. Жалко его в лес прогонять или на жаркое пускать – он много чего умеет делать: и плясать, и кувыркаться, и … А ну, Мишка, покажи: есть хочешь? – крикнул он медведю.
Косолапый услышал, что его зовут, недовольно оторвался от чашки, заворчал и стал часто кивать головой.
– А сильно хочешь? – продолжал Черега.
Медведь опять кивнул, встал на задние лапы и застучал себя лапами по животу.
– Вон, какой умный медведь, как его в лес прогонять? А придётся! Потому как скоро с ним не совладать. А ты бы смог. И защитник нам нужен, в пути–дороге всякое бывает. Пойдёшь ко мне в скоморохи? Без куска хлеба не останешься. Ручаюсь! Скоморошить научим, плясать, на дуде играть!
– Ты что, Черега, удумал? Дурья твоя башка! «Плясать, на дуде играть». В скоморохи такого парня! Ему самое место в кузне. Только в кузне! – возразил с соседнего стола кузнец Аника, старшина кузнецкого конца, могучий, широкоплечий, известный не только своим мастерством, но и силой. – Куда путь держать будешь, Илья свет батькович? Чем займёшься? Может, к нам, в кузнецы, пойдёшь? Мне как раз добрый помощник нужен, молотобоец. Нет у меня унока (ученик, подмастерье), а нужен! Обучу тебя своему мастерству, будешь железо ковать: и людям польза, и себе не в убыток. Чай, обучиться хорошему ремеслу хочешь? Я ведь не всякого к себе возьму, а тебя бы взял.
– Почему к тебе, Аника? – пихнул под бок здоровенного кузнеца сидящий рядом с ним щупленький мужичок Савва с клинообразной рыжей бородёнкой. – Помощник и мне нужен. Были у меня два сына… Старший погиб на рати от половецкой сабли под Переяславлем, а младший сгинул невесть куда. Ушёл лыко драть на Почайну и пропал. Где сейчас он, не знаю.
– Да, хорошие у тебя сыновья были… – согласился Аника. – Помощники! Где младший Ермилка сейчас? В те дни половцы по Киевской веси шарили, поганцы. На город напасть не решились, а весь – слободы, посады да крестьянские дворы – пожгли, пограбили. Может, на степняков нарвался… У меня, ты же знаешь, в тот злосчастный день тоже дочка пропала. Пошла Завидка на Лыбедь и не вернулась. Где твой Ермилка и моя Завидка? На небе или у куманов?
– Лучше на небе, чем у куманов маяться, – грустно заметил Савва и с надеждой посмотрел на Илью: – Сейчас приходится одному управляться. Тяжело без унока, помочь некому. Есть у меня дочка Златогорка, но что она, девчонка, может? Иди ко мне в чеботари! Обучу хорошему ремеслу. Будем вместе сапоги тачать, лапти плести. В моих лаптях вся киевская весь ходит. Твои-то, чай, уже порвались, заменить бы... Ремесло вельми хорошее, всегда в справных лаптях ходить будешь! Пойдёшь?
– Савва! Ты что, старый лапоть, белены объелся? В чеботари! Такому молодцу надо… – послышался говор ещё одного завсегдатая трактира, но его прервал горбун Ивашка.
– Какие чеботари, други!? – с напускным возмущением воскликнул нищий и вскочил с лавки. – Какие кузнецы и скоморохи? Думаете, у меня на паперти хуже? Не хуже! Но я его не зову, потому как боюсь: сам без подаяния останусь. Когда Илья мимо меня сегодня через Торжище шёл, я ему земно поклонился, но на паперть не позвал. Не-ет! Помнишь ли меня, Илья? – спросил Ивашка
– Как не помнить! Тебе тогда какой-то боярин кулаком грозил!
– Это кто ж тебе, Ивашка, кулаком грозил? – спросил нищего Черега.
– Ратша–жидовин, чтоб ему пусто было. Жаднее его подольское Торжище ещё не видывало. Он через Житницу шёл, его нищая братия обступила, подаяние просит, вымаливает. А Ратша им – кукиш под нос! Накось, дескать, выкуси! Нашли у кого просить! У Ратши? Эта корова только жрать здорова, молока от неё не дождёшься.
– Знаем мы резодавца Ратшу. Он большими резами уже не одну душу сгубил.
– Да у него снега зимой не выпросишь! – послышались выкрики с других столов.
– За это его новгородские купцы чуть не прибили… Сейчас с синяком ходит!
– Во весь глаз! – весело добавил Ивашка. – Может, он под хвост кобыле заглядывал – резаны искал. А может, его хотели пнуть под зад, а он ловко увернулся.
– Увернулся?! – рассмеялись посетители. – Ну и ловкач!
– Ну, так слушайте далее… – продолжил нищий горбун. – Братия рассердились, куксятся. А я им говорю: «Зачем сердитесь? Добрый Ратислав вам от всего сердца… дарит самое дорогое, что у него есть. Весь Подол знает о его великой доброте! Вот коли он и мне кукиш покажет, я ему тоже отдам самое дорогое.
– И что Ратша? Показал тебе кукиш? – спросил нищего Васька.
– А как же! – воскликнул Ивашка. – Как увидел у меня в кулаке резаны, так сразу же мне под нос... А потом говорит: давай резаны.
– Отдал ему?
– Не-ет! Резаны не дал. Резаны – не самое дорогое, что у меня есть. Резаны – тьфу! Я ему предложил свой горб поносить. Большой, покатистый, гладкой, всем горбам горб. – Ивашка с напускной гордостью погладил себя по горбу. – У тебя, говорю, такого нет, вот ты и злишься, возьми мой и носи на здоровье. Сразу добрее станешь! Вместе на паперти будем сидеть и подаяние просить. Самое лучшее место тебе отдам. Там сквозняка нет, и солнышко греет – хорошо! От всего сердца предложил… А он мне кулаком грозить!.. За что? На мой горб многие зарятся!
Громкий смех опять потряс трактир. Даже Маринка за печкой заливалась от смеха.
– А что, думаю, пусть сидит, он нас с братией не объест. Ему, толстопузому, даже с горбом никто и полушки не подаст в пятничный день. А ежели такой добрый молодец, как Илья, сядет на паперти, кто ж на меня с Ратшой внимание обратит? Нет, други! Пусть Илья сам решает, по какой дороге ему в жизни идти, какую стезю выбрать. Он, чай, не глупый…
– Спасибо, люди добрые, за заботу! Примите от меня земной поклон! – Илья поднялся с лавки и поклонился посетителям трактира. – Свою дорогу я уже выбрал. Не буду я ни скоморохом, ни кузнецом, ни чеботарём. Прощенник я! Зарок перед Богом и отцом с матерью дал сирых да убогих защищать, за Русь Святую стоять и от нехристей её оборонять.
– Хорошее дело! – кивнул головой Савва под одобрительные голоса других. – Кто же тебя простил?
И услышали все от Ильи короткий рассказ, как он почти до тридцати годин сиднем сидел на печи, а окрестившись от трёх святых старцев–побирушек, излечился от давней многолетней болезни и встал на ноги.
– Так что не могу я принять иной доли, кроме ратной! Пойду служить к великому князю. Буду стоять на порубежье, на заставе у Дикого поля.
– Добро! – сказал кузнец Аника. – А где стоять будешь? На какой заставе?
– Князь посылает в Воинь строить новую заставу, старую-де половцы сожгли.
– Воинь? – переспросил Савва и покачал головой. – Слышали мы… Гиблое место. На Суле–реке стоит. Сколько раз там возводили заставы, и ни одна не устояла – то половцы нападут, то разбойники, которые на «гречнике» лихобродят. Всем застава мешает. Вот и нападают. Тяжело там будет! «Гречник» усторожить надо!
– А я лёгкой жизни не ищу.
По трактиру прошёл лёгкий одобрительный говор.
– И я не ищу. Меня с собой возьмёшь? – сквозь шум раздался неуверенный возглас.
Илья обернулся и увидел подошедшего к нему высокого, худощавого молодого паренька. Судя по одежде, он не был ни смердом, ни оратаем. Яркий, добротный кафтан ладно сидел на его стройной фигуре, кожаные, а не холщёвые порты были не изношены. И держался он независимо.
– Так возьмёшь меня на заставу? Я тоже ратному делу хочу служить! – повторил парень.
– Кто ты? Зачем тебе на заставу? – спросил Илья.
– Это Гришка Иванов сын, младший сын боярина Войтишича, – ответил за паренька Савва. – Хороший малый, не брезгует сидеть с нами, смердами.
– Я тоже хочу защищать Русь от поганых! У меня с ними особые счёты! – пояснил Гришка и присел рядом с Ильёй.
– Старший брат у него погиб в бою с половцами. Отомстить хочет за брата! Молодец, Гришка! – похвалил его кузнец. – Ежели возьмёшь этого парубка с собой – не пожалеешь. Он желает честно в великокняжескую дружину вступить: сначала отслужить на заставе. А ведь мог бы через отца своего, к которому прислушиваются даже великие князья, и так в дружину попасть. Не захотел… Не буду, говорит, в прислужниках, на побегушках ходить у старшей дружины. Не смотри, что сын боярский и молод ещё… Не смотри, что усы ещё только пробиваются, – будет толк от парня.
– Ничего, придёт времечко, и усы вырастут! Лишь бы меч из руки не выпал, – оглядел парня Илья и хотел ещё что-то добавить, но его прервал Гришка.
– Не выпадет! – зло сказал он и оглядел всех. – Кто не верит, пусть попробует моей силушки.
– Верим! Верим! – ответил за всех Савва. – Не чурается нашего трактира. Его отец сюда и носа не показывает, а сын – чуть не каждый день …
– Что отец! Иван Войтишич – он, как князь. Сюда не каждый тысячник и сотник зайдёт. Знаем мы, конечно, Гришкин интерес к нашему трактиру… – хитро прищурившись, глянул на парня Аника. Тот, в свою очередь, посмотрел на хлопотавшую у печи хозяйку трактира и густо покраснел.
От людей не скроешь, почему сын самого известного и почитаемого в Киеве боярина стал завсегдатаем трактира. Они видели, что причина эта – Маринка Кайдалова, и были, одновременно, уверены, что ходит сюда парень зря. Многие добрые молодцы захаживали к ней, да всё без толку, никому Маринка пока не отдавала своё сердце. Да и молод ещё Гришка, хоть и знатен.
– Ну, коли не выпадет, возьму с собой. Вместе будем против Дикого поля стоять, – решил Илья. Парень ему сразу понравился: рода высокого, а не зазнаётся и, по всему видно, смел.
Эти слова вызвали всеобщее оживление. Посетители со всех сторон потянулись к Илье и Григорию. Каждый старался похлопать их по плечам и выразить единодушие.
– Молодцы! Будете защитниками Руси!
– Заставы богатырские, значит, и вы будете богатырями!
– Братину нам! – перекрывая другие голоса, крикнул Савва, и его поддержали все посетители: – Тащи братину, Маринка. По старому дедовскому обычаю изопьём зелена вина.
Заглушая шум, с высоты второго этажа, где находятся повалуши (спальни) для постояльцев, раздался громкий голос:
– А меня, Илья сын Иванов, возьмёшь с собой?
Люди посмотрели и увидели спускавшегося по лестнице молодого, коренастого, кучерявого с озорными глазами парня.
– Алёша Попович?! Ты ли это?! – изумился Илья. Он поднялся со скамьи и подошёл ближе к Алёше. – Ты же там, в Черниговской слободе, остался.
– Я–бродник! Служу только тому князю, кто моему сердцу мил. С Всеволодом Ольговичем мне не по пути, не буду служить ему! Подумал и решил пойти за тобой в Киев. Видать, одна у нас с тобой дорога.
К Илье подошёл кузнец и толкнул его в бок:
– Кто это? С кем речь ведёшь?
– Этот человек, Аника, мне побратим, он меня от верной смерти спас! – ответил Илья и рассказал о событиях в Чернигове.
– Почему же он с тобой сразу в Киев не поехал? – спросил Савва.
– А его красная дивчина к себе притянула. Ах, какая дивчина! – улыбнулся Илья. – А у меня времени не было – весточку к великому князю нёс. Не мог его ждать.
– Да, хороша дивчина, но не для меня… У неё, оказывается, жених есть, – грустно заметил Алёша.
– Ну, красные дивчины не только в Чернигове, они и в Киеве есть, сидят у окошка и ждут сватов! – засмеялся кузнец. – Такие красные: очей не оторвёшь! Вон наша хозяйка, – покосился он на Маринку, – хоть и вдовая, а как завидна! На такую всякий позарится!
– Всякий позарится, но не каждому достанется! – неожиданно соскочил со скамьи Гришка и гневно посмотрел в сторону Аники. Лицо у боярского сына потемнело, кулаки сжались. Кузнец глянул на парня и только усмехнулся: что, мол, с мальца возьмёшь? Но шутить больше не стал.
– Так возьмёшь меня с собой али нет? – переспросил Алёша Попович и по–братски обнял Илью.
– А я не воевода, воями (воин) не командую. Но всех, кто желает на заставе служить, возьму с собой. А тебя, Алёша, в первую очередь, – сказал Илья, удивляясь выпавшей ему удачи. Он думал о том, что неплохо бы найти себе товарища в дальнюю дорогу – вместе веселее. А тут сразу двое! Хорошо!
К Илье подошла Маринка с большой деревянной чашей вина.
– Прими, добрый молодец, братину! – подала она чашу и поклонилась. – Это вам, ратникам, от нас всех.
Илья глубоко вздохнул и хотел приложиться к чаше, но его остановил Аника.
– Погодь! Не по-дедовски это! Вы на заставе в обнимку со смертью будете стоять… Побрататься вам надо меж собой.
Он подаёт нож Илье. Тот делает надрез на запястье и несколько капель крови роняет в вино. Потом его примеру следуют Алёша и Гриша. Илья первым принял братину. Изрядно отпив, передал вино Алёше Поповичу. Тот с серьёзным видом принял братину, оглядел окруживших его людей, с удовольствием потянул носом густой медово–хмельной дух, тоже отпил, вытер усы и передал её Гришке. Боярский сын пил долго и, видно было, через силу, а потом отстранился и перевёл дыхание.
– Осталось ещё? – спросил Аника, и Гришка согласно кивнул головой.
– Ну, коли нет среди нас больше молодцев на заставе стоять, допивайте сами, – сказал Савва.
– Как это нет!? – вдруг, растолкав народ, вперёд вышел скоморох Васька. – А я? Чем я не добрый молодец?
– Ты? – удивлённо уставился на него Черега. – Куда ты лезешь? Ты же, кроме как плясать и потешить публику, ничего не умеешь! Ты и мечом не умеешь биться.
– Да, мечом махать я пока не мастак, – согласился Васька. – Научусь! Невелика наука! Зато из лука стреляю и копьё бросаю справно! Не каждый так сумеет. Нет мне равных на охоте.
– Что правда, то правда. Нет равных! – уныло подтвердил Черега. – Охотник ты справный, птицу стрелой на лету бьёшь и сулицей (метательное копьё) можешь куницу с дерева сбить! И скоморох хороший. Только как мы без тебя-то? Кто вместо тебя скоморошить будет? Может, шуткуешь, просто к слову сказал?
– Нет, Черега, не шучу! Отшутился уже. Спасибо тебе, что на ноги меня, сироту, поставил, что не дал с голоду умереть, что отца с матерью заменил. За всё спасибо! – Васька низко поклонился ему в ноги и жалостливо промолвил: – Отпусти меня на ратную службу. Как отца родного прошу! Тоже буду землю от поганых защищать!
– Без тебя нам худо будет. Правда, братья–скоморохи? – обратился Черега к своим сотоварищам.
– Худо без Васьки! – дружно отозвались они. – Он самый весёлый из нас. И плясать может, и на дуде играть. А веселит как!.. Худо без него!
Однако среди других посетителей трактира Черега поддержки не встретил. Наоборот, послышались одобряющие голоса:
– Молодец парень! Хоть и скоморох, а сразу видно – удалой!
– Веселить народ всегда найдётся кому. На богатырской заставе стоять надо, Русь оберегать!
Черега на эти слова ничего не сказал, только грустно вздохнул.
– Ну, коли решил в ратники пойти, держи братину! – громко сказал Аника.
Васька Долгие Полы принял братину из рук Гришки боярского сына, сделал надрез на руке, смешал свою кровь с остатками вина и под молчаливое одобрение людей одолел её.
– Теперь вы побратимы меж собой! – заявил Савва. – Никому не давайте себя в обиду, друг за друга стойте горой, не уступайте врагу.
– А мы и не уступим! Так я говорю? – посмотрел Илья на Алёшу, Григория и Василия.
– Не уступим! – почти хором ответили они под весёлые крики трактира.
– А меня на заставу возьмёте? – раздался робкий женский голос у дверей. Все обернулись и увидели у порога девушку в цветастом сарафане, душегрее с вышивкой по рукавам и полу, белом платке, из-под которого выбивалась прядь огненно-рыжих, как спелая пшеница, волос и толстая коса. За «пшеничный» цвет волос девушку прозвали Златогоркой. Она, скрестив руки на груди и гордо подняв свой веснушчатый нос, смотрела на Илью и ждала ответа. Но Илья не знал, что сказать. Он растерялся и молча оглядывался на побратимов.
– Алёнушка! Златогорка! Ты как здесь оказалась? – воскликнул Савва–чеботарь и выскочил из-за стола.
– За тобой, тату, пришла, – ответила она. – Да вот услышала про богатырскую заставу. Я тоже хочу половцам отомстить за братьев. А как отомстишь, ежели весь день–деньской то лыко деру, то лапти плету? Так возьмёте на заставу?
Савва–чеботарь аж застыл на месте от неожиданности:
– Ты что, дочка! Какая застава? С ума сошла?
– Да Саввишна шутит просто, – рассмеялся кузнец Аника. – А ты, старый лапоть, испужался!
– А вот и не шучу! – сердито перебила кузнеца девушка. – Сказала, пойду на заставу, значит, пойду! А будешь удерживать меня, батюшка, убегу… Лучше добром отпусти!
Савва после этих слов только растерянно развёл руками и тяжело опустился на лавку:
– Поступай, как знаешь! Только возьмёт ли тебя Илья с собой? Там, на заставе, сражаться надо, а ты и меча в руках не держала…
– Меча не держала, батюшка, зато лук и стрелы всегда со мной, когда на болота за лыком хожу. И без добычи не возвращаюсь…
– Твоя правда, доченька! – уныло заметил Савва. – Не помню случая, чтоб без добычи пришла.
– Может, тебе, Саввишна, понравился кто-то из побратимов? Вот ты на заставу и захотела… – воскликнул Черега и осёкся, встретившись с пылающим взором Алёны.
– Может, и понравился… – ответила она и украдкой посмотрела на Илью. – Но дело не в этом… Не лежит моя душа к лаптям, коли Ермилка у половцев. Кочедыга из рук валится! Всё думаю, как выручить братца? Сколько раз порывалась уйти в Дикое поле на поиски… Так возьмёшь ли меня, Илья сын Иванов? А не возьмёшь, так одна в степь уйду брата искать!
Илья растерянно пожал плечами:
– А что я? Чай, не боярин! Я-то возьму… коли побратимы не против!
– А почему мы будем против? – вопросил Алёша и его поддержали остальные. – Станешь нам сестрой названной. В обиду не дадим… Лишней не будешь! Где меч не возьмёт и копьё не достанет, там стрела поспеет.
– Ну, вот и порешили! – воскликнул Аника и усмехнулся. – Ежели мы ещё немного тут посидим, то у Ильи целое войско наберётся!
– И наберётся! – поднялся с лавки нищий Ивашка и, кривляясь, запел: – А я парень лихой! А я парень удалой! Я быка повалю, да одной рукой! – Он подсел к Илье. – Я тоже половцев не люблю! Ой, как не люблю! Возьмёшь меня на заставу?
– А что ты-то там делать будешь? – удивлённо уставился на него Аника. – На паперти стоять? Там паперти пока нету!
– Правда, нету? Жаль! Тогда я фигу Калин–хану покажу. Под самый нос суну! Ох, кулак зудит по половецкой башке! Пусть фигу выкусит, а на Русь не ходит!
– Хорошее дело! – рассмеялся Аника. – Только рано собрался… Пусть сначала побратимы изловят Калин–хана, тогда и покажешь.
Глядя на него, постояльцы трактира тоже рассмеялись.
– Хорошо, подожду… – серьёзно ответил Ивашка и вдруг не выдержал, захохотал: – Но потом Калин–хан окаянный свой нос от моей фиги не отворотит! Не-е-ет!
Аника поднял чашу с вином:
– А сейчас давайте, други, выпьем за богатырскую заставу Воинь! Пусть она стоит на защите Руси века! И да издохнутся половцы у её стен!
Его дружно поддержали все посетители трактира. Все, кроме Алёны Саввишны. Она скромно стояла в дверях и во все глаза смотрела на Илью Муромца. Это не осталось без внимания Маринки Кайдаловны.
– Ты, Илья свет батькович, береги Златогорку. Хорошая она у нас! Но поберегись против шерсти её гладить… Она спуску никому не даст. Даже богатырю!
– Хорошо! – рассмеялся Илья. – Буду гладить только по шерсти!
На следующий день четверо побратимов и Златогорка встретились с Иваном Войтишичем. Главный киевский воевода велел тиунам снарядить их в дорогу всем необходимым: дать еды на седмицу, вооружить мечами, булавами, копьями, луками со стрелами, а у кого не было коня – выдать. Да не простых коней, а самых лучших, боевых. И напутствовал в дорогу:
– Сожгли половцы Воинь! Не убереглись богатыри… Все, как один, полегли. Нет теперь крепости на границе с Диким полем, и грабят ноне наших купцов на Днепре: караулят на порогах, не дают пройти. Нет теперь «гречнику» защиты. Что делать? Боятся купцы по Днепру плыть. А нет защиты торговому пути, и ослабела торговля с Царьградом. На вас теперь вся надежда. Не подведёте?
– Не подведём, батюшка–воевода, не посрамим себя! – ответил за всех Илья. – Говори, что делать?
– Ступайте берегом Днепра в степи Цыцарские, в устье реки Сулы и ставьте на месте сожжённой крепости новую. Ставьте такую, чтоб неприступной была, чтоб осаду выдержала. Переяславский князь смердов в помощь даст. Сколько надо, столько и даст! Будете и переяславское порубежье от Дикого поля охранять, и «гречник» не дадите грабить. Ваша главная забота – сигнал дымом дать всем городам и весям, дабы половецкая орда не застала нас врасплох, и смотреть за Днепром, чтобы торговые суда лихие люди не грабили. Служите… Отныне вы великокняжеские дружинники. Великий князь заплатит за службу сполна.
– Послужим! – ответил за всех Алёша Попович.
– А ты, сыну, слушайся старших, – обратился Войтишич к Григорию. – Коли выбрал себе такую долю – терпи, не опозорь моих седин, свой род.
– Хорошо, батюшка! Не опозорю. Буду стоять с побратимами насмерть.


Глава 10

НА ГРАНИЦЕ С ДИКИМ ПОЛЕМ

Хорошо в степи весной, привольно. Растительность ещё не выгорела под жгучим солнцем, как в середине лета, и перед тобой расстилается, куда ни кинь взгляд, пёстрый ковёр из разнотравья и цветов. Во все стороны – открытый простор. Вот вдали показалось стадо диких тарпанов – устремились на водопой, в небе кружится коршун – высматривает в траве добычу. Кажется, никого вокруг, а прислушаешься – со всех сторон доносятся разные звуки. В траве можно услышать робкое пиликание полевого сверчка, прячущегося в земляных щелях, и звонкое стрекотание кузнечика, смело поднимающегося по зелёному стеблю к солнцу. Вот жаворонок затянул песню, ему подпевает дрофа или куропатка. На пригорке суслик замер, осматривается и посвистывает – переговаривается с собратьями. Внезапно птицы устремляются ввысь, суслики прячутся по норам, умолкают сверчки и кузнечики. Наступает тишина, как будто здесь и нет никого.
Растревожив степных обитателей, мимо проехали три всадника из сторожевой заставы Воинь. Эта небольшая крепость–гавань вместе с другими на границе с Диким полем выросла здесь, в устье реки Сулы, для защиты южных и юго-восточных рубежей Руси и торгового речного пути с Византией от набегов кочевников ещё во времена Владимира Святославича Красное Солнышко. В лето 6496 года (988 от Р.Х.) летописец писал: «И рече Володимер: «Се не добре есть мало городов около Кыева. И нача ставити городы по Десне и по Устрьи, по Трубешеви и по Суле, и по Стугне».
Воинь оберегал участок порубежья между рекой Сулой и почти до её притока речки Удая. Здесь, вдоль левого берега Днепра тянулся с Дикого поля до Трубежа широкий степной коридор – самое опасное место границы, которое чаще других использовалось степными ордами кочевников для набегов на Русь. Поэтому за более чем вековой период существования Воинь не раз постигала беда – полное уничтожение. И, тем не менее, необходимость этой заставы была такой большой, что на месте погрома и пепелища она возникала вновь и вновь.
За десятилетия борьбы с кочевыми ордами южнее Киева, в низовье Днепра, были созданы четыре оборонительных линии. Три из них протянулись вдоль левых притоков Днепра. Главным форпостом обороны здесь было Переяславское княжество, в пределах которого были построены десятки сторожевых крепостей–городков (археологи обнаружили остатки от 79 крепостей), значительная часть из них (42) находилась по берегам реки Сулы. На заставах и крепостях несли службу дружинники, в городках жили дружественные русичам торки, ковуи, берендеи, чёрные клобуки и другие степные племена, которые от кочевой жизни перешли к оседлой и помогали защищать Русь от половцев.
Самой важной в Посульской оборонительной линии была крепость–гавань Воинь из-за своего удачного месторасположения и защиты речного пути «из варяг в греки». Далее от Воиня вдоль Сулы находились заставы – Палянивщина, Желни, Кизивер, Лящовка, Великая Буромка, Чутовка, Тарасовка, Лукомль, Синеч, Горошин, Снепород, Песочен, Лубны, Кснятин, Вьяхонь, Попаш. Большинство из них, включая Воинь, по своим размерам не уступали иным городкам. Располагаясь возле бродов и удобных переходов, находясь вдоль правого берега Сулы от десяти до двадцати вёрст друг от друга, они охватывали полукольцом Переяславское княжество с южной и юго-восточной сторон и охраняли Русь от внезапного нападения.
Посульские самые дальние богатырские заставы–крепости первыми принимали на себя удар кочевников. За ними находилась цепь застав по реке Трубеж, в центре которых стоял город Переяславль. Если кочевники прорывались и через эту линию обороны, их встречали крепости перед Черниговом по рекам Остру и Десне. Далее крепости находились под Киевом на Витичевом броду и в долине реки Стугны. У всех застав–крепостей стояла одна задача – не допустить врага к Киеву. Между заставами, на курганах и горах, дежурили дозорные, они часто выезжали вглубь степи, чтобы вовремя заметить надвигающуюся опасность.
Лица всадников суровы. Они не замечают здешних красот, внимательно вглядываются в сторону Дикого поля. Оттуда купцы на днях доставили тревожные вести, что-де в степи опять собираются половецкие силы. Для набега на Русь? Вполне может быть! Во всяком случае, всегда надо быть наготове! В любое время могут показаться половецкие разъезды, за которыми обычно следуют основные ордынские полчища. Быстрые, как ветер, половцы не оставляют времени для раздумий. Надо вовремя успеть пустить дым – зажечь сигнальные костры на курганах, чтобы предупредить города и веси Переяславского княжества о грозящей опасности. А они в свою очередь предупредят дымом остальные города Руси.
Всадники ехали неторопливо вдоль холмистой гряды правобережья Сулы, потом через брод перебрались на левый берег и углубились в степь. Они молча оглядывали расстилавшуюся перед ними равнину, перехваченную вдали цепью курганов, которые на горизонте сливались в небольшую возвышенность. В шеломах и бронях, в руках копья с прапорами (маленький яркий флажок под наконечником), позади к седлам приторочены круглые щиты, выкрашенные в красный цвет, луки с колчанами калёных и лёгких стрел, ножны с мечами, боевые топоры с длинной ручкой и булавы, они в любой момент готовы к битве. Гривы у коней аккуратно стрижены, чтобы не мешали целиться из лука, только пучок волос оставлен, чтобы было за что ухватиться при посадке. Не скоро такого богатыря одолеешь.
Всадники миновали проторенную дорогу, ведущую до самой Тмутаракани, а затем ископоть, уже заросшую травой, – следы тысяч копыт, которые два года назад оставили кони половецкой орды хана Атрака, удачно использовавшего очередную княжескую рознь для набега на Русь. Это было первое серьёзное испытание заставы на прочность. Воинь тогда выдержал удар, устоял, оттянул на себя значительные силы ордынцев и вовремя предупредил другие заставы порубежья и Переяславль о набеге.
Местами в траве попадались обглоданные зверьём, отбелённые ветром и солнцем кости павших коней и кости человеческие – зловещее напоминание о половецком нашествии. Во время набега ни один город не сумели взять степняки, лишь веси пожгли–пограбили. Потом стало известно, что не убереглись многие оратаи и смерды от набега, не успели укрыться за крепостными стенами застав–крепостей или городков и попали в полон. И гнали русских людей, стянутых арканами, на невольничьи рынки Судака и Херсонеса, и клубилась зловещая пыль по дорогам в сторону Дона.
Редкий год проходил, чтобы конные половецкие орды, порой многотысячные, не ходили за добычей на Русь. То была не война, то был хорошо организованный грабёж пограничных со степью земель. Крупные вторжения чередовались с мелкими набегами. По проторенным дорогам и долинам степняки изгоном (быстрым набегом) неожиданно набрасывались на города и веси, грабили и так же быстро уходили в родные степи. И только заставы мешали им безнаказанно ходить на Русь.
Всадники подъехали к Сорочинской горе – самому высокому в округе кургану. На вершине горы стоит каменная баба высотой в человеческий рост, с проваленным носом и поджатыми под животом руками. Сколько она здесь стоит, никто не знает. Старики говорят, что в незапамятные времена степью безраздельно владели скифы, которые, дескать, и поставили этих каменных идолов на курганах то ли охранять чью-то древнюю могилу, то ли для простого указания пути.
У подножия кургана всадники спешились, дали коням роздых, а сами поднялись на вершину. Это были дозорные из заставы Илья Муромец, Алёша Попович и Добрыня Никитич. Они решили тоже отдохнуть и перекусить захваченной на заставе снедью.
Добрыня Никитич оказался на заставе не случайно. После встречи с Ильёй он недолго оставался в Рязани – потянула его служба ратная, потянула так, что он дни считал до отъезда. Сразу же после свадьбы он приехал в Киев. Там у киевского боярина Ивана Войтишича узнал, куда отправился Илья Муромец с побратимами, и прибыл в Воинь. А через некоторое время к нему приехала и его ненаглядная жена Наталья Никулишна.
Однако отдохнуть воинцам не удалось. Осматривая с возвышенности расстилавшуюся перед ними степь, они заметили вдалеке поднимающийся дым от сигнального костра.
– Со Змиевых валов это! – определил Алёша Попович. – Дозорные знак подают дымом. Поганых увидели? Давеча купцы уверяли, что-де Калин–хан в Дикой степи собирает силы несметные. Опять на Русь пойдёт?
Илья не ответил, продолжал пристально вглядываться в сторону Змиевых валов.
– Надо бы голосники послушать! Может, чего и услышим! – предложил Добрыня.
– Послушаем! – Илья опустился на землю и приложил ухо к земле рядом с каменным истуканом. Там был зарыт верх дном большой, в рост человека, глиняный кувшин. Зарыт таким образом, чтобы его дно сравнялось с поверхностью земли. Если приложить ухо к дну кувшина, то можно услышать звуки далеко идущего войска. Глаза не увидят за горизонтом, а голосники выдадут топот копыт. И он услышал едва различимый монотонный глухой гул.
– Точно! – встревожился Илья. – К нам опять орда пожаловала. Разводи огонь – пускай дым, надо предупредить заставы о степняках. Пусть тоже разводят костры, а там, глядишь, Киев и Переяславль к набегу изготовятся и вышлют навстречу дружины.
Алёша с Добрыней кинулись к огромной куче валежника, заботливо укрытой шкурами так, чтобы снизу продувалась ветром, а сверху не мочило дождём, достали кремень, огниво и хотели поджечь сухие ветки. Вдруг рядом с ними в землю воткнулась одна за другой пара стрел, третья ударила Алёше в спину, но только уколола – кольчуга спасла его, четвёртая и пятая попали Добрыне в шелом. Они оглянулись и увидели, что с другого края кургана на них несутся пятеро половцев, размахивая кривыми саблями. В низких шлемах, чернённых смолой, чтоб не блестели на солнце, в коричневых кафтанах, они появились неожиданно. Алёша с Добрыней вынули мечи из ножен и кинулись им навстречу. Завязалась ожесточённая битва. Воинцы не дал себя окружить и длинными мечами быстро уложили четверых степняков. Пятый же, оставшись один, предпочёл спастись бегством. Он увернулся от удара и кубарем бросился по крутому склону кургана вниз. Вскоре он уже мчался на лошади вглубь степи.
Его не стали преследовать – не было времени. Алёша разжёг огонь, вытащил из специальной ямы слегка присыпанные землёй влажные листья и бросил их в разгоравшийся костёр. Вскоре густой столб дыма уже поднимался вверх.
Илья всё ещё полулежал на земле и прислушивался к колоснику.
– Орда огибает Змиевы валы и скоро будет здесь, – сказал он, поднимаясь с земли. Неожиданно он увидел неподалёку четверых поверженных половцев. – Эти откуда здесь взялись?
– Сторожи из половецкого разъезда. Видно, нас поджидали, незаметно подкрались! – ответил Добрыня. – Хотели помешать нам дым пустить, сабельками махали… Ну и мы махнули, «угостили» их на славу…
– А тому не досталось?.. – кивнул Илья в сторону уцелевшего половца, который быстро удалялся на лошади.
– Не успели «угостить» – зайцем сиганул.
– Поспешим, братья, на заставу. Большая орда к нам идёт, – сказал Илья. – Змиевы валы их задержат. За это время надо успеть подготовиться…
– Да, надо основательно подготовиться к встрече «гостей дорогих», – заметил Алёша Попович.
Воинцы собрались было в обратную дорогу, но заметили вдалеке несущегося к ним всадника. Вот блеснул на солнце обычный для русичей шишак на шеломе и прапор на копье. Это оказался дозорный с Палянивщинской заставы – ближайшей к Воиню – с тревожной вестью. Запыхавшийся от быстрой езды всадник поведал им, что из степи идёт большая орда половцев, более пяти тысяч сабель. Сейчас она огибает Змиевы валы, но скоро уже будет здесь.
Илья вспомнил, когда впервые увидел эти огромные искусственные земляные укрепления, огромными дугами отгораживающие Переяславское княжество от Дикого поля. На севере они доходили до берега Трубежа, на юге упирались в берег Днепра. Змиевы валы, пролегавшие по берегам Сулы, левобережной долине Днепра, по нижнему и среднему течению Роси, практически совпадали с границей леса и степи. Кочевые орды неизбежно останавливались перед Змиевыми валами. Их с ходу не возьмёшь! В сочетании с руслами рек, болот и оврагов они образовывали сложную систему лабиринтов, способную в какой-то степени устранить внезапность нападения и быстрый отход в степь.
Издали Змиевы валы похожи на обыкновенные холмы, однако подъехав ближе, можно по достоинству оценить такую защиту. Конному воину не одолеть крутые бока высокой насыпи, ежегодно подсыпаемые переяславскими смердами, благодаря чему сохраняются постоянными и высота, и крутизна. С внешней стороны склоны валов укреплены горизонтальными рядами брёвен, покоящихся глубоко в земле на крестообразных опорах, с внутренней – дополнительную прочность придавали врытые в склоны бревенчатые клети. Хочешь перейти через вал, спешивайся и карабкайся по крутому склону наверх, а коня оставляй внизу. Так и останавливались перед этими старинными земляными укреплениями кочевники. Поэтому они вынуждены были огибать Змиевы валы. А на это требуется время, которое хватало, чтобы изготовиться к набегу.
– Ковуи бают, что это Калин–хан, Атрак проклятый, с братом своим Сырчаном к нам опять пожаловали! – известил их гонец. – Знают, что князьям пока не до него, что власть в Киеве опять меняется, вот и приходят пограбить. Лютые ханы, змеёныши, как и отец их Шарукан. Много кровушки они на Руси пролили.
– Пока волки грызутся из-за добычи, шакал всегда урвёт свой кусок мяса, – усмехнулся Алёша Попович. – А ежели мяса не достанется, то и потроха сгодятся.
– Да, нет с нами Мстислава Великого. Достойный был сын Мономаха. Говорят, из Литвы возвращался, да умер по дороге (15 апреля 1132г.), – добавил Добрыня.
– Кто сядет на великокняжеский стол? Какими слухами земля полнится? – спросил гонца Илья.
– Я недавно был в Переяславле и слышал, что наш князь Ярополк займёт место старшего брата на великокняжеском столе. Его сами киевляне призвали к себе, как когда-то Мономаха. Я знаю Ярополка, в 6628 году (1120 г. от РХ) ходил с ним в половецкие степи. Почти месяц пробыли в Степи – искали половцев, но никого не встретили. Потом узнали, что Атрак увёл свою орду в земли царя Давида (Грузия), а хан Татар испросил разрешения у венгров поселиться в их землях. Так боялись выходов в Степь Мономаха!.. Ноне не боятся! Жалко Ярополка отпускать…
– А кто на место Ярополка придёт? С кем будем против половцев стоять?
– Пока не знаю! Но переяславцы говорят, что за их город уже началась грызря. Князья меняются один за другим. Ярополк уступил Переяславль сыну Мстислава Всеволоду, но его через несколько часов выгнал из города князь суздальский Юрий (в святом крещении Георгий), младший сын Мономаха. Из Залесья дотянулся сюда, недаром его Долгие Руки прозвали.
– Так у нас править будет Юрий Долгие Руки?
– Нет, он уехал обратно к себе, в Суздаль. На его место пришёл другой сын Мстислава, Изяслав, потом его сменил Вячеслав, сын Мономаха. Но, говорят, не нравится Вячеславу Переяславль – под боком, дескать, у Дикого поля находится, неспокойно здесь, желает отправиться обратно в Туров. А в Переяславль придёт князь Андрей, из рода Мономаховичей. Он на Волыне княжит.
– Везёт переяславцам – за год с небольшим столько князей увидели!.. – зло усмехнулся Алёша Попович.
– Да уж, везёт, – тоже усмехнулся гонец. – Переяславцы только успевают встречать и провожать новых князей. Ольговичи опять объявили войну Ярополку. Нет на Руси мира между князьями. Грызутся за лучшие столы… А в это время половцы изгоном к нам идут. Кто их первыми встретит? Заставы богатырские. Скорее бы князь Андрей в Переяславль пришёл. Это достойный сын Мономаха. С ним будем стоять против степняков. Прижмём ли хвост Калин–хану?
– Прижмём, дай срок! Мы ведь с ордой Калин–хана уже знакомы, – сказал Алёша Попович. – Под Черниговом однажды били его правую руку, Неврюя. Так били, что под утро половцев и след простыл!
– Слышал об этом! Вы там были? – удивлённо спросил гонец.
– Были! – ответил Илья и поторопил гонца: – Не время сейчас вспоминать… Ежели отдохнул, скачи в Воинь, на свою, в Палянивщину, не поспеешь – половцы уже близко! Скажи на заставе, пусть готовятся к осаде!
– А вы куда? Разве не в Воинь? – удивился гонец.
– И мы туда поедем, но пока у нас одно дело осталось.
Алёша с Добрыней вопросительно посмотрели на Илью:
– Какое дело?
– Зброду предупредить надо! Не знает он, поди, о набеге!
– И правда! Кабы не угодил горшечник к куманам. Поспешим!..
Когда дозорные с первыми лучами солнца отъехали от крепости, они обогнали телегу горшечника с высокими бортами.
– Да не застанет тебя солнышко в постели, Зброда. Куда путь держишь? – спросил его Алёша Попович.
– Как куда? – посмотрел горшечник на обгонявших его всадников. – У меня только две дороги: с пустой телегой – за глиной, с полной – на переяславский торг. Сейчас вот пустой еду, за глиной путь держу в дубраву. Вельми хорошую глину там нашёл. Ах, какая хорошая! Чудесные кувшины да горшки из неё получатся.
– Это ты мастер! – похвалил его Илья. – И красивые кувшины, и крепкие!
– Из твоих горшков весь Воинь кашу хлебает! – добавил Добрыня.
– А про третью дорогу забыл? – хитро прищурился Алёша и усмехнулся.
– Про третью? О чём ты баешь? – недовольно бросил Зброда. Он знал неугомонного балагура Алёшу и готовился к подвоху.
– По которой сваты ездят! Твоя Елена долго в девках не засидится. Этой дорогой к тебе частенько гости захаживают. Прослышали о красоте девичей…
– Да уж, – подтвердил Зброда, – частенько! Семнадцатое лето девчонке, а характером – что тарпан необъезженный. Сколько уже женихов отвадила, негодница. Этот, говорит, не тот, а тот – не этот. Все не по ней! Намедни из Зареченской слободы, что возле заставы на левом берегу Стугны притулилась, сваты с женихом были, так ей борода у жениха не понравилась: жидка, дескать. Ох, и девка!
– Правильно делает! – засмеялся Алёша. – С жидкой бородой не годится для Елены – ухватиться не за что, коли рассердится на мужа. Вот у меня борода густа!
– Борода густа, да голова пуста, ветер там гуляет. Вот выдам дочь за другого – будешь знать! – сердито буркнул Зброда на развилке дорог и свернул в лес.
Елена, старшая дочь горшечника, первая красавица посада, давно отдала своё сердце Алёше Поповичу. И об этом Зброда догадывался. Но он, одновременно, видел, что Алёшка относится к дочери, как к ещё несмышлёной девчонке и что дальше шуток о женитьбе и сватах дело не доходит.
Дозорные повернули коней к дубраве, которая широкой полосой росла вдоль берега Сулы. Вскоре лесная дорога вывела их к реке, а там они увидели на берегу тяжелогружёную телегу, которую пегая лошадёнка еле-еле волокла в гору. Позади шёл Зброда и толкал телегу. По тревожным лицам дружинников горшечник сразу понял: случилась беда.
– Выпрягай лошадь и рысью скачи на заставу! – с ходу крикнул ему Алёша.
– Быстрее поворачивайся, Зброда! – добавил Добрыня. – Шевелись! Половцы на подходе!
– Как выпрягай?! – вдруг заупрямился горшечник. – А телега? Не брошу! Так успею, мне бы только в гору подняться!
– Со смертью играть вздумал? Смотри, не проиграй… Половцы, сам знаешь, как вихрь, налетят. И оглянуться не успеешь, а они уже тут. Куда ты с полной-то телегой…
Зброда некоторое время с жалостью смотрел на гружёную телегу, на серьёзные, озабоченные лица дружинников, а потом стал быстро распрягать лошадь.
– Всю зиму горшки, плошки готовил, продавал и, наконец, телегу купил. Новая, жалко оставлять… – бубнил он.
– Другую купишь. Была бы голова цела. Быстрее! – поторопил его Алёша – Надо ещё успеть детей с горшечихой на заставу увести. Где они? Где Елена? Где старшие сыновья твои, Збродовичи?
– Сыновья в Переяславль уехали на торжище, а Елена должна за ивняком на Старицу идти, корзины плести надо! – Зброда вдруг остановился, обречённо глянул на дозорных и упавшим голосом простонал: – Еленушка! Доченька! Предупредить её успею ли?
– Не знаем! Торопись! – в один голос прикрикнули на него Илья с Алёшей.
Зброда быстро выхватил нож, вмиг освободил лошадь от упряжи и галопом помчался в посад, который находился рядышком с заставой на берегу Сулы.
Вслед за ним направились и дружинники. Выехав из дубравы на открытое место, они вдруг увидели, что мчавшегося по дороге горшечника, незаметно для него, берут в кольцо более десятка половцев. Вероятно, это был разъезд – передовой отряд степняков, который, как обычно, следует впереди основных сил орды.
Увлечённый скачкой, Зброда слишком поздно заметил опасность. А когда заметил, понял, что из кольца ему на своей уставшей лошади не вырваться. Он вытащил топор из-за пояса и обречённо направил лошадь на ближайшего половецкого всадника, готовясь дорого отдать свою жизнь.
– Саклаб! Урус шайтан! – крикнул в свою очередь степняк, выставил вперёд копьё, на конце которого трепетался на ветру пучок конских волос, и с гиканьем бросился ему навстречу. Внезапно он как бы споткнулся и, пронзённый стрелой, упал с лошади. Следующие за ним половцы удивлённо обернулись и увидели мчащихся на них троих дружинников.
Воинцы с ходу сбили копьями несколько ближайших половцев и, вынув мечи, кинулись на других. Завязалась сеча. Короткая и быстрая, на одном дыхании. Последний оставшийся в живых половец, не выдержав натиска, бросился прочь и налетел прямо на Зброду. Тот топором рассёк ему голову и удивлённо посмотрел на поверженных врагов.
– Зброда! Пересядь на половецкого коня, твоя-то лошадка под телегой вся выдохлась. Не успеешь на ней! Скачи скорее в посад, не теряй время! – крикнул горшечнику Илья. – Спасай ребятишек своих!
– И про Елену не забудь! – напомнил Алёша.
Дружинники проводили взглядом удалявшегося Зброду, за которым на поводу скакала его пегая лошадь, и поднялись на ближайший пригорок. С высоты они заметили вдалеке тёмную шевелящуюся массу, быстро увеличивающуюся в размерах и постепенно заполняющую собой всю степь. На Русь опять шла половецкая многотысячная орда. Надо было спешить на заставу, где за крепкими дубовыми стенами они меньшим числом могут противостоять многочисленному врагу.
– Не успеть ему Елену предупредить! Надо поторопиться… – крикнул Алёша Попович. И всадники галопом поскакали на заставу.
Дозорные знали, что в Воине со сторожевой башни тоже пустили дым, что благодаря сигнальным кострам застав–крепостей все городки, в первую очередь Переяславской земли, уже оповещены и спешно готовятся к набегу. Оратаи из деревень, смерды из посадов и слобод, прихватив детей, жён и скот спешно бегут под защиту крепостных стен. А кто не успел, хоронятся по оврагам в лесах, дубравах. Там на такой случай устроены землянки-схоронки, не заметные снаружи, но вместительные внутри. Три-четыре, а то и больше людей могут всегда укрыться там и переждать набег.
Если нет поблизости такой землянки, надо бежать до заставы. Промедление смерти подобно! Если кого-то степняки застанут врасплох, их ждёт либо смерть, либо рабство. С замешкавшихся старика и старухи слетят головы с плеч, а любого другого, включая детей, потащат на волосяном аркане на челядинный рынок куда-нибудь в Таврику и продадут византийцам или жидовинам за серебряные или золотые монеты. За ремесленника или красную девицу там дают 12 золотых, за сильного, крепкого мужчину — семь, за ребёнка — один золотой.
Возле самой заставы Алёша Попович вдруг резко остановил коня:
– Вы ступайте, братья, а я к берегу Днепра, на Старицу. Елену предупредить надо. Не знает, девчонка…
– Не успеешь! – забеспокоился Илья. – Половцы уже на подходе!
– Жалко девчонку! Пропадёт!.. – крикнул Алёша и помчался в сторону реки, куда ушла девушка за лозой.





Глава 11

БОГАТЫРСКАЯ ЗАСТАВА

Словно разлившаяся в половодье река нахлынула на заставу многотысячная орда Атрака и заполнила собой всю видимую со сторожевой башни степь. В последний момент, когда до врага расстояние было уже меньше полёта стрелы, на заставе захлопнулись дубовые, обитые кованым железом, ворота и поднялся перекидной мост через ров с водой. Перестал бить вечевой колокол, который словно курица своих цыплят сзывал жителей посада и близлежащих деревень под защиту крепостных стен. Воинь изготовился к обороне.
– Ох, и много же поганых идёт! – крикнул с башни Васька Долгие Полы, с удивлением оглядывая бесчисленное войско. Он остановил вечевое било, которым только что ударял в колокол, и утёр пот со лба. – Ни конца, ни края! Свободного места в степи не найти. Зачастили к нам гости дорогие, нежданные, всё хлеб-соль выпрашивают. Может, угостим?
– Угостим, Васька, а как же? – поддержал его с детинца Гришка–боярский сын. – Так угостим, что у них зубы от нашего угощеньица покрошатся.
– А они мне больше беззубые нравятся! – засмеялся Васька и оглянулся на столпившихся внизу людей. Однако его смех никто не поддержал. Заполнив всё свободное пространство небольшой заставы, внизу стояли плечом к плечу женщины, дети, мужики из посада и окрестных деревень. Одни прислушивались к многоголосому топоту копыт тысяч коней, сливавшемуся в сплошной гул, от которого дрожала земля, ёжились от дикого крика степняков по ту сторону крепостной стены и крепко сжимали в руках топоры да вилы. Другие с волнением рассказывали друг другу, как они, увидев дым над заставой и услышав тревожный перезвон колокола, бросали все дела, пожитки и, прихватив детей, корову, неслись сюда со всех ног. Третьи горевали, что корову–кормилицу прихватить не успели, только двух малых поросят подмышкой принесли. Если осада будет долгой, поросята сгодятся на корм. Четвёртые вспоминали, как на узком перекидном мосту через ров столпилась толпа посадских, как многие падали в ров с водой и взбирались вновь; как возле уже поднятого моста остановились Клим–бортник и Зброда–горшечник с двумя мальцами в руках. Пришлось им вплавь переплывать ров с водой, а ворота ради них, рискуя всей заставой, открыли.
Перекрывая голоса, горшечиха, заламывая руки и завывая от горя, показывала рукой на близлежащий лес за Старицей, где находилась не подозревавшая о набеге её старшая дочь Елена. Далеко она не ушла, но услышит ли колокольный звон? А если и услышит, не успеет добежать до заставы. Потому что прямой дороги от заставы до Старицы нет, надо огибать болото. А болото топкое, гиблое, шаг в сторону и с головой уйдёшь в трясину. Многие женщины, слушая других, молча разводили костры под чанами с водой и смолой. Они знали, что для обороны могут понадобиться кипяток и горячая смола.
После того как Воинь был разорён дотла, вновь пришедшие защитники, первыми из которых были Илья Муромец, Алёша Попович, Васька Долгие Полы и Гришка–боярский сын, а позднее к ним присоединился и Добрыня Никитич, приложили больше сил для укрепления заставы. Переяславский князь Ярополк выделил им более сотни смердов, и работа закипела. Менее чем за полгода они подняли земляной вал, полукругом охвативший заставу и гавань. Основу вала–детинца составляли два ряда клетей, забитых землёй. По верху вала поставили тройной частокол из заострённых дубовых брёвен, насыпали между брёвнами камни и песок, углубили ров, охвативший кроме заставы ещё и посад, и провели в него воду из Сулы, перебросили через ров перекидной мостик, который в случае опасности поднимался на другую сторону земляного вала. Третий ряд клетей с внутренней стороны, врытых в землю детинца и сверху обмазанных глиной, приспособили под жилье и разные хозяйственные нужды. По верху сделали заборолы для защиты стены. Смерды подняли также берега и углубили дно гавани, которая находилась внутри детинца. Гавань издревле использовалась для укрытия в крепости купеческих судов.
Застава Воинь, своим видом сверху похожая на подкову, находилась недалеко от устья реки Сулы на её правом берегу. Одним концом «подковы» застава упиралась в высокий, обрывистый берег Сулы, другим – в Старицу (озеро, оставшееся от старого русла реки) и топкое болото в приднепровском понизовье, которое даже в засуху представляло опасность для неосторожного человека. А за Старицей и болотом нёс свои волны могучий Днепр. Протока из гавани была тоже обнесена дубовым островерхим частоколом, по ней ладьи напрямую попадали в Сулу.
В центре заставы у стены, которая граничила с гаванью, первым делом поставили часовню в честь Николая–чудотворца, защитника ратных людей. Часовня получилась крепкая, просторная, звонница над ней возвышалась в три яруса, чтобы колокольный звон могли слышать в самых удалённых от заставы деревнях. Построили также надвратную башню у ворот и на концах «подковы» трёхъярусные сторожевые башни для дозора за степью. На их вершинах находились открытые площадки для сигнальных костров, закрытые лёгкой разборной крышей, которые в случае необходимости разбирались. Потом очередь дошла до конюшни и дворов для скота, где посадские люди в случае опасности держали свой скот. В клетях хранилось оружие, запасы зерна. Нашлось место и для большой гридницы, где богатыри собирались на военный совет. Все строения делались из толстых дубовых брёвен и бруса. Тот конец, что упирался в Сулу, ратники назвали Сульским, а тот, который доходил до Старицы, – Старицким.
Поставленный ещё столетие назад Воинь не оставался один. Возле его стен сначала поселились смерды, которые участвовали в строительстве крепости. Переяславские князья регулярно селили возле его стен смердов и оратаев из числа захваченных во время междоусобных войн людей. Потом, чувствуя защиту от кочевников, рядом с заставой по берегам Сулы и левобережью Днепра, стали селиться бежане – разный люд, бежавший с других земель в поисках лучшей доли. Посад расширялся из года в год. Вскоре он перекинулся за земляной вал и стал размещаться за ним. С годами посад разделился на несколько концов, где оседали мастеровые определённых профессий: горшечники, кузнецы, чеботари, хлебопёки и другие. За землянками посада, похожих со сторожевой башни на большие болотные кочки, виднелись небольшие присёлки, где селились оратаи–пахари. За ними находились поля и пашни, а дальше уходила за горизонт бескрайняя степь.
Дружинники, конечно же, не противились новым поселениям бежан, ибо лишние люди – это лишние руки при защите от степняков и мастеровые, поставляющие разные предметы быта и зерно, в том числе и на заставу. За годы своего существования посад и присёлки также постигало разорение, как и Воинь, но вместе с новой заставой они возникали вновь и вновь.
Застава изготовилась к обороне. На заборолах детинца стояли дружинники. Смерды тоже были заняты делом. В кузне кипела напряжённая работа. Кузнецы отложили орала и спешно ковали стрелы калёные (железные), способные пробивать нательные кольчуги и кожаные половецкие щиты, топоры да заполняли расплавленным металлом формы под наконечники для длинных черешковых стрел. Им помогали бронники. Не оставались в стороне и дети. Мальчишки на ручных жерновках острили стрелы, девчонки складывали их в корзины и несли на заборолы к защитникам заставы. Гончары лепили и обжигали глиняные ядрища, которые вместе с камнями служили снарядами для пращи. Все были чем-то заняты, все готовились к осаде, возможно, долгой и мучительной. А пока длится осада, посадский люд будет жить здесь и помогать богатырям во всём. Иначе нельзя! Если падёт застава, они умрут вместе со всеми. Если прогонят степняков – вернутся в посад, присёлки, деревни и заново отстроят свои нехитрые жилища.
Половецкая орда окружила почти всю заставу. Лишь со стороны Сулы, на высоком, обрывистом берегу которой она стояла, не было половецких всадников. На своих быстроногих, низкорослых скакунах они подлетали к воткнутым в землю шестам с горящими факелами, зажигали лёгкие тростниковые стрелы и мчались к заставе. В небо сразу взвились тысячи огненных стрел. Они воткнулись в стены, крыши домов, часовню, башню. Скуластые лица с редкими бородами под островерхими колпаками смотрели зло и жадно. Здесь они надеялись поживиться добычей.
Прикрываясь сверху щитом, доской или куском кожи от смертоносного ливня, женщины и подростки на заставе сразу бросились тушить огонь, подавали на заборолы камни, собранные половецкие стрелы, кипяток и расплавленную смолу. А мужики полезли на детинец – помогать дружинникам оборонять крепость. К Илье подошли Зброда–горшечник, Самоха–кожемяка, Ярёма–бочар, Стрига–оратай, старшины посадских концов.
– Ватаман! – громко, от имени всех обратился Самоха. – Негоже нам, посадским, сидеть сложа руки, коли поганые из всех щелей лезут. Кузнецы да бронники делом заняты, а мы? Пусть дадут нам мечи и копья, а то у нас, кроме топоров да рогатин, ничего нет. Не посрамимся!..
Илья, не отрываясь от лука, согласно кивнул головой, и старый ратник Елизыныч, отвечающий за хозяйство на заставе, пошёл открывать клети, где всегда хранился на такой случай необходимый запас оружия.
Вздымая пыль, половцы кружили под стенами Воиня. На ходу, зажав уздечки в зубах, они выпускали зажжённые стрелы по заставе. Стрельцы на детинце в ответ методично обстреливали их. Защищённые толстыми брёвнами острога, они пожинали богатые плоды – редкая калёная стрела не попадала в цель. Однако на место одного павшего половца приходили десятки других. Спешившись и закрывшись сверху щитами, с лестницами наперевес, они переплывали ров с водой, вскарабкивались на крутой земляной вал, кидались к стенам заставы и взбирались по лестницам вверх. Оттуда их поливали кипятком и горячей смолой, кидали в них камни, поражали стрелами и копьями. Скатившись вниз по земляному валу в воду, степняки опять бросались к стенам, оставляя внизу всё больше и больше мёртвых тел.
В Сульском конце сложилась опасная обстановка. В одну из лестниц, которые множились на стене детинца, Самоха–кожемяка упёрся оглоблей, поднатужился и опрокинул её вместе с поднимающимися по ней врагами. Он хотел опрокинуть другую лестницу, но вдруг застонал и схватился за плечо, из которого торчала половецкая стрела. К нему на помощь поспешили Ярёма–бочар и Клим–бортник. Ярёма сразу поднял на вилы спрыгнувшего со стены на заборол половца и скинул его за частокол. И тут же упал с окровавленной головой. Клим подхватил оглоблю из рук Самохи, попытался сбросить лестницу, но тоже упал, сражённый половецкой саблей.
В этом месте половцы сумели прорваться через частокол и попасть на заборол. Им навстречу ринулись Стрига с оратаями. Сначала Стрига бился мечом, а когда оружие выбили из его рук, он поднял брошенную оглоблю и стал молотить окруживших его врагов, как на току молотят жито. Привычные к топору смерды крушили половцев, будто кололи дрова на долгую зиму. Только что поднявшийся на заборол молодой оратай, не нашедший пока никакого оружия, широко размахиваясь, косил степняков косой-горбушей. Несколько куманов, спасаясь от разящей косы, упали с заборола внутрь заставы и угодили прямо на вилы посадских женщин. Один половец упал на землю, но подняться не успел… На него женщины навалились гурьбой и вмиг удавили ненавистного врага.
Много половцев смяли оратаи, бочары, горшечники и кожемяки, но ещё больше их поднималось по лестнице. Туда кинулись дружинники со Старицкого конца. Кузьма Белая Палица, высоко подняв свою огромную булаву, стал бить вражьи головы направо и налево. Рядом с ним копьём теснил врагов Сухан Доментьевич. Они еле-еле сдерживали натиск. Вот упал от половецкой сабли Стрига, за ним полетели с заборола ещё несколько сражённых оратаев, смердов. На забороле уже лежала гора мёртвых половецких и русских тел. Ещё миг, и в этом месте половцы хлынут чёрной толпой. Туда немедленно побежали Илья Муромец, Добрыня Никитич и Гришка–боярский сын. Вместе дружинники всё же сбросили степняков за стену, вслед за ними вниз полетела и лестница.
Половцы неоднократно пытались развести под бревенчатой стеной детинца костёр, чтобы огнём заставить сдаться Воинь, и разбить ворота тараном – толстым бревном. Но каждый раз, когда они приближались к стенам крепости с дровами или бревном–тараном с прибитым на его конце железным пробойником, падали, пронзённые русскими стрелами. В надвратной башне, которая возвышалась над воротами, находились самые лучшие лучники заставы, чтобы не допустить врага к святая-святым крепости – воротам. В их числе первыми были Васька Долгие Полы, Златогорка и Настасья Никулишна. Редкие стрелы их не попадали в цель. Под башней, у ворот, лежала груда мёртвых половецких тел.
Несколько часов защищался Воинь, под его стенами множились трупы врагов. Ров с водой был почти полностью забит мёртвыми телами. Хан Атрак в это время сидел на белом скакуне арабских кровей поодаль в окружении своих верных помощников и, казалось, безучастно наблюдал за происходящим. А когда орда после безуспешных попыток взять Воинь на щит в очередной раз откатилась назад, оставляя под стенами убитых, он зло выругался и махнул рукой мимо Воиня вглубь Руси. Неврюй, правая рука хана, понял приказ. Основные силы он направил на другие, менее защищённые городки и веси, здесь оставил только несколько сотен всадников.
Это была обычная грабительская тактика степняков. Если с ходу взять городок, крепость не удавалось, они оставляли его. Длительная осада не входила в их планы, тем более осада какой-то богатырской заставы, где и поживиться-то по большому счёту было нечем.
Орда не стала терять времени на заставу и ушла вглубь Переяславского княжества. Оставшиеся половцы разделились на два отряда. Один, раздражённый упорным сопротивлением русичей, продолжал осыпать заставу стрелами. Другой попытался проникнуть на заставу через гавань.
В гавани с утра находились несколько купеческих стругов, не рискующих плыть ночью из-за разбойников. Прослышав о половецком набеге, они не решились продолжить путь и тоже изготовились к обороне. Купцы в те лихие времена мало чем отличались от обычных воев: на поясе вместе с гирьками для взвешивания серебра и золота висел обязательный меч в ножнах, под рукой были всегда копьё, лук со стрелами, кольчуга и шлем. Поставив самый большой струг поперёк протоки в гавань, навесив на его внешнюю сторону щиты, купцы из луков валили подбирающихся к протоке половцев. Получив несколько раз отпор, половцы отправились рыскать по посаду и присёлкам в поисках добычи. Вскоре над землянками показался огонь, оттуда послышались крики людей.
– Гляньте, наших в полон ведут! – громко крикнул со сторожевой башни Васька Долгие Полы и показал в сторону охваченного огнём конца гончаров. – Эх, жаль людей, не убереглись от поганых. Не успели схорониться…
Эта весть мгновенно разнеслась по заставе, и тут же, перекрывая людской гул, послышался крик горшечихи:
– Еленушка! Доченька! Не уберегла–а–ась!
Она вместе с другими женщинами занималась ранеными защитниками крепости, но тут закрыла лицо руками, опустилась на землю и заревела.
– Елена? – воскликнул Зброда и понуро опустил голову. – Не успел предупредить её. Где она сейчас?
Горшечник бегом бросился с заборола детинца на сторожевую башню, самое высокое строение на заставе. Оттуда он увидел мечущихся в дыму между горящими избами людей и скот, на которых охотились половецкие всадники. Издали доносились крики детей, плач женщин, по какой-то причине не успевших спрятаться за стены заставы, дикий вой животных, обезумевших от огня. Вскоре из горящего посада потянулась унылая вереница пленённых людей, стянутых арканами и привязанных к лошадям. Находилась ли среди них дочь Елена, издалека увидеть было невозможно.
– Эх, да что это делается? Доколе нас степняки притеснять будут? – стукнул сгоряча кулаком по столбу Васька.
– Да, прошли славные времена Мономаха и Мстислава, когда половцев гнали до самого Дона. И носа не показывали на Русь! Боялись! А сейчас пришли… – поддержал его Сухан Доментьевич, не желавший в своё время участвовать в княжеской междоусобице, из-за этого ушедший из переяславской княжеской дружины на заставу.
– Не до половцев сейчас, в стольных городах опять идёт борьба за княжение. Вот поганые и осмелели! Вдарить бы по ним, чтоб неповадно было! – предложил Микола, человек огромной силы, бывший черниговский оратай, потерявший всех родных и разорившийся после половецкого набега.
Ватаман заставы Илья Муромец тоже поднялся на башню. Оттуда хорошо просматривалась вся местность. Главные силы хана Атрака давно перебрались вброд на другой берег Сулы и скрылись с глаз, а оставшиеся в основном рыскали по посаду в поисках добычи. Возле заставы крутились несколько десятков половецких всадников. Они с жадностью посматривали в сторону посада – никто не хотел возвращаться из набега с пустыми руками.
На сторожевой башне стояли дружинники–побратимы: Добрыня Никитич, бывший разорившийся волынский оратай Самсон Колыванович – человек огромной силы, Елизыныч – самый рассудительный из всех, со смекалкой и хозяйственной жилкой, Кузьма Белая Палица, которого прозвали так за его необычно большую булаву, обитую белым кованым железом, Гришка–боярский сын, самый молодой, но очень смелый малый, Ванька Залешанин–дворянин, бывший дворский, попавший в опалу к ростовскому князю и ушедший от него. На заборолах стояли ещё с десяток новых дружинников из разных земель Руси. Все они, молча сжимая кулаки, смотрели на дым пожарища, на мечущихся людей между горящими полуземлянками, землянками и угоняемых в рабство русичей.
– Не убереглись! – грустно заметил Самсон. – В поле были, пашню готовили к посадке – время-то горячее, земледельное. Пока добежали – а куманы уже здесь, рыщут, поганые…
– Что делать будем, братья? – спросил дружинников Илья. – Непрошенные гости пришли к нам и устроили кровавый пир. Наших людей в полон погнали!
– Велика сила половецкая, но и мы не лыком шиты! Возле заставы сотня куманов, другая сотня по посаду рыщет. Пока сотни не соединились – самое время вдарить! – предложил Добрыня.
– Эх, зудит рука по половецкой башке! – со злостью сказал Кузьма и взмахнул своей булавой.
– Ты, Белая Палица, не горячись. Все надо обдумать! – рассудил Елизыныч.
– Пока думать будем, вторая сотня подойдёт! – возразил Залешанин.
– И всё же подумать не мешает, – продолжал Елизыныч, самый старший из всех. – Вдарить надо, но чтоб неожиданно, чтоб врасплох, чтоб надёжно! Ведь мы не только собой рискуем. Что будет со смердами, если мы падём?
– А мы выстоим! – сказал, как отрезал, Гришка. – Биться будем до последнего.
– И мы, посадские, в стороне не останемся, – вмешался в разговор старший сын погибшего кожемяки Самохи. Он тоже поднялся на сторожевую башню и с ненавистью посмотрел в сторону горящего посада. – Все за вами пойдём! Правильно я говорю, мужики? – Он оглянулся на столпившихся внизу людей и услышал одобрительные возгласы.
– Все пойдём! Все до единого!
– А как не пойдём? Там же наших в полон ведут…
– Други! – перебил разговор Васька. – Гляньте… В посаде кто-то с половцами сражается. Ох, и лупит поганых!
Все дружинники обратили взоры в сторону посада, где, действительно, шло сражение… одного человека против толпы половцев.
– Так ведь это наш Алёшка попов сын! Есаул! – воскликнул самый молодой из дружины Гришка. – На выручку надо! Скорее!
– Что скажешь, ватаман? – спросил Илью Добрыня Никитич, и все замерли в ожидании ответа.
Илья оценил силы. Менее трёх десятков дружинников–дозорных против более чем двух сотен степняков. Правда, половина врагов сейчас занята грабежами, но они здесь, далеко не ушли. Мала дружина, но как позволить половцам безнаказанно грабить и разорять? Как не прийти на выручку побратиму? А смерды, разве это не сила? Это огромная сила!
– Други! Не посрамим Русскую землю! Давайте достойно встретим «гостей», напоим их кровавым вином. Досыта напоим! По коням! – на радость дружине крикнул Илья и первым подъехал на своём верном Бурке к воротам заставы.
– Умирать, так с честью! – добавил Добрыня Никитич, вскакивая на своего коня.
– Скрестим мечи с половецкими саблями! – крикнул Гришка–боярский сын и поспешил вслед за ними к воротам.
Половцы продолжали носиться вдоль стен Воиня и осыпать его стрелами с горящей паклей на острие. Но, видя, что поджечь заставу им тоже не удаётся, они сгрудились в кучу, посовещались и двинулись к реке вслед за ордой. Неожиданно ворота Воиня открылись и оттуда широким потоком хлынули конный и пеший отряды. Удивлённые столь неожиданным поворотом событий, половцы не успели как следует подготовиться к обороне. Конный отряд русичей налетел на них и смял, а пеший окружил. Немногие из степняков сумели выскочить из смертельного кольца, почти все пали в короткой, ожесточённой сече. В ближнем бою, когда нельзя было использовать своё излюбленное оружие – стрелы, с кривыми саблями против прямых мечей, топоров да вил степняки уступали русичам.
Алёша Попович, как вихрь, носился на коне между горящими избами, от его острого клинка нашли смерть уже десяток половецких воинов. Степняки никак не могли взять его в кольцо, хотя гонялись за ним по пятам. Наконец, это им удалось. Половцы уже предвкушали победу над непобедимым русичем, но тут сзади на них напала дружина, которой вскоре на помощь пришли ещё и пешцы. Среди половецкого войска возникла паника, степняки кинулись прочь от наседавших русичей. Но их кони, уставшие от многодневного перехода, не смогли спасти своих всадников. Немногие половецкие воины ушли от погони.
Как потом рассказал Алёша Попович, он издалека услышал песню Елены. Песня и вывела его на пологий берег Старицы, которая через болото соединялась с Днепром. Но оказалось, что девушку слушает не он один. Возле края болота он увидел привязанных к дереву трёх низкорослых лошадей, к сёдлам которых были приторочены копья с характерными пучками конских волос на острие. Вскоре песня прервалась, послышались половецкий говор и испуганный девичий вскрик.
Алёша ринулся сквозь кусты на помощь Елене, представляя, что ей уже вяжут руки и волокут за волосы за собой. Но девчонка оказалась не робкого десятка. Она стояла по колено в воде и лихо отбивалась топором от степняков, даже ранила одного, и уже готова была броситься в воду, чтобы вплавь уйти от куманов. И тут увидела Алёшу. Три половца не смогли сдержать натиск русича и пали под ударами его стрел и меча.
Елена и Алёша не захотели прятаться в кустах и пережидать в спокойной обстановке половецкий набег. Они попытались проникнуть на заставу через ту стену, которая граничит с рекой и ведёт в гавань, чтобы вместе со всеми противостоять осаде. И проникнули бы… Но Алёша увидел, как половецкие всадники хозяйничают в посаде: грабят дома и уводят людей в полон. Вот женщина с двумя малыми детишками забежала в землянку, закрыла там детей, а сама вышла и упала у дверей на колени перед половцем:
– Пощады прошу! Не губите! В полон иду! Сама иду!..
Она выпростала из-под платка косу, подала её в руки половцу и покорно склонила голову. Степняк разгадал её хитрость, рассмеялся, оттолкнул женщину и вытащил из землянки плачущих от страха детей.
Сердце Алёши Поповича не выдержало. И он ринулся в бой…
Алёшу, израненного и еле стоящего на ногах, Елена нашла возле пепелища в кожемякинском конце. Она сразу же взялась за дело: стащила с него кольчугу, освободила от кожаного подкольчужного кафтана, который, как и рубаха, был насквозь мокрым от крови, и стала накладывать на кровоточащие раны болотный мох и траву–сушеницу. Алёша сидел и молча слушал наставления горшечихи, матери Елены:
– Ох, и беспутый ты парень! Ну, куда ты против такой силищи лезешь! Один! А ежели бы наши не поспели к тебе на помощь?!
– Ежели да кабы! – вмешался в разговор подошедший Зброда. – Ещё не поймала гуся, а уже ощипываешь. Не слушай бабу, Алёшка. Бабье дело брехать, а наше – мимо ушей пропускать! Такова наша доля тяжкая. Ты мне вот что скажи… – горшечник, хитро прищурившись, оглянулся на собравшихся вокруг людей, словно призывая их в свидетели, – по третьей дороге ко мне не желаешь подъехать?
– По какой ещё третьей? – удивилась горшечиха. – Ты что, старый дурень, болтаешь?
– Он знает, по какой!.. По той, по которой сваты ездят!
– А оглобли обратно поворачивать не придётся? – спросил Алёша и мельком взглянул на Елену. – Дочка-то у тебя с норовом, сам говорил «всем женихам на дверь указывает».
– А на кобылку с норовом я тебе плёточку заветную дам! – вытащил Зброда плётку из-под онучей и хлестнул себя по ноге. – Чудо-плёточка! Весь норов одним ударом вышибает!
– Что?! – упёрла руки в боки горшечиха и шутливо толкнула мужа. – А у меня оглобля есть, тоже заветная, для тех, кто плёткой шибко машет. Моя оглобля против твоей плётки, что меч богатырский против половецкой сабельки. Так огрею… И забудешь, что тебя Збродой кличут.
– Не забуду! Я – Зброда, ты – Збродиха, а дети наши – Збродовны и Збродовичи! – засмеялся горшечник.
– А почему тебя так чудно кличут? – спросил горшечника кожемяка Самоха, у которого жена только что перевязала раненое плечо.
– Мы ранее жили возле Киева, на Днепре у Витичева брода. Там места хорошие, глина мягкая. Там я горшки делал и на Бабином торжке продавал. Ты откуда, спрашивали на торгу, горшки привёз? С брода, отвечаю. Так меня Зброда и прозвали. Потом тиуны нас заели. Одному мыта отдашь, другому, за ними третий идёт. На всех не напасёшься! Вот и ушли мы от боярского глазу сюда, к заставе. Да, здесь опасно, зато привольно: нет ни тиунов, ни бояр, ни князей. Только Збродиха одна, она для меня хуже тиуна – всё заберёт подчистую, ничего мне не оставит. Ежели не успею утаить…
– Ах ты, старый дырявый горшок! – под хохот присутствующих воскликнула горшечиха. – Что ты от меня утаил?
– Да погодите вы, не ссорьтесь! Спрашиваю: оглобли назад поворачивать не придётся, коли со сватами к вам приеду? – прервал супружескую перепалку и весёлый смех столпившихся вокруг них людей Алёша Попович.
От этих слов Елена вспыхнула и так прижала траву–сушеницу к Алёшкиной ране на руке, что того аж перекосило от боли.
– А это не у нас – у дочки надобно спрашивать! – дружно ответили горшечник с горшечихой и посмотрели на неё.
Девушка сначала опустила голову, потом, чувствуя на себе всеобщее внимание, резко вскинула голову, бросила короткое: «Нет!» – и убежала за избу.
– Что значит, «нет»? – растерянно пожал плечами Алёша.
– Эх, ты, молодец, мечом махать научился, а девичью душу не раскусил! – с укором сказала ему горшечиха. – Девчонка давно по тебе сохнет, а ты не видишь.
– Ну, весёлым пирком, да за свадебку! Вари пиво да бражку, Зброда, люблю я на свадьбе погулять! – подытожил разговор Васька Долгие Полы. – Буду скоморошить у Алёшки Поповича и смешить гостей.
Васька оглянулся и увидел Илью, к которому прижалась Златогорка.
– А сперва отгуляем свадебку у Ильи и Алёнки! Давно они собираются под венец, да никак не решатся. Отгуляем, Илья? – спросил он.
Илья посмотрел на Златогорку, которая от смущения уткнулась в его плечо, и к удовольствию всех присутствующих ответил:
– Отгуляем, братья!
– Ну, ежели сам ватаман сядет за свадебный стол, я столько мёда хмельного наварю – не выпить! – воскликнул Зброда.
– Ох, и погуляем, всей заставой, всем посадом и всей весью Воиньской! – крикнул Васька Долгие Полы и, вспомнив своё скоморошье прошлое, ринулся плясать под весёлый смех дружинников, смердов и оратаев.
После половецкого нашествия Переяславское княжество стало вновь зализывать свои раны, много сёл и деревень спалили-разорили степняки. На этот раз половцы не взяли ни одного города. Их вовремя предупредили дымом дозорные, и княжеские дружины немедленно выступили навстречу половецким ордам.
Возле Трубежа половецкие орды столкнулись с объединённой ратью из переяславской, волынской и киевской дружин. Русичи изготовились к рати, но хан Атрак не стал принимать бой и спешно увёл орду обратно в родные степи. Дружины погнались за половцами и многих побили, но основные силы степняков ушли.
Не сумела устоять лишь Кснятинская крепость, стоящая у брода через Сулу, близ реки Удай. Сожгла заставу половецкая орда хана Сырчана, и все её защитники вместе с кснятинским посадом погибли.
Через несколько дней на месте пожарищ уже бойко стучали топоры. Смерды из посада, оратаи из окрестных присёлков, деревень дружно валили лес и ставили новые избы–полуземлянки, амбары, бани, стараясь к холодам обзавестись жильём и хозяйством. Княжеские тиуны из Переяславля объезжали сёла, погосты, посады и подсчитывали убытки, заодно брали на заметку людей, чтоб потом знать, сколько мыта здесь можно собрать.
Медленно, но упорно оживала Русская земля.
«Жизнь идёт своим чередом, – думал Илья, глядя, с каким упорством цепляются люди за землю. – Вчера степняки нас одолевали, а сегодня – мы их!» Он был уверен: скоро оратаи достанут из своих тайников зерно и, несмотря ни на что, выйдут в поле и посеют пашню. Сами себя они защитить не смогут, вся надежда на них, ратных людей из сторожевых застав. Не пропадём! Выстоим! Одолеем кочевников!


Глава 12

НА БРАННОМ ПОЛЕ

Недолгие семь лет правил Русью Ярополк и в 6647 году (18 февраля 1139 г. от Р.Х.) умер. Последний год его великого княжения ознаменовался очередной войной между Мономаховичами и Ольговичами. Летописцы утверждали, что эта непримиримая вражда была главным несчастием страны. Большая рать Всеволода Ольговича прошла с огнём и мечом по всей южной Руси, разорив Прилук и многие сёла, находившиеся во власти потомков Мономаха. Он думал даже осадить Киев, чтобы захватить золотой стол, но Ярополк в ответ собрал ещё большее войско и заставил Ольговича удалиться в свой Чернигов. А когда великокняжеская рать подошла к Чернигову, чтобы наказать Всеволода за дерзость и изгнать его оттуда, то ужаснулись черниговцы возможным взятием города на щит и потребовали от князя смирения перед Ярополком. И Всеволод пригнул голову, смирился. Но оказалось, он только затаился. Перед большим прыжком!
После смерти Ярополка в Киев на великое княжение поспешил его брат Вячеслав, старший из оставшихся сынов Мономаха. По старшинству, согласно лествице, он имел полное право сесть на главный стол Руси. Вячеслав был уже в летах и слыл мягким человеком, слабым духом, противником междоусобной войны. Этим решил воспользоваться старший из Ольговичей – Всеволод, давно мечтавший о киевском престоле. Он не дал Вячеславу утвердиться во власти. Без промедления собрав дружину, черниговский князь подступил к Киеву со стороны Копырёва конца, стал поджигать там дворы ремесленников, смердов и послал весть Мономаховичу с требованием освободить великокняжеский стол. Не встретив поддержки со стороны братьев – Андрея переяславского и Юрия ростовского – Вячеслав оставил Киев и горестно удалился в Туров, в свой прежний удел.
Когда Всеволод добился великого княжения, на Руси стали ждать мира. Люди надеялись на прекращение многолетней вражды между Ольговичами и Мономаховичами, во время которой русичи убивали друг друга, а не врагов Отечества. Но, увы, раздор только усилился. Всеволод решил отнять у Мономаховичей все крупные города. Он послал рать на Туров против Вячеслава, а сам с братом Святославом, князем новгород–северским, направился к Переяславлю, где княжил князь Андрей.
Остановившись на Днепре, Всеволод отправил к Андрею посла с коротким требованием: «Ступай в Курск!» Эта весть взволновала и князя, и его бояр.
– Вячеслава из Киева выгнал, – возмущался князь Андрей Владимирович. – А он по праву сел на великокняжеский стол. Не стали мы с братом Юрием Долгоруким поддерживать Вячеслава, не хотели лишней крови христианской проливать. А надо было… Теперь Всеволод силу почувствовал, решил меня переяславского стола лишить, а здесь Святослава посадить. Переяславлем ещё отец мой и дед владели. Не поддамся Ольговичам! Насмерть стоять буду!
– Правильно! – поддержал его главный переяславский боярин Демьян Куденевич, самый почитаемый в городе за силу и мужество. – За правду, княже, стояли и стоять будем. Не отдадим город Ольговичам. Прикажешь – умрём вместе с тобой!
– Большую рать соберём, но не склонимся перед Всеволодом! – добавил тысячкий Шварн. – А силу Ольговичи боятся. На Юрия-то не пошли войной, знают, силён ростовский князь, крепко сидит в Залесье, в своих дремучих лесах.
– Всех соберём, – подтвердил воевода Вратислав. – Из сторожевых крепостей дружинников призовём, но отстоим город.
– В сторожевых крепостях дружина – великокняжеская, не переяславская. Как их призвать? – спросил князь.
– Правдой! Ежели захотят за правду постоять, поддержат нас, не захотят, вольному–воля! – ответил Демьян Куденевич.
Не только князь, но и дружина понимала, что согласиться на столь дерзкое требование нельзя. Оставить Переяславль, стол отчий, и уехать в незначительный город Курск – значит, обесчестить и себя, и весь род Мономаха. Когда-то Ольг (Олег) Святославич, отец Всеволода, был лишён возможности претендовать на великокняжеский стол, ушёл в Тмутаракань и до конца дней своих воевал против бывшего соратника, Владимира Мономаха. И потомки Ольга были исключены из старшинства княжеских родов и не могли более владеть большими уделами. На протяжении долгих лет они ограничивались маленькими, незначительными городами. Сейчас Ольговичи решили наверстать упущенное. Только насытятся ли они одним Переяславлем?
Этот вопрос задавал себе князь Андрей, сидя в гриднице с ближайшими боярами и воеводами. Ответ был очевиден: одним городом не насытятся, отберут и другие, если не дать им отпор.
– Собирайте рать. Навстречу Ольговичу выйду, и пусть бранное поле решит, кому сидеть в Переяславле! – решительно сказал Андрей.
С первыми лучами солнца к Всеволоду отправился гонец с ответным посланием от Андрея. «Нет! – отвечал он на требование. – Дед мой и отец мой княжили в Переяславле, а не в Курске. Здесь моя отчина и дружина верная. Хочешь обагрить моей кровью свои руки? Не ты первый… Святополк тоже умертвил Бориса и Глеба, но долго ли он пользовался властью?»
В полдень стало известно, что к городу двинулось объединённое войско под единоначалием Святослава. Всеволод пока с небольшим отрядом остался на берегу Днепра. Чтобы не допустить Ольговича к городу, переяславская дружина, усиленная воями из весей и переяславских городков, а также дружинниками сторожевых застав, без промедления двинулась навстречу неприятелю.
Впереди под личным стягом вёл дружину на вороном коне князь Андрей, за ним ехали воеводы Демьян Куденевич, Вратислав и тысячкий Шварн. Ближе к князю и воеводам держались старшие дружинники, доказавшие свою преданность в сражениях, поодаль – молодые, порой безусые юнцы. Такая негласная расстановка людей строго придерживалась не только в военном походе, но и во время охоты и за столом честного пира. За дружиной шёл конный отряд воев из переяславских городков. Замыкали шествие пешцы. Они шли без щитов и копий, имея лишь мечи в ножнах и булавы. Овальные, в рост человека, щиты у них были намного тяжелее круглых, которые использовали всадники, и потому находились вместе с тяжёлыми копиями в обозе. Но и без щитов пешцы в походе постепенно отстали от всадников.
Впереди войска, на значительном расстоянии от него, как обычно, двигались разъезды–сторожи, которые должны вовремя обнаружить неприятеля или его засаду и предупредить князя. Это ответственное дело доверяли только самым опытным ратникам. Демьян Куденевич доверил в сторожах идти Илье Муромцу, Добрыни Никитичу, Алёше Поповичу и Кузьме Белой Палице.
Дружинники из Воиня могли и не участвовать в этом походе. На эту заставу–гавань, самую важную в Посульской оборонительной линии, обычно не распространялся ратный призыв князей. Но когда воинцы узнали о вероломстве Всеволода, Илья и его ближайшие друзья решили помочь отстоять Переяславль. Они не хотели, чтобы Переяславль был отдан во власть Ольговичам!
Стоял конец февраля. На тёмных полосках земли, уже частично освободившихся от снега, набирала силу зелёная травка, кое-где на ветках деревьев стали набухать почки, в низинах копилась вода, которая ночью сковывалась льдом. Пахло весной! Всё дышало жизнью, и о предстоящем сражении думать не хотелось. Сторожи ехали не спеша, внимательно осматривали местность. В глубине души они надеялись на мирный исход событий: не хотелось ратиться против своих, против христиан.
День выдался пасмурный, солнце практически не показывалось из-за туч. Впереди на фоне тёмного леса показалось около десятка всадников. Для неприятельской сторожи эта встреча тоже оказалась неожиданной. Всадники остановились друг против друга.
– Вы князя Андрея ратники? – послышался вопрос одного из всадников Святослава, который находился в центре.
– Его ратники! – ответил Илья.
– Ступайте к своему князю и скажите, что великий князь Всеволод велит ему собирать пожитки и убираться вон из Переяславля. И пусть поспешит! Всеволод город отдаст брату своему Святославу. Ежели князь Андрей не уступит добром город, возьмём его на щит и разграбим. А дружинников его к кобылам за хвост привяжем и в чисто поле пустим.
Острый на язык Алёша Попович не замедлил с ответом:
– Хвасталась коза, что волка одолеет, да только рога от неё остались. Прочь с дороги, псы ольговские!
– Что?! Вы нам угрожаете? Нас восемь человек, а вас всего четверо! Поворачивайте назад, пока целы! Ну!..
Илья пригляделся и узнал в том ратнике, который говорил, десятника Азария, а в двух его товарищах Жирослава и Багана. С ними когда-то он повстречался на Рязанском торге и черниговской дороге.
– Ступайте сами к Святославу и скажите ему, что Андрей город не отдаст, умрёт в бою, а не уступит! Пусть Святослав сам уходит в свой Новгород–Северский покуда цел, – твёрдо сказал Илья.
Десятник повернулся к своим ратникам:
– Это не тот ли лапоть, что перечил нам на Рязанском торге?
– Тот самый и есть, – подтвердил Жирослав. – В прошлый раз ты не дал мне проучить его. Надеюсь, сейчас позволишь! Руки чешутся наказать мужика.
Азарий хотел уже дать команду к нападению, но тут поднял руку Илья.
– Постойте! – взволнованно крикнул он. – Ведь мы же христиане! Зачем нам убивать друг друга? Сегодня князья в которе, а завтра померятся… А мёртвых уже не поднимешь, не оживишь!.. Кто против половцев встанет?
– Ступай к князю, смерд, коли мёртвым быть не желаешь! – послышалось в ответ.
Наступило напряжённое молчание. Сторожи Святослава обнажили мечи, а сторожи Андрея – наложили калёные стрелы на луки, способные пробить кольчугу и щит. Наконец Азарий махнул рукой, и семеро его ратников кинулись в бой. Воинцы не двинулись с места. Шестерых они сразили стрелами ещё на полпути, седьмой, это был Жирослав, сумел отбить стрелу щитом. Но его потом Кузьма сбил с лошади своей огромной булавой. Всё произошло настолько быстро, что Азарий не сразу пришёл в себя.
Илья подъехал к нему вплотную.
– Вложи меч свой в ножны, не то подниму тебя на копьё! – с угрозой сказал он десятнику. – Ступайте с Жирославом к Святославу и скажите, что князь Андрей не желает ратиться с ним. Пусть оставит Переяславль в покое. Ступайте, пока головы на плечах целы!.. Не доводите нас до греха – не желаем мы напрасно проливать кровь христианскую. Ступайте!
Азарий оценивающе оглядел противников, понял, что жизнь его висит на волоске, вложил меч в ножны, посмотрел на поднимающегося с земли Жирослава с окровавленной головой и согласно кивнул головой:
– Скажем Святославу… Пусть оставит Переяславль…
Они повернули коней и галопом рванули к своему войску. Азарий действительно имел разговор с князем, но только сказал ему не то, что произошло на самом деле. На сторожу неожиданно напал большой отряд переяславцев, рассказывал десятник в кругу князей и бояр, только он да раненый Жирослав успели спастись. Его слова только усилили желание Ольговича захватить город.
Солнце уже склонилось к самому горизонту, когда неприятельские дружины встали друг против друга. Потянуло холодом. Люди ёжились от пронизывающего февральского ветра и утаптывали под ногами снег. Ещё сохранялась надежда на мирный исход событий. Бояре советовали князю Андрею оставить битву до утра, но он сразу отверг такое предложение.
– Не желаю ждать! – резко сказал он. – Пусть Господь рассудит нас! Или умру, или добуду честь победой!
Переяславцы изготовились к бою. Князь Андрей разбил дружину на четыре отряда. Во главе одного из них встал сам, во главе других поставил своих бояр – Демьяна Куденевича, Вратислава и Шварна. Позади конных отрядов встали пешцы. «Ну, братья, вперёд! Пусть победа достанется достойному!» – крикнул Андрей и первым бросился в атаку. Переяславская дружина, переведя коней в галоп, последовала за князем и врезалась в ряды объединённой рати Ольговичей. Завязалась битва. Ржали лошади, звенели мечи и вскрикивали раненые.
Илья заметил, как один из противников, ловко орудуя копьём и мечом, буквально косит переяславских ратников. Никто не может перед ним устоять. Илья ринулся ему навстречу. Святославов дружинник, действительно, оказался воином достойным всякой похвалы. Илья еле сдерживал его натиск.
В порыве сражения Илья задел мечом шелом противника. А когда шелом слетел, увидел знакомое ему лицо. Где он видел этого крепкого, широкоплечего всадника? Он продолжал отражать его атаку, стараясь не ранить противника, при этом лихорадочно вспоминал, но вспомнить не мог. Неожиданно Бурко под ним стал постепенно оседать на землю. Илья посмотрел и увидел у коня окровавленный бок. И тут над ним завис меч… В это короткое мгновение он вспомнил черниговских смердов и сражение с ордой Калин–хана.
– Вахромей! – успел вымолвить ватаман Воиня, и меч застыл в воздухе. Святославов дружинник снял шелом с противника.
– Илья из Мурома? Ты ли это? – удивлённо уставился на него черниговский кузнец. – А я ведь… чуть не убил тебя. Ещё немного…
– Мне в бою смерть не писана – старцы так предсказали, – Илья спешился и помог коню опуститься на землю. – Кто-то задел Бурко копьём. Добрый конь, не раз меня от гибели спасал.
– А я думаю, почему такой добрый противник одолеть меня не желает, только защищается.
– Не могу я против своих, против христиан сражаться. Ежели бы не коварство Ольговича… – ответил Илья.
Вахромей тоже сошёл с коня, и они обнялись.
…Исход сражения решила пешая рать переяславцев. Пешцы с ходу влились в бой, дружина Святослава почувствовала перевес в силе, дрогнула и стала отступать. Убегающего врага переяславцы преследовали почти до самого Трубежа.
Это сражение, как и все другие во время распри между князьями, не было похоже на сражение со степняками или другими иноплеменниками. Там русичи бились остервенело, до последнего издыхания, и отступали в редких случаях, только когда грозило полное уничтожение. А зачастую и эта опасность не позволяла русичам повернуться к противнику спиной. Умереть на поле боя считалось почётной смертью.
Здесь же первая стычка показывала: на чьей стороне перевес, и слабейшая сторона обычно старалась уйти с бранного поля без большого для себя ущерба. Междоусобная война была похожа на столкновение двух хищников, один из которых, почувствовав большую силу, уступал первенство и просто уходил.
И, тем не менее, поле битвы на огромном расстоянии усеяли мёртвые тела. Между ними ходили переяславцы, собирали валявшееся на земле оружие, снимали с убитых кольчуги, которые ещё не раз пригодятся в ратном деле, и помогали раненым. Помогали всем, в том числе и дружинникам Ольговичей, которые, по сути, ничем не отличались от переяславцев и которые не по своей воле участвовали в междоусобной войне.
После боя Илья и Вахромей ещё долго сидели на ратном поле, вспоминали встречу в Чернигове, сражение с половцами, да ждали, когда Бурко наберётся сил.
– Как ты оказался ратником Ольговичей, этих губителей простого люда? – спросил Илья.
– Сожгли мою кузню вместе с домом половцы во время набега. В огне погибли жена и дочка… Один я остался на белом свете. Хотел новую кузню с домом поставить. Но долго ли они простоят? Опять распря, опять набег… и стой заново. Хотел отомстить куманам и пошёл в черниговскую дружину, – ответил Вахромей. – Но с куманами пока на ратном поле не встречался.
– Кто ныне в Чернигове правит?
– Князь Владимир Давыдович. Всеволод Ольгович Чернигов брату Игорю обещал, но когда в Киеве сел, почему-то отдал его Давыдовичу. А мне Игорь больше по душе, и я потом перешёл в его дружину. Не захотел Игорь на Переяславль идти, хотя Всеволод настаивал. Но Игорь всё равно не пошёл, только дружину свою дал. А мы люди подневольные…
– Куда сейчас пойдёшь? Вернёшься к Ольговичам?
– Не знаю… Князей много… Не желаю тоже супротив своих воевать, против христиан. Только где такого князя найдёшь? Ныне все они друг против друга ополчились. Куда нам, ратным людям, деваться?
– Иди к нам на заставу, – предложил Вахромею Илья. – Хоть кузнецом, хоть дозорным… Мы на порубежье стоим, Русь от Дикого поля охраняем и Днепр от разбойников. В княжеской которе мы редко принимаем участие.
– А чего же сейчас?
– Не хотели мы, чтоб Ольговичи верх взяли и в Переяславле сели. Ежели Ольговичи в Переяславле будут княжить, половцы сюда, как к себе домой, ходить будут!
Когда уже почти совсем стемнело и пора было возвращаться, к ним подъехали Алёша Попович, Добрыня Никитич, Кузьма Белая Палица и с ними ещё какой-то ратник. Они спешились и подошли ближе.
– Еле нашли тебя, ватаман, как сквозь землю провалился! – удовлетворённо вздохнул Кузьма. – Среди мёртвых тебя нет и среди живых тоже. Всё поле ратное обошли и всё войско переяславское объехали – нет ватамана. А он здесь сидит!
– Бурка моего ранили, не могу оставить его, – показал Илья на окровавленный бок коня. – Жду, пока он окрепнет.
– Я когда тебя среди живых не нашёл, худое подумал, грех на душу взял. Прости ватаман! – добавил Алёша Попович, посмотрел на Вахромея и воскликнул: – Ты ли это, Вахромушка, кузнецкая твоя душа?
– Я, конечно! Был кузнец, а стал ратник. Нет моей кузни более, пришлось сменить молот на меч!
– Мой супротивник был – из Святославовой дружины, – сказал Илья, обнимая Вахромея. – Крепко стоял он против меня, чуть голову не снёс мне мечом своим, да вовремя узнали мы друг друга. Возьмём его на заставу?
– А чего не взять? Нам хорошие дружинники нужны! – Алёша Попович загадочно глянул на приехавшего с ними ратника и спросил Илью: – А этого парубка не узнаёшь? Я тоже против него еле устоял. Только я узнал его, а он меня нет. И наседает на меня, наседает, сил уже нет стоять против него! Пришлось сказать, кто я таков, пока моя голова с плеч не скатилась.
Илья посмотрел внимательно на молодого ратника и разочарованно развёл руками: – Не могу признать!
– А сейчас? – сказал ратник и снял шелом. И в высоком, крепком воине Илья узнал мальчишку, с которым когда-то встречался в черниговской веси.
– Михалка Данилович?! Ты ли это? – обрадовался встрече Илья. – Возмужал!.. Как ты попал к Ольговичам? Как поживает твой дед Демьян?
– Нет деда Демьяна уже на белом свете – половцы зарубили его во время набега. Не захотел он прятаться от поганых в лесу, вот и пал от половецкой сабли. А я сразу после этого в дружину черниговскую пошёл, дабы за деда отомстить. Да только отомстить никак не удаётся, всё со своими ратимся...
– Пойдёшь к нам на заставу? – спросил его Илья. – Там, на порубежье, мы не против своих, а против Дикого поля стоим.
Михалка расплылся в улыбке и согласно кивнул головой.
– Ну, вот и хорошо! – удовлетворённо потёр руки Добрыня Никитич. – Ушли с заставы вчетвером, а вернёмся вшестером. – Он посмотрел на Илью: – Нас требует к себе князь Андрей! Говорит, ежели б не мы, не видать ему победы над Всеволодом. Должно быть, отблагодарить нас хочет.
– Не нужна мне его благодарность, Добрыня. За что благодарить? За то, что своих, на радость куманам, побили? Вон, всё поле ратное усеяно мёртвыми. Не нужна…
Они двинулись в обратный путь. Илья вёл за повод хромающего Бурко и гладил его по гриве. Конь тихо хрипел, словно благодарил своего хозяина за помощь, и медленно ковылял за ним. В дороге шестеро ратников встретили Демьяна Куденевича. Оказывается, переяславский боярин их давно ищет.
– Мои люди с ног сбились, – сказал он, – а вас нигде нет! Князь Андрей распорядился, дабы дружинников из Воиня обязательно пригласили на честной пир по случаю победы. Он видел, как вы сражались, и отблагодарить хочет. А тебя, Илья, князь желает в дружину свою позвать. Ежели князь заприметил, не последним человеком в дружине будешь.
– Не пойду я в дружину! – отверг предложение Илья. – И на пир не пойду. Не досуг мне – на заставу возвращаться надо.
– Не пойдёшь в дружину? Почему? – искренне удивился Демьян Куденевич. – Любой смерд или оратай мечтает о службе в княжеской дружине, да не всякого возьмут. Ты сам это знаешь!.. Наш князь – добрый, это всем известно. Недаром его люди Добрым прозвали. Почему не пойдёшь к нам?
– Я и так служу князю великому, только не в дружине, а пока на заставе.
– В дружине выгодней. У хорошего князя дружинники всегда и в почёте, и при золотой казне. Князь за хорошую, долгую службу и землёй наградить может. А на заставе ни почёта тебе, ни казны.
– Мне, Демьян, не нужен почёт. Не нужны казна и земля. Не за этим меня сюда Господь послал. В дружине быть – значит, на своих, на христиан, с мечом идти. Не хочу я, не желаю!
– Ты прав, Илья Муромец! – боярин задумался и посмотрел в сторону поля ратного, густо усеянного мёртвыми телами, над которыми уже кружились в небе стаи ворон. – Сколько людей сегодня полегло, сколько вдов и сирот осталось… И я не хочу против христиан ратиться. Да что поделаешь? Ещё мой отец служил Владимиру Мономаху, сейчас я его сыну Андрею служу. Мы, князевы ратники, люди подневольные. Куда прикажет – туда и пойдём. Ныне брань великая на Руси стоит, не хочешь воевать против своих, против русичей, а придётся. И опять польётся христианская кровушка.
– Потому и не желаю я в дружину идти! – отрезал Илья. – Мне на заставе любо. Там моя доля!
– И нам на заставе любо! – дружно поддержали ватамана побратимы. – Ни князей, ни бояр нет. Привольно!
Демьян Куденевич осмотрел ратников:
– Таких воев любой князь к себе возьмёт. А сила княжеская в чём? В богатстве? Нет! В славе? Нет! В людях! Хорошая дружина и богатство князю добудет, и славу принесёт!
Тут послышался конный топот, и к боярину на взмыленной лошади подъехал переяславский дружинник.
– Еле нашёл тебя, Демьян. Куда ты запропастился? – с ходу выкрикнул он. – Кто-то Переяславль зажёг. Говорят, это сторонники Ольговичей. Как бы Всеволод не воспользовался поджогом. Не ровен час, нападёт.
– Всеволод сейчас, поджав хвост, бежит к себе в Киев! – усмехнулся Кузьма Белая Палица.
– Вы его плохо знаете! – заметил Демьян. – Всеволод такой хитрый лис… Надо поспешить в Переяславль. – Боярин вскочил на коня и обратился к Илье: – Не хочешь в дружину – дело твоё. Но ежели князь призовёт тебя сослужить ему службу ратную, сослужишь?
– Доброму князю мы всегда служить готовы! Так, братья? – обратился Илья к своим товарищам.
– Так, ватаман! – ответил за всех Алёша Попович.
– Князь Андрей собирается на переговоры с половцами о мире. Устала Русь от половецких набегов. Надо дать отпор, но междоусобица мешает князьям собраться вместе и загнать поганых за Дон. Вот князь и пытается хотя бы договориться с половецкими ханами о мире. Но боится подвоха со стороны Атрака. Князь приказал мне взять с собой только самых опытных, самых надёжных ратников. Пойдёте?
– С Калин–ханом говорить!? – усмехнулся Илья, посмотрел на своих спутников и, увидев их согласие, утвердительно кивнул головой.


Глава 13

ВТРОЁМ ПРОТИВ ОРДЫНЦЕВ

Не хотел Всеволод Ольгович иметь дело с Мономаховичами, ох как не хотел, но иного выхода не было. Прослышав о новой которе между князьями, племена чуди, живущие по берегам Варяжского моря, перестали платить дань Киеву, у границ Владимиро–Волынского княжества появились ляхи, к Ростово–Суздальскому княжеству подошли волжские булгары. Но особенно активизировались половцы. Много воды утекло после победоносных выходов Мономашичей в степь, и поганые опять голодными стаями закружили по берегам Днепра и Днестра в поисках лёгкой добычи. Своими набегами они всё чаще доходили до весей Киева, и возникла прямая угроза великокняжескому столу. Половцы знали, что князьям сейчас не до них, что они не объединятся и не нанесут им упреждающий удар, как это было во времена Мономаха и Мстислава Великого. А не объединившись, русичи не смогут им противостоять.
А потому, когда Всеволод услышал, что князь Андрей собирается встретиться в Малотине с половецкими ханами Атраком, Боняком и Аепой, он не мог остаться в стороне. Как великий князь Всеволод тоже был заинтересован в мире со степняками. И он послал весть князю Андрею, что, дескать, больше не претендует на Переяславль и обещает забыть многолетнюю вражду. Но мир с переяславским князем нужен был Всеволоду не только потому, чтобы удачно провести переговоры с половецкими ханами, а в основном потому, чтобы разделить Мономаховичей и ослабить их позицию.
Его один из самых главных непримиримых врагов, ростово–суздальский князь Юрий Владимирович Долгорукий (в крещении Георгий), тоже стал претендовать на великокняжеский стол. И Всеволод боялся объединения братьев Андрея и Юрия, князей сильных и волевых, которые, однако, порознь не представляли для него серьёзной угрозы.
Князь Андрей Добрый, конечно же, откликнулся на предложение дружбы, хотя был уверен, что это просто их временное перемирие. Он знал, что остаться в одиночестве, без поддержки других князей, на границе с Диким полем, значит, обречь всё княжество на постоянные набеги.
Спустя несколько дней князья Андрей, Всеволод и его младший брат Игорь съехались в Малотине. Игорь долго не соглашался на призыв Всеволода, была обида на брата за то, что он не выполнил своего обещания и не дал ему Чернигов на княжение. Но когда услышал от Всеволода, что после него Киев достанется ему, согласился.
Малотин стоял на границе Руси с Диким полем. Эта бывшая сторожевая застава, благодаря близости к торговому пути – Соляному шляху выросшая до размеров небольшого городка Переяславского княжества, лучше других подходила для подобных переговоров.
С первыми лучами солнца к городку стали стягиваться половецкие вежи. Остановившись станом под городскими стенами, они практически окружили почти весь Малотин.
Жители Малотина всполошились, и не напрасно: от степняков можно было ожидать всего, что угодно. Всеволод тут же послал половецким ханам весть, что приглашает их в терем посадника на переговоры, но получил отказ. Ханы не захотели ехать в город, который они не единожды безуспешно пытались захватить, и в ответ сами приглашали князей в гости. Узнав об этом, дружина переяславского князя забеспокоилась.
– Не ловушка ли это, княже? – предположил Демьян Куденевич. – Не доверяю я половцам: одной рукой предлагают испить вина, а в другой прячут ножной меч (кинжал).
– Не думаю! – ответил воеводе князь Андрей. – Ханы просто боятся, что их здесь захватят в заложники. Пуганая ворона и куста боится! Помнят, как отец мой, Мономах, однажды обманул половецких ханов Итларя и Китана и предал их смерти вместе с ближайшими людьми (в феврале 1095 г. в Переяславле).
– Тогда все пойдём с тобой!
– Нет! Всеволод и Игорь берут с собой только десяток дружинников. Как я возьму больше? К тому же там будет находиться хан Аепа, который мне по материнской линии приходится близким родственником. И ты не забывай, что жена моя – внучка самого хана Тугоркана. Так что не будем переоценивать опасность! Подбери людей, самых надёжных, опытных, с ними и пойдём. Остальные пусть стоят станом возле ворот Малотина и не спускают с нас глаз...
– Хорошо, князе, – ответил воевода, – возьму самых надёжных и опытных!
Всеволод, высокий и полный, с рыжей клинообразной бородкой и длинными усами, и Андрей, среднего роста и телосложения, с чёрной, стриженой бородкой, оба были одеты одинаково: в червлёных плащах и золочёных шеломах. Под ними кони – белые, тонконогие, сбруи на них камнями–самоцветами усеяны. Они ехали впереди стремя в стремя, как бы в подтверждение дружбы между Мономаховичами и Ольговичами. За ними брат великого князя Игорь Ольгович, далее бояре и дружины с развёрнутыми княжескими стягами. Позади следовали обозы с подарками ханам – золото и серебро, паволоки и драгоценные византийские сосуды, чтобы половцы на переговорах были сговорчивее.
Их ждали. Князья спешились, бросили поводья в руки стремянным и сразу вошли в белый шатёр, особняком расположившийся в центре половецкого стана. Прибывшие с князьями бояре и дружинники остались у входа. Они стояли напротив нукеров–хановых телохранителей, прислушивались – вдруг князьям понадобится помощь, гадали – благополучно ли идут переговоры, и напряжённо смотрели друг на друга. Руки лежат на рукоятях мечей и сабель, готовые в любое мгновение обнажить клинки. Чуть поодаль стоял и строго следил за всем происходящим Неврюй, второй человек в Атраковой орде.
О его жестокости ходили легенды. За непослушание от него страдали не только рабы и слуги, которых он мог без лишних разговоров зарубить саблей на месте, но и простые воины. Маленького роста, худой, с жидкой всклокоченной бородой, с вечно диким выражением лица и злыми глазами, Неврюй производил впечатление ядовитой змеи, которая хоть и мала, но укусить может до смерти.
Вот ханские слуги направились к возам с подарками, долго разглядывали золотые чаши, перебирали паволоки, золотые и серебряные монеты, потом скрылись в шатре. Русичи стояли, внимательно смотрели на происходящее и терялись в догадках. Понравятся ли дары ханам? Как закончатся переговоры? Сумеют ли противные стороны найти общий язык? Пожелают ли ханы принять мир от князей? А если не договорятся? Если отвергнут дары? Война – это лучшее, что их ждёт! В худшем случае – русичи умрут здесь все вместе с князьями. Зорко наблюдающие со стен Малотина дозорные не успеют дать команду готовым к бою воям, как всё будет закончено.
Илья увидел в половецком стане светлобородых мужиков, ребят и женщин в платках поверх головы, не похожих на кочевников. Сердце заныло: это были русичи. Как они сюда попали? Из какого града, веси их на волосяном аркане утащили в далёкие степи? Он подошёл к ним.
– Добрый человече! – сразу обратился к нему ближайший невольник, исхудавший до того, что еле держался на ногах. – Выкупи нас! Христом Богом просим. Возвернём убыток потом. Шорник я, не из последних. Ослобони нас, братие!
– Откуда вы?
– Из всех земель мы! – ответил другой пленник. – Не убереглись… попали в полон! Он – черниговский, я – переяславский.
– А я из Киева–града! – послышался тихий голос со стороны. Илья оглянулся и увидел дивчину. Ладная, крепкая, смелый, но грустный взгляд.
– Не купец я, люди добрые, а ратник. Где мне злата столько взять? – развёл руками Илья и впервые в жизни пожалел, что не имеет золотой казны.
– Ты хоть её одну выкупи. Пропадёт дивчина здесь, среди поганых, – указали русичи на девушку.
– И на неё у меня казны нет! – Илья посмотрел на девушку и спросил: – Кто ты? Как тебя звать–величать?
– Киевская я, с Кузнецкой слободы, дочь кузнеца Аники. Батюшка меня Завидкой называл, а здесь у нас нет имён. Здесь мы – рабы!
– Кузнеца Аники? Знаю твоего батюшку. Горюет он по тебе дюже. Как попала в полон?
– На Лыбедь пошла к углежогам за древесным углём. Батюшка послал угля купить для горна. И не заметила, как наскочили, схватили…
– Не встречала ли ты здесь Мишату, сына киевского чеботаря Саввы.
– Здесь Мишатка, здесь, с нами вместе горе хлебает, – отозвались невольники и показали на паренька в грязном, оборванном кафтане.
Илья хотел подойти к нему, но около ханского шатра возникло оживление. Он быстро направился туда и на ходу бросил: – Я князя попрошу выкупить вас. Отслужу потом…
Из-за полога шатра выглянули и коротко что-то приказали нукерам. Русичи насторожились, но тревога оказалась напрасной. Ханская прислуга сразу засуетилась. Вскоре, как по мановению волшебной палочки, напротив шатра появились широкие цветастые ковры, уложенные кошмами, расшитыми подушками и уставленные всевозможными яствами. Наконец полог шатра широко откинулся, и оттуда вышли князья и ханы. Они расселись с трёх сторон ковров: слева находились ханы Аепа и Боняк, в центре – хан Атрак с сыном Кончаком, справа князья Всеволод, Игорь и Андрей. Четвёртая сторона осталась открытой для взора. Рабы стали сразу же обносить всех серебряными кубками с вином и подносами с горячим пловом.
Напротив князей и ханов вынесли большой деревянный помост и водрузили его на плечи рабов. На помост поднялись танцовщицы–половчанки и стали танцевать под бубны музыкантов. Помост на плечах рабов чуть покачивался, и танцовщицы чувствовали себя на нём не совсем уверенно, но продолжали исполнять танец.
Илья стоял поодаль и грустно смотрел то на склонившихся под помостом рабов, то на Завидку, которая из большого кувшина подливала вино, и тяжко вздыхал. Девушка тоже мимоходом с надеждой глянула на него, но после грозного окрика Неврюя опустила голову и бросилась выполнять свою работу.
Дружинники со стороны наблюдали за пиром и по лицам князей старались понять: как прошли переговоры, сумели они договориться о мире или нет? Всеволод и Игорь оживлённо о чём-то беседовали с Аепой. А князь Андрей молчал, насупившись, почти не притрагиваясь к пище и вину. Значит, его что-то не устраивало. Видимо, либо нехристи не дали ему твёрдых обещаний не нарушать границ Переяславского княжества, либо его тоже покоробила привычка Атрака на переговорах не брать с собой половецких слуг–нойонов. Хан обычно брал на переговоры с русичами в качестве рабов русичей, с булгарами – булгар, с ляхами – лях. Наверное, Калин-хану это доставляло удовольствие и поднимало в собственных глазах.
Настроение переяславского князя не ускользнуло от внимания половецких ханов. Они переглянулись, потом Аепа хлопнул в ладоши, и пространство перед гостями быстро очистилось от прислуги и танцовщиц. Ордынцы там воткнули в землю несколько копий–сулиц, на тыльный конец одели тыквы. И лучшие половецкие всадники показали свою удаль: на полном скаку они одним ударом срубали тыквы. Потом вперёд вышли два высоких и хорошо сложенных нукера. Они обнажились до пояса и схватились в борьбе.
Неврюй время от времени смотрел на князя Андрея и видел, что того не очень-то интересует и это состязание. Тогда он подозвал к себе толмача (переводчика) и что-то тихо шепнул ему на ухо. Толмач подошёл к Всеволоду и передал ему слова ханского воеводы. Беспечность с лица великого князя быстро слетела. Он обеспокоенно поглядел на стоящую поодаль дружину, на нукеров и согласно кивнул головой. Видно было, что кивнул неохотно, через силу.
– Сартак! – сказал вполголоса Неврюй и широко улыбнулся в кривой злобной усмешке. Его слова тут же пронеслись по толпе. От хановых нукеров отделился крупный, даже неестественно крупный человек. Это был гулям – личный телохранитель Атрака. Он не спеша, даже с какой-то ленцой скинул с плеч меховую накидку, с головы – лисий малахай (меховой головной убор) с чёрной опушкой, затем снял халат и вышел в круг. Высокий и толстый, с выпирающим животом, он презрительно смотрел в сторону русичей. Его чёрные, как смоль, волосы космами спадали на плечи, глаза бешено сверкали.
– Это Сартак! – гордо сказал Атрак и снисходительно посмотрел на русских князей. – Шапку первого поединщика носит много лет. Нет ему равных… Посмотрим, смогут ли твои, Всеволод, батыры лишить его этой шапки.
Против него воеводы Всеволода послали бороться великокняжеского дружинника Жирослава. Он тоже был толстый, но не смог долго противостоять ордынцу, который был чуть ли не на голову выше русича. Вскоре Жирослав уже лежал на земле, сломленный более сильным противником.
Всеволод разочарованно посмотрел на своего сотника Лазаря Соковского. Тот понял намёк и послал на борьбу с Сартаком Данилу Великого, такого же высокого и толстого человека, как ханов гулям. Однако Данила получил прозвище «Великий» не за ратные дела, а за то, что мог на княжеском пире на спор съесть в разы больше других.
Данила вошёл в центр круга и с опаской глянул на своего противника. По этому взгляду сразу можно было предугадать исход борьбы, хотя по комплекции Данила и Сартак были почти одинаковы. …Данила тяжело рухнул на землю, потом кое-как встал и, понуро повесив голову, ушёл из круга.
Ханский гулям победоносно посмотрел на дружинников, князей – знай, мол, наших, и с вызовом несколько раз крикнул в их сторону: «Урус!» Ханы в это время еле сдерживали усмешку. Они были уверены в непобедимости Сартака, который не раз доказывал это в борьбе с другими гулямами во время праздников и недаром имел «шапку первого поединщика».
Всеволод повернулся к Андрею и разочарованно развёл руками:
– Ну, теперь твоя очередь! Поглядим, долго ли твой ратник продержится против такого могучего батыра?
Князь Андрей недовольно вздохнул и вопросительно посмотрел на свою дружину. Демьян Куденевич согласно кивнул головой и подошёл к Илье Муромцу.
– Вот нехристи поганые! – в сердцах ругнулся воевода. – Нельзя нам посрамлёнными уйти, никак нельзя! Всеволодовы гридни проиграли, теперь наша очередь выходить на борьбу. Кого посоветуешь, Илья Иванов сын? Кто из наших сможет устоять против Сартака? Вельми могучий батыр! Я его давно знаю! Много добрых молодцев порубил он в сече! А устоять надо! Никогда ещё русичи не уступали степнякам, и сейчас не должны. Кого?
Илья осмотрел Андреевых гридней и, чтобы не обидеть никого, сказал:
– В нашем стане все молодцы, как на подбор! Ты Добрыню попроси, моего подватаманного! – указал он на своего побратима. – Не смотри, что молод… сломает и о землю ударит. Я знаю его силушку, не раз видел, как он сражается на ратном поле.
– Хороший ратник! – одобрил выбор Демьян, оглядывая Добрыню Никитича. – Помню его по сражению за Переяславль. Только устоит ли? Молод ведь ещё! Сам Жирослав не устоял!
– Устоит! – уверенно сказал Илья.
– Так и быть! – решил Демьян и показал Андрею рукой на Добрыню.
Переяславский князь удивился столь странному выбору своего воеводы, но, видимо, настолько ему доверял, что согласился с ним.
Добрыня, который был не такой внушительной комплекции и ростом ниже, чем половчанин, вызвал едкий смех не только у ордынцев. Дружинники Ольговичей тоже неодобрительно глядели на выбор Демьяна и открыто посмеивались. И лишь большое уважение к переяславскому воеводе, слава о котором гремела по всей южной Руси, не позволяла им вмешиваться.
Поединщики недолго приглядывались друг к другу. Уверенный в своей скорой победе, Сартак ухватил Добрыню за пояс и хотел приподнять. Однако, к большому удивлению присутствующих, взлетел на воздух не русич. Добрыня обхватил противника мёртвой хваткой за туловище, оторвал от земли и сжал так, что тот захрипел и у него захрустели кости. Продолжая удерживать половчанина в воздухе, русич сжимал его всё сильнее и сильнее, а потом перекинул через себя. Сартак грузно ударился о землю и затих. Половцы ждали, что он тут же вскочит и попытается наказать своего обидчика, что-то призывно кричали ему, но ханов телохранитель продолжал неподвижно лежать.
Тогда к нему подбежали люди, попытались привести в чувство, поднять, но оказалось, что лежащий… уже мёртв. Наступила тишина, гробовая, напряжённая, не предвещающая ничего хорошего! Тишина резко сменилась воем. Погибшего Сартака под женские вопли и причитания завернули в кошму и унесли. Как только Добрыня остался один, он направился к своей дружине, но дорогу ему преградили нукеры. Они молча, с ненавистью смотрели на русича, осмелившегося убить их сородича. Неврюй глянул на Атрака, понял по его угрюмому взгляду, что надо делать, потом молча кивнул нукерам, провёл указательным пальцем по своему горлу, означающему смерть, и крикнул:
– Саклаб урус (смерть русичу)!
И тут же плечи Добрыни охватило кольцо из волосяного аркана. Невесть откуда взявшийся половецкий всадник натянул аркан, чтобы сбросить русича на землю и потащить за лошадью по бескрайней степи. Это наказание среди кочевников было одно из самых распространённых. Несчастный погибал долго и мучительно!
Однако Добрыня не упал, только покачнулся и сделал шаг в сторону. Более того, он напрягся и разорвал сжимавшее его кольцо, потом за свободный конец аркана дёрнул с такой силой, что вырвал всадника из седла. Толпа ордынцев ахнула… Разорвать волосяной аркан не под силу даже строптивому жеребцу, а тут – человек.
И тогда телохранители Атрака обнажили клинки. Увидев это, князь Андрей вскочил, хотел что-то сказать, но его остановил Всеволод и силой усадил на место.
– Нас здесь слишком мало, – недовольно зашипел он. – Случись что – не уйдём живыми. Твой ратник сам виноват, за кровь всегда платят кровью. Для нас лучше пожертвовать одним воем, чем, заступившись за него, сорвать переговоры, всколыхнуть всю орду и накликать беду.
Андрей посмотрел на Атрака, надеясь на его справедливое решение. Но Калин–хан сидел, низко опустив голову, с каменно-невозмутимым лицом и, казалось, не замечал ничего вокруг. Боняк и Аепа, которые были примерно одного преклонного возраста с Атраком, тоже молчали – не их батыр погиб. И тогда Всеволод предостерёг воевод от вмешательства.
Но не вмешаться не могли Илья Муромец и Алёша Попович. Они дружно кинулись на помощь своему побратиму, с трудом пробились сквозь плотное кольцо ордынцев и встали рядом с Добрыней – бок обок, спина к спине.
– Гой еси, добры молодцы, – угрожающе произнёс Илья. – Не замайте мальца, поганцы, а то худо будет!
– Не дадим побратима в обиду, – поддержал его Алёша. – Коли сгинем, так вместе.
Толпа половцев двинулась на них грозной стеной. Оглядев их обнажённые клинки, Алёша отстегнул от пояса свой меч в ножнах и демонстративно отбросил его в сторону. Илья последовал его примеру.
– Сабельки-то оставьте свои, поганцы! – показал Алёша ордынцам на их обнажённые клинки. – Мы же безоружные! И подходите, не бойтесь, сильно не обидим, ну разве что самую малость. Кто смелый?
Половцы приняли предложение русичей. Они тоже обезоружились, скинули с себя чёрные накидки и клобуки (головной убор).
Противники сошлись в борьбе. Русичам выйти победителями в этой схватке было почти невозможно – слишком много ордынцев стояло против них. Однако одолеть русичей оказалось тоже не так легко. Нападающие нукеры, несмотря на то, что все они были рослые и крепкие, отлетали в стороны с такой силой, что некоторые из них долго не могли подняться. Наконец, образовалась огромная куча!..
– Всё! – обречённо выдохнул Демьян Куденевич. – Задавят воинцев числом, не выбраться им живыми из этой кучи. Пусть и я костьми лягу, но не брошу своих братьев–христиан. – Он осмотрел своих дружинников и вытащил меч из ножен. – Пойдёте ли со мной против нехристей?
– Пойдём, воевода! – ответили ему гридни Андреевой дружины. – Не дадим на расправу поганым своих братьев.
– Вы что, ополоумели? – неожиданно возразил им десятник всеволодовой дружины Азарий Чудин. – Воинцев уже задавили, не помогла им сила. А ежели кинетесь на половцев, тогда и наш черёд наступит, и нас задавят.
– Мы-то ладно, но и князья живыми не уйдут! – поддержал десятника Жирослав. – Подумайте о своём князе Андрее! Вложите мечи свои обратно в ножны. Вложите скорее, пока беду не накликали.
– Ладно! – решил Демьян. – Вы, Ольговичи, не вмешивайтесь в брань. Мы сами… А ежели Всеволода не тронут, не тронут и нашего князя. Пошли, братья!
Переяславские дружинники двинулись на половцев. Между тем оказалось, что сопротивление русичей не было сломлено. Один из них поднялся на ноги и легко раскидал облепивших его врагов. Это был Илья Муромец. Затем он ухватил за ноги ближайшего половца, раскрутил его над головой и, словно огромной палицей, стал крушить наседавших на него противников. От каждого его удара валились с ног сразу по нескольку человек.
Этой «палицей» он до тех пор бил атраковых нукеров, пока они не отошли в сторону, опасаясь не столько русича, сколько жалея своего соплеменника.
Как только борьба закончилась, Илья бережно положил половчанина на землю. Через некоторое время он встал, мотнул окровавленной головой, обвёл толпу туманным взглядом, пошатнулся, но удержался на ногах. Половцы, как по команде, опять обнажили клинки и посмотрели в сторону андреевой дружины, которые тоже стояли с обнажёнными мечами. А вдали, от ворот Малотина, к месту событий спешила объединённая дружина князей.
Неврюй, не отрываясь, в упор смотрел то на хана Атрака, то на его сына Кончака, чтобы узнать, какую команду дать нукерам. Но они оба продолжали сидеть с непроницаемыми лицами и хранили молчание. Причём Неврюй чаще смотрел на Кончака и ждал от него команды, потому что знал, что престарелый Атрак постепенно передаёт узды правления ордой своему сыну, и не сегодня-завтра Кончак возьмёт власть в свои руки. А рука у Кончака твёрдая, Неврюй в этом уже успел убедиться.
Вместо них поднялся хан Аепа, престарелый, но ещё крепкий человек и дальновидный правитель, пользующийся в степи огромной властью, имеющий дальние родственные связи с родом Мономаховичей. Он приподнял правую руку и что-то коротко бросил атраковым нукерам. По всей вероятности, Аепа предостерегал их от необдуманных действий. Он видел, что княжеская дружина остановилась возле половецкого стана, и понимал, что безобидная борьба может закончиться большой резнёй с далеко идущими последствиями. Но атраковы нукеры не спешили выполнить волю чужого хана. Тогда поднялся хан Боняк, повелитель задонских степей, такой же старый, как Аепа, но обладающий самой большой ордой. Его слово в Степи было самым весомым. Он тоже сказал что-то резко, твёрдо и недовольно махнул рукой в сторону нукеров. Воины Боняка немедленно выступили вперёд, неприязненно посмотрели на нукеров Атрака и стали ждать дальнейших распоряжений. Среди телохранителей Атрака возникло замешательство: они не знали, как им поступить, и ждали ответа от своего хана.
Наконец Атрак поднял голову и хотел уже дать команду своим нукерам отступить, но его за руку остановил Кончак. Аепа и Боняк удивлённо переглянулись: во всех важных случаях сыновья, даже взрослые, не смеют перечить родителю. Это был закон Степи. Но Атрак покорно поджал губы и склонил голову. А Кончак, с ненавистью глядя куда-то вдаль и словно не замечая ничего вокруг, продолжал молчать. Тогда поднялся князь Игорь. Всеволод удивлённо посмотрел на самого младшего брата, но удерживать его не стал.
– Оставьте, Атрак и Кончак, боевой пыл для ратных дел, мы здесь собрались не для брани, – спокойно, но твёрдо обратился он к ханам. – Ваш воин погиб в честной борьбе!
Наконец Кончак, скрывая недовольство, посмотрел на отца и что-то тихо ему шепнул. Атрак тут же махнул рукой своим телохранителям. Нукеры быстро вложили клинки в ножны и поспешили убраться восвояси с глаз хана. В этот момент всем стало понятно, что власть в орде постепенно стала переходить к молодому Кончаку.
Мало кто знал причину покорности этого самого строптивого в степи хана перед младшим братом великого князя. А причина была веская… Кончак, у которого подрастала дочка Свобода (позднее, в святом крещении Настасья), имел предварительную договорённость с Игорем, имеющим младого сына Владимира, о помолвке своих детей. Ссориться с будущим кумом ему не хотелось.
Уже многие половецкие ханы Дикой степи, отдавая дочерей, внучек и племянниц за русских князей, не ходили больше в поход на Русь, а если и поднимались, то по призыву зятьёв и кумов для междоусобной борьбы за стольные города. Хан Кончак слыл одним из ярых противников Православия, потому и не хотел родниться с русскими князьями–христианами. А тут вдруг согласился и сам выступил инициатором помолвки Свободы с Владимиром. Ходили слухи, что дочь его уговорила, когда впервые увидела Владимира… Только удержит ли Кончака родство с Игорем от походов на Русь? Всеволод и Игорь были уверены, что нет, не удержит. Но надежда теплилась…
Трое русичей отошли к своей дружине. Вскоре к ним подошёл толмач и с поклоном сказал:
– Вас требует к себе хан Аепа, повелитель приднепровских земель!
Добрыня и Алёша глянули на Илью:
– Как, ватаман, пойдём?
Илья посмотрел на князя Андрея, дружину и понял: нельзя обидеть хана.
– Ну что ж! – усмехнулся он. – Коли требует…
Трое русичей не спеша подошли и встали на краю ковра напротив хана Аепы. Они ждали вопроса, похвалы или порицания – всё что угодно, но только не это… Хан внимательно, с прищуром своих узких глаз осмотрел их, потом собственноручно наполнил до краёв большую чашу вином, подал Илье и рукой показал: пейте, мол, до дна. Наступила тишина.
Илья принял чашу, увесистую, вмещающую в себя чуть ли не полведра, и припал устами. Он пил вино и задавался вопросом: миновала ли опасность? И не находил ответа, поэтому совсем, или почти совсем, не пьянел. Потом передал чашу Алёше.
Толмач в это время, низко склонившись над Атраком, что-то тихо ему шептал, показывая на русичей. Последним принял чашу Добрыня. Он пил долго и, видно было, что через силу. Остановился, перевёл дух. Из переяславской дружины донеслись поддерживающие крики: «Давай до дна, не посрами!» И Добрыня опять припал к братине и осушил-таки её до дна.
Раздались одобрительные возгласы не только со стороны дружины, князей, но и со стороны половецких ханов и нукеров. Аепа и Боняк одобрительно улыбались и откровенно восхищались отважными русичами. Атрак что-то сказал толмачу, и тот быстро принёс ему кусок узкой чёрной кожи, сорванной с малахая Сартака. Калин–хан разгладил кожу и протянул Добрыне:
– Теперь «шапка первого поединщика» твоя!
Добрыня удивлённо посмотрел на хана, князей, побратимов.
– Бери, коли награждают! – поторопил Добрыню Всеволод. – Прикрепишь её к шелому и будешь носить.
Добрыня отрицательно покачал головой и сказал:
– Не возьму я эту «шапку», хан! За смерть не награждают… Не желал я смерти твоему нукеру…
Атрак согласно кивнул головой и посмотрел на своего сына. Но Кончак пока не сменил гнев на милость, продолжал смотреть на всё происходящее если не с ненавистью, то с полным безразличием.
– Хорошие у тебя батыры! – сказал через толмача Аепа князю Андрею. – О батыре Илье мы многое слыхали… С такими людьми можно ходить и на рать, и на переговоры. Такие батыры помогут тебе стать великим князем.
От этих слов Всеволод поперхнулся, закашлялся и недовольно поглядел на Аепу. Это не ускользнуло от внимания старого и хитрого «повелителя приднепровских земель», он усмехнулся и добавил:
– А мои люди, князь, если призовёшь меня, тоже помогут тебе в этом!
Аепа обратил взор на троих русичей, которые продолжали стоять напротив него.
– Просите, что хотите… Золотом осыплю, одарю за смелость вашу и силу. Просите! – И он махнул рукой в сторону возов с подарками.
Все замерли в ожидании ответа. А русичи от неожиданности даже растерялись. Алёша и Добрыня посмотрели на Илью. Ватаман Воиня вышел вперёд и сказал:
– Дозволь, хан Аепа, высказать просьбу нашу.
Толмач перевёл, и хан согласно кивнул головой.
– Невольники в вашем стане есть – русичи. Отпусти их на волю, на Русь. А больше нам ничего не надо!
– И всё? – воскликнул хан после того, как узнал о просьбе. – А злата, серебра? Не хотите богатыми стать? Я хороших батыров щедро одариваю… Я ценю смелость и силу…
– Мы за богатством не гонимся, хан! – ответил Алёша. – Нам и княжеской награды хватает.
Аепа удивлённо усмехнулся и посмотрел на Атрака:
– Эти невольники из Атраковой орды. У него и проси.
Но на этот раз все обратили внимание на Кончака. Тот, прищурившись, с хитрецой оглядел присутствующих и что-то резко сказал.
– Светлейший хан Кончак, сын хана Атрака, говорит: «Не слишком ли дорогой подарок просят воины–русичи за смерть его лучшего нукера Сартака?» – перевёл слова толмач.
Наступила напряжённая тишина. Неожиданно опять встал князь Игорь.
– Наши дружинники одержали победу в честной борьбе. Негоже хану гневаться на них. А ежели для тебя невольники слишком дорогой подарок, одари их чем-нибудь другим, – предложил он и показал на возы с дарами.
– Нам другого подарка не надо! – угрюмо повторил Илья.
Кончак глянул на Неврюя, недовольно что-то процедил сквозь зубы и молча махнул ему рукой. И Неврюй спешно пошёл выполнять волю нового хана орды – освобождать невольников–русичей.


Глава 14

В КИЕВЕ

Много славных дел совершили на дальней богатырской заставе Илья Муромец, Алёша Попович и Добрыня Никитич. Предупреждали о половецком набеге, вместе с дружинами участвовали в сражениях против половцев, сопровождали по берегу Днепра купеческие суда, оберегая их от лихих людей. Слава о трёх богатырях распространилась по всей Руси. Но не всем князьям были по нраву эти богатыри – потому что имели своё мнение и отказывались от участия в междоусобной брани.
За это время на великокняжеском столе сменились Мстислав и Ярополк, на переяславском – Андрей, которого в народе за простоту отношений и доброту прозвали Добрым.
Во время похорон Андрея Доброго (23 января 1141г.) случилось дивное знамение, которое люди сразу связали с новыми несчастиями на Руси. …Лаврентьевская летопись сообщает: «Когда князя несли ко гробу, на небе стояли три солнца, сияющих между собой, и три столпа стояли от земли до неба, а вверху, надо всем, месяц, словно дуга, отдельно стоял; и стояло знамение то, пока не похоронили его».
Так оно и случилось. На Руси вспыхнула новая вражда между Мономаховичами и Ольговичами. Игорь и Святослав Ольговичи объявили войну Вячеславу, который после смерти брата Андрея занял Переяславль. Город они не взяли, но в отместку сожгли всю переяславскую весь и много близлежащих сёл. Дружины Ольговичей подходили даже к богатырским заставам–крепостям, но не рискнули напасть на них. Люди видел это опустошение, когда один князь в отместку другому разоряет его владения, горевали и страдали от междоусобицы, но ничего поделать не могли. А Вячеслав в отличие от умершего брата не стал призывать под свой стяг дружину и всех ратных людей княжества, чтобы изгнать из своей вотчины Ольговичей и прекратить разорение. Хотя все ждали такого призыва...
За прошедшее время Илья успел обвенчаться со Златогоркой, а Алёша Попович – с Еленой, дочерью горшечника Зброды. Венчались обе пары в Переяславском храме Архангела Михаила. Скрепил их брачные узы и благословил на совет да любовь отец Евфимий, переяславский епископ. А через положенное время Господь послал им детей: Илье – сына, русоволосого, как мать, и крепкого, как отец, а Алёше – дочь, кудрявую и острую на язык, как отец, и смышлёную и бойкую, как мать. Сына Илья при крещении назвал Иваном. Но называли его матушка с батюшкой ласково – Сокольник, за его дружбу с соколом.
Мальчишка рос шустрым, задиристым и не по годам сильным, дружил с сыном Добрыни Рагуйло. Все на заставе говорили, что из них выйдут хорошие ратники. Однажды Иванушка на спор с посадскими ребятишками забрался на самый высокий каменистый утёс у днепровского берега, где находилось гнездо сокола, и принёс оттуда яйцо. Вскоре вылупился птенец. Что с ним делать, он не знал, и выходил птенца. Так сын Ильи и получил новое имя – Сокольник, которое сопровождало его всю жизнь.
Златогорка с Сокольником первое время жили на заставе. Но после очередного половецкого набега Илья отправил их от беды подальше – в Киев, к отцу Златогорки Савве–чеботарю. Оставшись один, часто вспоминал о них! Как они там, в далёком стольном граде? Илья давно не получал от них вестей и беспокоился.
Илья, Алёша и Добрыня давно отслужили положенный десятилетний срок для вступления в великокняжескую дружину и могли вернуться в Киев. Могли, но не ехали, всё медлили. Здесь, на порубежье, хоть и опасность грозит ежечасно, зато живётся привольней: нет ни бояр, ни тиунов, ни господ. Здесь все равны. Была ещё одна причина их невозвращения: не хотелось служить под началом великого князя Всеволода Ольговича.
Богатыри заставы не только охраняли южное порубежье от Дикого поля. Одна из основных задач Воиня была и защита днепровского пути «из варяг в греки» от половцев и разбойников, которых манили к себе богатые купеческие караваны судов. Поэтому, как только вскрывался ото льда Днепр, богатыри уделяли «гречнику» особое внимание. Они либо углублялись в степь, в понизовья Днепра, там встречали караван и шли берегом реки впереди него, либо спускали на воду свою лодью, нос которой украшала вырезанная из дерева соколиная голова, за что лодью прозвали Сокол–корабль, и сопровождали по воде купеческие суда.
Без надёжной защиты «гречнику» не быть. Это понимали все: и простые люди, и бояре–князья. Разбойники или половцы быстро перехватят беззащитные суда. На многочисленных перекатах груженные товаром лодьи часто садятся на камни. Людям приходится выходить из них, даже порой выгружать часть товара на берег, чтобы преодолеть каменистые перекаты. Тут и ждёт неосторожного купца лихая ватага жадных до чужого добра людей. Если нет защиты у купца, он потеряет всё: и товары, и голову.
Дружины на заставах кормились из трёх источников: зерно в качестве мыта (налога) от оратаев из близлежащих деревень и присёлков, мыта от купеческих караванов за охрану судов и продукты от киевского князя. Раз в месяц по Днепру, обычно вместе с торговым караваном и под его защитой, на заставу доставляли яству из Киева. Но с приходом на великокняжеский стол Всеволода челны от киевского тиуна стали приходить, в лучшем случае, полупустыми, в худшем – вообще не приходили. На этот раз прислали не просто меньше – все скудные припасы были испорчены и в пищу не годились.
Сколько раз в Воине назревала вражда против великого князя, многие дружинники грозились оставить заставу: не можем, мол, голодными служить службу ратную. И каждый раз Илья уговаривал их остаться, потерпеть ещё немного. Не удалось удержать только Ваську Долгие Полы. Потянуло его скоморошить, и ушёл он с бродячими скоморохами вновь бродить по городам да весям. С ними, дескать, никогда не останешься голодным!
– Сколько терпеть такое будем, ватаман? – возмущался Елизыныч. – Из этой крупы кашу не сваришь, это гниль, а не крупа. Чем я вас кормить буду? Опять у оратаев просить придётся? Так у них урожай побило градом, они сами досыта не едят!
– Доколе Ольгович нас голодом морить будет? – не выдержал и самый спокойный, рассудительный из всех Сухан Доментьевич. – Скоро и меч с голодухи не поднимем. При Мономаховичах нам сытнее жилось!
Все знали, что это так. Во времена Мстислава и Ярополка, не говоря уже об их отце Владимире Мономахе, порубежные заставы снабжались яствой в первую очередь. О защитниках порубежья великие князья заботились не меньше, чем о своих дружинах. И шли из Витичева, главной киевской пристани на Днепре, на заставы полные челны с мукой, крупой, маслом, мёдом в липовых кадушках и железными крицами, из которых потом кузнецы на месте ковали оружие. На этот раз терпение лопнуло и у самого Ильи.
– Что делать будем, храбры? – спросил он у своих дружинников–побратимов, которые стояли в гавани возле прибывшего челна и с негодованием смотрели на скудные и испорченные припасы.
– А что скажешь, то и делать будем! – глухо промолвил подватаманный Добрыня Никитич. – Скажешь смириться – смиримся, скажешь пойти к Всеволоду и потребовать ответа – потребуем.
– И потребуем! – тут же отозвался Алёша Попович и оглядел всех. – Мы здесь жизнью рискуем каждодневно, в дозоры ходим, а для нас даже пресных лепёшек не прислали.
– А может, и присылали, да они в дороге в чужое брюхо попали? – подозрительно оглядел Елизыныч двух княжих служек, выгружавших скудные припасы из челна на пристань.
– Что ты, что ты! – ужаснулся один из них. – Да как можно?! Всё, что тиун Ратша велел загрузить, то и привезли.
– Даже больше привезли… Пока Ратши не было, мёда бочонок прихватили! – перешёл на шёпот второй. – Знаем: голодаете. А голодным-то как против поганых устоять?
– Верю я им! – сказал Илья, и княжьи слуги повеселели. – Не первый год к нам припасы возят.
– Не хватятся бочонка-то? – усмехнулся Елизыныч.
– Не хватятся. Там от припасов склады и амбары ломятся, а вам возить не велят. Обойдутся, мол! Не вы одни голодаете! На другие заставы тоже мало возим. Не даёт Ратша больше возить – всё себе хапает! Люди бают, на его дворе столько припасов всяких, что целое войско прокормить можно, а золотой казне позавидует и знатный воевода, и даже иной князь. Главный киевский тиун!..
Дружинники на это только переглянулись.
– Обойдёмся!.. Не наши ли харчи он к себе прибрал? И не подавится никак! – буркнул Кузьма. – Харю, наверное, наел – широкую! А мы без хлеба уже неделю сидим! До какой поры, ватаман, такое терпеть будем?
– Хватит терпеть! – наконец решил Илья. – Поедем к великому князю Всеволоду и спросим его, почему голодом нас морит? Да и плату пора за великокняжескую службу получить!
С первой же оказией, сопровождая очередной купеческий караван, который шёл «из греков», на своём Соколе-корабле, Илья Муромец, Алёша Попович и Добрыня Никитич отправились в Киев. Но по прибытии в главный стольный град Руси трое храбров узнали, что на великокняжеском столе уже нет князя. 1 августа 6654 года (1146 г. от Р.Х.) Всеволод Ольгович умер, а на его место пока ещё никто не взошёл. Но вопреки этому грустному событию, народ в Киеве ликовал. Как отмечали летописцы, о Всеволоде сокрушались лишь «близкие к нему женщины, коих он очень любил и миловал подарками».
В трактире Маринки Кайдаловны было необычайно многолюдно и шумно. Страсти кипели нешуточные. Оказалось, что намедни состоялись пышные похороны Всеволода, а перед этим событием его брат Игорь торжественно, под стягом и во главе дружины, въехал в Киев. Этот факт и послужил яблоком раздора между сторонниками и противниками рода Ольговичей.
– Долой Ольговича! Долой наших мучителей! – кричали из одного угла.
– За нового великого князя Игоря! – доносилось из другого.
Периодически противные стороны сходились в короткой, пьяной драке, но их быстро унимали и растаскивали. Спор на время утихал, но потом возникал вновь.
Богатыри из Воиня из-за такого шума незамеченными вошли в трактир и, не найдя свободных мест, потеснили хмельных посетителей, уселись за стол и с интересом стали наблюдать за происходящим.
– Нельзя Игорю присягать в верности! – послышался громовой голос кузнеца Аники. – Пусть сначала уберёт Ратшу. Уберёт, опосля поглядим…
– Можно присягать! – кричали из дальнего угла. – Это лучший муж Олегова племени. Он – достойный князь!
– Нельзя! Он еле ходит. У него ноги болят, это все знают. Как ему, хромоногому, немощному, княжить? – вставил своё слово Савва–чеботарь.
– А зачем ему пешим ходить? Пусть на коне ездит. Присягнём Игорю!
– Что?! – опять рассвирепели Аника, Савва и их соседи по столу. – А ну, кособрюхие, выходь на середину драться. Сейчас посмотрим, чья возьмёт.
И опять возникла потасовка. Но на сей раз дело принимало серьёзный оборот. Сторонников Игоря было гораздо меньше, и они, теснимые пудовыми кулаками Аники, терпели поражение. И тут раздался громкий, перекрывающий шум драки, голос:
– Игорь – достойный князь!
Дерущиеся остановились. От них отделился Аника и, сжав кулаки, обернулся на голос.
– Кто это сказал? Кто за хромоногого Ольговича? – с угрозой спросил он.
– Я! – спокойно отозвался Илья и встал.
– Ты кто таков?
– Ильёй кличут меня люди. Муромцем.
Возникла тишина, а потом раздался радостный вопль чеботаря Саввы:
– Илейка! Наконец-то приехал навестить нас! Это мой зять из Воиня! Чоботок!
Савва бросился обнимать Илью. Аника подошёл и широким движением руки сдвинул с их стола грязную посуду, а со скамьи захмелевших и заснувших едоков, и крикнул в сторону закутка у печи:
– Эй, Маринка–краса! Не томи гостей дорогих голодом, корми скорее! Давно я не видел Чоботка, зятя моего свата.
– Свата? Это с каких пор Савва тебе сватом стал? – спросил кузнеца Илья.
– С тех самых, – ответил Аника, – когда ты… когда вы, храбры, освободили мою дочь Завидку и его сына Мишату. Они ещё в полоне у половцев друг дружку поддерживали, а когда приехали в Киев – обвенчались. А мы с Саввой, значит, породнились! Вот так, Чоботок!
Хозяйка стала расторопно расставлять яству и напитки на столе, посмотрела внимательно на гостей и остановила свой взгляд на Добрыне Никитиче.
– Откушайте с нами, гости дорогие!
– Илья, – обратились к богатырю обступившие его посетители, – почему тебя Чоботком прозвали?
– Как почему? – отозвался Савва. – Эки вы неразумные! Я чеботарь, а мой зять – Чоботка!
– Погодь, Савва! – перебили его. – А люди говорят, Илья половцев чоботом бил, когда переобувался. Один сапог одел, а второй не успел. Пришлось этим сапогом половцев потчевать. Потому и Чоботок! Бил чоботом? Или врут люди?
– Было дело! – усмехнулся Илья. – Сначала чоботом отбивался, потом меч в руки взял. И откуда люди всё знают?
– Да как же нам не знать про защитников наших. Вы на порубежье у Дикого поля стоите. Всё видим, всё знаем!
В трактире поднялся шум. Все дружно поддержали эти слова. Только Аника сидел насупившись. Он вдруг нахмурился и, подняв руку вверх, требуя тишины, недовольно глядя на Илью, глухо спросил:
– Так ты, Чоботок, за Ольговича!? А знаешь ли ты, сколько горя принёс нам его покойный брат Всеволод? Назначенные им киевский тиун Ратша и вышегородский тиун Тудор ограбили весь народ до нитки.
– Да, да, ограбили! Таких больших податей–мыта не было ни при одном великом князе. Сколько людей они по миру пустили, сколько детей за неплатёж мыта в рабство забрали… Много душ они загубили! – поддержали кузнеца окружившие их люди.
– Знаем мы, Илья, почему ты Игоря поддержал, – с сожалением покачал головой Савва–чеботарь. – Твой сын и мой внук Сокольник у него в ловчих. У Игоря охота с соколом самая любимая из всех, а потому он взял Сокольника к себе. Ради сына любимого ты стараешься и защищаешь Ольговича!..
Всем было хорошо известно, что особою утехой князь Игорь считал не псовую, а соколиную охоту. Это была его настоящая страсть, которую отметили даже летописцы: «Сей Игорь Ольгович был муж храбрый и великий охотник к ловле зверей и птиц, читатель книг и в пении церковном учён…» Сокольника со своим кречетом князь заприметил и взял в княжескую ловчую команду сначала подсокольничим, а потом сделал главным сокольничим.
– Нет! Сын здесь ни при чём! Игорь однажды слово замолвил за нас перед Калин–ханом, и удалось избежать большой беды! – И Илья рассказал собравшимся о событиях в Малотине на переговорах с половецкими ханами.
– Кабы не Игорь, не сносить бы нам тогда голов, – поддержал ватамана Добрыня.
– Илейка! Алёшу, сына ростовского попа, твоего побратима, мы знаем, а кто с тобой ещё? Кто это? – спросил Савва и показал на Добрыню.
– И это тоже мой побратим! Мы все на заставе побратимы. Там иначе нельзя. Добрынюшка это, мой подватаманный.
– Так вот почему вы, защитники наши, богатыри, встали горой за Ольговичей! – вернулся к разговору Аника. – Чоботок, пойми, Ольговичи – губители наши. Настрадалась от Всеволода Русь–матушка, настрадался простой люд, сил нет!
– Мы тоже против Всеволода! – вступил в разговор Алёша Попович. – А Игорь… Бог сам рассудит, кому быть великим князем.
– И мы не против самого Игоря! – стал объяснять кузнец. – Но как терпеть тиуна Ратшу? Вот ежели б Игорь этого тиуна убрал…
– Правильно! Долой Ратшу! – в один голос дружно закричали все посетители трактира, в том числе и те, кто поддерживал Игоря.
– И мы против Ратши! – сказал Добрыня. – Все крепости–заставы на порубежье голодом заморил киевский тиун.
– Голодом?! – ахнул Аника. – Такого на святой Руси ещё не бывало. Богатырские заставы завсегда сытно кормили. Надо же – голодом! И это на порубежье! Надо Ратшу убирать.
– Как ты его уберёшь? – закричали со всех сторон люди. – Кто нас, простолюдинов, послушает?
– Послушают! Надо на вече народ собирать, Игоря пригласить и всё там рассказать. А потом клятву с князя взять, чтоб убрал Всеволода тиуна.
– А коли не даст клятву?
– Тогда…
Договорить кузнец не успел. Дверь в трактир настежь раскрылась, и с порога кто-то взволнованным голосом закричал:
– Присягнул!.. Игорь присягнул в верности боярам на Ярославовом дворе!
Наступившую тишину нарушил Савва:
– А мы? Кто нам будет клятву давать? Пора творить вече!
– Правильно! Пойдём, други, вечевать! Собирайся, народ! Собирайся на вече! Бей в колокол на Турьевой Божнице! – поддержали его люди и шумной толпой повалили на улицу.




Глава 15

ВЕЧЕ

Торжественно, под личным стягом и в окружении дружины, въехав в Киев, князь Игорь сразу направился на Гору, на Ярославов двор, где находился великокняжеский терем. Он ехал, заинтересованно оглядывался по сторонам и не замечал среди столпившихся у дороги киевлян радостных лиц. Однако это пока не очень его тревожило и не мешало чувствовать себя на вершине власти.
Спешившись на дворе, он распорядился, как принято издревле, созвать лучших людей, дабы выбрать среди них своих ближайших сподвижников. К неудовольствию князя на двор пришли далеко не все бояре. Появились лишь те, кто поддерживал Всеволода. Но, увидев среди пришедших боярина Улеба, знаменитого своим мужеством и бесстрашием, успокоился. Благодаря этому воеводе, Всеволоду удавалось вести за собой всю киевскую чернь. А коли будет власть над чернью, значит, будет власть и над городом. В расположении боярина был заинтересован и Игорь. Он подошёл к нему и громко, чтобы слышали все на дворе, сказал:
– Держи тысячу воев, Улеб, как при Всеволоде. Будь тысячким! Ежели тебе доверял брат мой, то доверяю и я. Служи мне!
– Спасибо, княже! Буду служить! – склонился в поклоне Улеб.
Игорь, заметно прихрамывая, вышел на середину двора и обратился к боярам:
– Всем, кому доверял Всеволод, буду доверять и я. И ты, Лазарь Соковский, и ты, Азарий Чудин, и ты, Жирослав, держите по сотне, будьте сотниками. А ты, Данила Великий, и ты, Ивор Юрьев сын, будьте десятниками. Служи и ты, Иван Войтишич, и ты, Иван Берладник Ростиславов сын. Прогнал тебя родной дядя из Звенигорода. Так живи в Киеве–граде, будь мне верным помощником. Служите все воеводами. Присягаете мне в верности?
– Присягаем, княже! Все присягаем! Живота своего не пощадим! – с готовностью ответили почти все. Больше, чем от других, Игорь ждал ответа от главного киевского боярина Ивана Войтишича, известного не только как завоеватель городов Дунайских при Мономахе, но и как независимый, мудрый человек. Ежели Иван Войтишич его поддержит, значит, и вся дружина киевская будет на его стороне. Но он почему-то не проронил ни слова. Более того, стоял, отвернувшись в сторону, словно не желал участвовать в разговоре.
– А ты, Иван, почему молчишь? Будешь мне служить верно? – спросил его великий князь.
Он надеялся на положительный ответ, но ничего не услышал. Наступила тягостная тишина. Все ждали согласия, но Войтишич... молчал. Боярин переступил с ноги на ногу, оглядел удивлённые лица, но не проронил ни слова.
– Ну!? – поторопил его Игорь. – Почему молчишь?
– Буду служить… – наконец ответил Войтишич, глядя в землю. Потом резко поднял голову и добавил: – Ежели ты будешь блюсти Землю нашу, если не отдашь её половцам на поругание. Натерпелись от поганых досыта! Пора их за Дон гнать!
«Не много ли возомнил о себе старик? – недовольно подумал Игорь. – Условия ещё ставить мне вздумал! Могу и без тебя, старого, обойтись. У меня верных людей много. Любому зазорно служить воеводой великому князю».
– Конечно, буду блюсти! – ответил Игорь примирительно, сознавая, что сии слова от него ждёт не только Иван Войтишич. Его ответ вызвал одобрение среди бояр.
– Все, как один, пойдём за тобой, наш любимый князь! – выкрикнул Азарий Чудин и осёкся, увидев презрительный взгляд Ивана Войтишича.
– Подайте крест сюда! – распорядился Игорь. Кто-то из челяди бросился в терем и вынес оттуда большой золотой крест, висевший обычно в центре гридницы, за креслом великих князей. Князь принял крест, бережно поднял его вверх и оглядел собравшихся бояр.
– Вот, крест святой целую перед вами, что буду княжить справедливо и разумно, как и брат мой Всеволод! – торжественно сказал он и прилюдно поцеловал крест.
* * *
На Подоле меж тем нарастало волнение, которое вскоре перебросилось и на остальной город. Когда киевляне узнали, что бояре присягнули Игорю в верности, а великий князь крест уже целовал, они решили созвать Великое вече и там потребовать заменить киевского и вышегородского тиунов на других, более справедливых.
На Подоле, на Туровой божнице ударили в набат. Частые удары самого большого стопудового вечевого колокола разносились по городу и окрестностям, созывая горожан и жителей веси на народное собрание. Уже по звону колокола – тревожному, требовательному – люди поняли: случилось что-то серьёзное, требующее всенародного обсуждения.
Тут же купцы закрыли лавки, плотники вонзили топоры в недостроенные срубы, гончары остановили гончарные круги, кузнецы тушили огонь в горнах, кожемяки откладывали кожи в сторону. И народ, всяк в чём есть, повалил на Подол. Ещё последние лучи солнца не коснулись верхушек деревьев, как на стогне возле Туровой божницы уже было не протолкнуться. А народ всё прибывал и прибывал. От Подольских ворот до стогны все улицы были запружены людьми.
На этот раз на вечевом высоком помосте стояли не бояре из княжьего окружения, а простой люд – старшины и десятники концов и улиц: оратаи и торговцы, кузнецы и шорники, каменщики и горшечники, златокузнецы и другие мастеровые. Жители каждого конца и каждой улицы становились особым станом, под началом своего десятника. У всех на стогне было своё определённое место, и не смей встать на другое… Бывало, одна улица с пеной у рта ратовала за одного князя, другая – за второго, а кожемяки, допустим, требовали призвать на престол третьего князя. И спорили до хрипоты, и вздымались друг на друга, хватали за грудки и кулаками решали, чья возьмёт. Бывали случаи, что великим становился тот князь, на чьей стороне были сильнее сторонники.
Точно Днепр в ненастье волнуется переполненная людом стогна. Не найдя свободного места на помосте, Аника, старшина кузнецкого конца, поднялся на стоявшую рядом бочку. Он показал рукой в сторону храма Святой Софии и крикнул слова, которыми издревле открывалось вече:
– Там, где София–Премудрость, там и Киев – мать городов русских!
Аника оглядел примолкший народ и обратился:
– Вече, дозволь слово молвить! Что делать будем? Игорь и бояре присягнули друг другу в верности!
Снова зашумело людское море:
– А мы? Почему он нам не присягал? – кричат с одной стороны.
– И не надо! Нельзя присягать брату Всеволода Ольговича! – доносится с другой.
– Ясно, нельзя! – соглашаются с третьей.
– А почему бояре ему присягнули? Гнать Игоря надо! Он, как и брат его Всеволод, крест целовал не в храме Софии и не прилюдно, а только перед боярами. А Мономаховичи – в храме. Гнать надо! – откликаются кожемяки.
– Погонишь, пожалуй. У него дружина… Плетью обуха не перешибёшь! Забыл, как в прошлом годе Владимирко плавал в крови галичан за то, что они присягнули его племяннику, Ивану Берладнику, и хотели сделать его своим князем. Сколько людей Владимирко положил… Вельми много!
– Мы – не галичане! Киевляне не позволят так с собой поступать. Мы сами князя с престола сгоним, коли он неугоден будет.
– И прогоним!
– Ясно, прогоним… Ежели он не прогонит Ратшу и Тудора.
– А ежели не прогонит? Они нас и дальше грабить будут.
– Тогда за вилы и топоры возьмёмся!
– Возьмёмся! Все возьмёмся! Хватит, доколе терпеть будем? – дружно загудел народ.
– Зовём Игоря на вече? – крикнул Аника.
– Зовём! Святая София с нами. Пусть перед вече, перед нами крест целует! – отозвались в толпе.
Разбушевалось киевское вече, как никогда. Страсти накалились до предела. Люди били себя кулаками в грудь и готовы были уже вооружаться топорами и вилами на случай неповиновения власти. Ясно было, что без твёрдого великокняжеского слова людское море не успокоится. И вечевники решили послать за Игорем. Выбрали нарочного и велели ему передать такие слова: «Князь! Приди к нам! Желаем от тебя услышать клятву верности!»
…Выслушав весть посланника, Игорь встревожился. Он беспокойно ходил по гриднице великокняжеского терема, где челядь уже готовила столы к большому пиру по случаю его вокняжения.
– Опять гильщики (мятежники, от слова «гиль» – мятеж) буянят? Что им ещё надо? – волновался он. – Бояре присягнули, а чернь мне не нужна. Зачем киевляне собрались? Кто там? Там одни сторонники Мономаховичей – врагов наших. Не хочу с ними разговаривать! Не буду! Велю дружине разогнать чернь!
– Разогнать вече?! – ужаснулся такому решению его брат Святослав, князь Новгород–Северский, самый младший из отпрысков мятежного Олега. От возбуждения он даже встал с лавки. – Ты что? Людей против себя настроишь, а как потом княжить будешь? И себя погубишь, и весь род наш Ольговичей! Одумайся! Ступай на вече. Присягни в верности простолюдинам. Не нарушай древних обычаев, не тобой установленных.
– Нет! – стоял на своём Игорь. – Не поеду! Всеволод не присягал черни, и я не буду. Ступай ты и узнай, что им надо от меня. Да построже там! Построже с чернью поступай!..
Святослав тяжко вздохнул, недовольно посмотрел на брата и молча вышел из гридницы. В сенях он увидел сотника Азария Чудина и на ходу ему приказал:
– Прихвати пяток гридней и ступай за мной.
Когда народ у вечевого помоста увидел перед собой не великого князя, а его младшего брата, волнение усилилось. Послышались гневные выкрики:
– Почему Игорь сам не явился? Гнушается с нами разговаривать?
– Зачем он нарушает древний порядок?
– С простым людом брезгует словом перемолвиться?
Святослав молча сидел на коне и ждал тишины. А когда все утихли, спросил:
– Зачем собрались вечевать? Что желаете от великого князя?
– Справедливости! – отозвался ближайший к нему вечевник.
Стоящий напротив князя кузнец Аника усмехнулся:
– Вече собирается не по княжескому хотению, а по народному разумению! Не знаешь, зачем собрались? Скажем… По дедовскому обычаю великий князь перед княжением должен в Святой Софии поклясться киевлянам блюсти Землю нашу, беречь её от напасти всякой, от набегов и закрепить клятву целованием святого креста. Почему он нарушил обычай и не собрал всех?
– Игорь собирал людей на Горе, на Ярославовом дворе, и там крест целовал! Что ещё надо?
– Он клялся боярам, сейчас пусть перед нами клянётся!
– Не придёт Игорь! – твёрдо сказал Святослав. – Он на пир собирается с боярами и дружиной.
Народ на стогне заволновался, послышались крики:
– Почему не придёт?
– Нам нужен князь для защиты, а не для пиров.
– Бояре не страдали от тиунов, не платили столько мыта – что перед ними крест целовать? Перед нами надо!
– Ратшу и Тудора – долой! Обложили нас данью, как половцы. Даром, что свои. Виры плати, десятину плати, вено за невесту плати. Последние портки готовы забрать. Закабаляют долгами и отбирают наши земли, пашни, покосы, превращают нас в рядовичей и холопов. На Подоле скоро не останется свободных посадников и слобожан. Всех закабалили. Доколе издеваться над нами будут, псы лютые?
– Нашей кровью добро приумножаете!
– Долой старых резоимцев и кровопийц! Пусть Игорь уберёт их. А не то… А не то самого князя прогоним!
– И прогоним… Пусть не гневит народ! Возьмёмся за топоры и вилы!
Святослав смотрел на хмурые лица людей, у многих из которых за поясами были топоры, а в руках дубины–ослопы, прислушивался к выкрикам, открыто призывающим к неповиновению и бунту, и думал: «Удержит ли власть Игорь, если поддержки черни не будет? А если бунт? Чернь бунтовать умеет, им только дай волю. Что тогда будет? Враги только и ждут нашей слабости, дабы согнать с Киева. На золотой стол многие хотят сесть: и Мономаховичи, и Давыдовичи, князья черниговские. Только ослабни, и всё! Проще тиунов, неугодных простолюдинам, согнать и других поставить.
– Киев – старший из городов Руси! Вече! Дозволь слово молвить! – поднял правую руку Святослав, и когда стихли голоса, продолжил: – Буду просить Игоря, дабы избавил вас от Ратши и Тудора. Новые тиуны будут по воле вашей. На кого укажете, те и будут. И мыта платить будете, как прежде. Как было при Владимире Мономахе! Обещаю вам!
Волнение разом прекратилось. Княжеские слова, хоть и были сказаны негромко, быстро облетели вече.
– Целуй крест за брата своего! Тогда и поверим! – выкрикнул из толпы чеботарь Савва. – Потому как крест со Спасителем – это святое, обманывать не моги. За обман перед Богом в Судный день ответ придётся держать!
Черноризец Поликарп вынес из Туровой божницы деревянный, потемневший от времени крест Спасителя в серебряном окладе, к которому прикладывались ещё Ярослав Мудрый и Владимир Мономах. Святослав спешился, принял крест, долго раздумывал, потом… протянул его обратно.
– Не могу взять на себя сию ношу! А ежели Игорь не послушает меня? Тогда, получается, я нарушу крестное целование! Не могу! – сказал он под нарастающий гул вечевников.
Но крест у него обратно не приняли. Люди хмуро глядели на князя и молчали.
– Тогда мы всем скопом пойдём на Гору к Игорю! – угрожающе заявил Савва.
– Не надо его беспокоить! Игорь и так, без крестного целования, всё исполнит! – не на шутку забеспокоился Святослав.
– Ой ли! – выскочил перед вечевым помостом известный в городе юродивый горбун Ивашка. – Женился медведь на корове и обещал её холить. Так мы и поверим. Ха-ха! Чужим ртом сыту не будешь. Айда к великому князю в светлый терем, как раз на пир честной поспеем. Давно я в палатах не сиживал, давно пиво-мёд не пивал. Все айда! Скопом!
Святослав посмотрел на острого на язык горбуна, но смолчал, только нахмурился. Азарий же, стараясь угодить князю, крикнул нищему:
– Пошёл вон! Сгинь, горбун!
– И гусь горбат, да свинье не брат! – ответил Ивашка и призывно махнул рукой. – Пошли, вечевники, к Игорю! Дурака слушать – пирогов не кушать!
Азарий от злости замахнулся на юродивого плёткой:
– Изыди, холера! Не гневи меня!..
Ивашка в ответ от хохота аж согнулся пополам:
– Не гневи… Рассмешил… Вот тебе кукиш, что хочешь, то купишь! У тебя плётка-семихвостка, а у меня палка–погонялка. – Он покрутил кукишем перед Азарием, а потом грозно взмахнул своей клюкой под дружеское улюлюканье нищих, коих здесь было всегда предостаточно. – Меня могила исправит, а тебя, дурака, только дубина. Щас палкой огрею по спине, и горб больше моего вырастет. Будет и тебе на паперти место!.. Своё-ё уступлю-ю!..
Народ слушал Ивашку, смелого и умного нищего, и от души потешался. Однако Аника поднял руку в знак тишины:
– Вече! Дозволь слово молвить! Не время, други, ноне животы надрывать.
– Эх, жаль кулака – бить дурака! Всё равно не поумнеет! – не унимался Ивашка и погрозил Азарию палкой. Опять раздался смех.
– Тихо! – ещё раз крикнул Аника. – Что делать будем, вечевники? Как заставить князя выполнить просьбу нашу?
– За топоры возьмёмся! За вилы! – заволновался народ. – Сил нет терпеть!.. Айда к Игорю!
– Постойте! – сказал, наконец, Святослав и обеспокоенно оглядел столпившихся вокруг него людей. – Целую крест, что не будет тиунов Ратши и Тудора. – Он поцеловал крест и под одобрительные возгласы поднял его на вытянутых руках. – На кого укажете, те и будут новыми тиунами.
Святослав с дружинниками уехал, а вече продолжало волноваться и обсуждать переговоры. Некоторые поверили князю, предлагали разойтись и ждать дальнейших событий, но большинство требовало не ждать, а взять клятвенное обещание от самого великого князя. В итоге на вече выбрали послов – несколько десятников–старшин улиц и концов да троих храбров из Воиня, у которых тоже было что сказать против тиуна Ратши. Им строго–настрого наказали без твёрдого слова и крестного целования от Игоря не возвращаться. Вечевники обещали не расходиться и ждать добрых вестей.
Завидев под окнами терема толпу людей во главе с монахом Печерского монастыря Поликарпом, который нёс перед собой старый деревянный крест, Игорь поначалу не захотел с ними встречаться, говорил, что-де ноги у него опять разболелись. Но Святослав и ближайшие к нему бояре уговорили выйти к вечевникам во двор. В их сопровождении Игорь, опираясь на трость, вышел и встал в сенях возле крыльца. Аника, Илья и Поликарп отделились от послов и подошли к нему.
– Княже! Вече послало нас к тебе с такими словами: «Не нужны нам Всеволодовы тиуны Ратша и Тудор. Они разоряют простой люд. Убери их и поставь других, справедливых. Пусть они берут с нас подати, как до Всеволода. Исполнишь, и мы за тебя горой!» – неторопливо, твёрдо и громко произнёс весть Аника и добавил: – Что ответишь вече? Народ ждёт!
Послы, воеводы, бояре и княжьи слуги замерли в ожидании ответа. Игорь не торопился, долго думал, смотрел то на своё окружение, то на послов и, наконец, сказал:
– Как вы, простолюдины, смеете требовать от меня что-то? Как осмелились?
– Осмелились! – поддержал кузнеца Илья. – По воле киевского тиуна на порубежье заставы от голода пухнут. Как нам Русь от степняков оберегать, коли для нас хлеба жалеют? Почему голодом нас морите?
– Твоё лицо мне знакомо. Кто ты? – спросил Игорь Илью.
К великому князю подошёл Иван Войтишич и что-то шепнул ему на ухо.
– Вместе в Малотине были на переговорах с половецкими ханами. И побратимы мои тоже там были! – ответил Илья и показал на стоящих позади Алёшу и Добрыню.
– Помню вас. Как не помнить? Втроём боролись против целой толпы кочевников и устояли. Богатыри! Так, говоришь, заставы голодают? – Игорь гневно посмотрел на бояр. – Почему голодают? Я об этом ничего не знал! Ну что ж, уберу таких нерадивых тиунов. Будут вам другие.
Эти слова обрадовали вечевников, однако среди иных бояр тут же прокатилась волна недовольства. Лазарь Соковский хотел что-то сказать великому князю, но был остановлен Иваном Войтишичем:
– Уймись! – гневно посмотрел он на ближайшего к Ольговичам сотника и обратился к Игорю: – Народ ждал от тебя, княже, именно этих слов!
– Закрепи свои слова крестным целованием, – произнёс Аника, взял у монаха Поликарпа крест и протянул Игорю.
Великий князь благоговейно принял крест и поцеловал его.
– Сейчас верим тебе, княже! – сказал Аника, и послы поклонились Игорю. – Призовёшь нас на рать, и все, от мала до велика, пойдём за тобой.


Глава 16

ВРАЖДА ПРОТИВ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ

По случаю вокняжения Игоря Ольговича в главной великокняжеской гриднице – Золотой палате и Людной палате собрались гости на большой пир. В Золотой палате находились князья, бояре, старшие дружинники и наиболее близкие к князьям тиуны, торговые люди; в Людной палате сидели гридни и люди попроще. По древнему обычаю, к князю на пир мог прийти любой желающий, и для него всегда находилось место либо в Людной палате, либо во дворе, где для этого устанавливали длинные ряды столов. К пиру готовились заранее и в княжей поварне, и во внутреннем дворике терема, где на десятке костров варили, жарили, парили и коптили.
Основное событие проходило в Золотой палате! Гости шумно расселись за столы, протянувшиеся между узорчатыми расписными столбами в центре гридницы и стали ждать виновника торжества. Установленные в три ряда столы ломились от обильной пищи в золотой и серебряной посуде. Правда, из яств здесь стояли пока только блюда с холодным мясом, солёными огурцами, вяленой рыбой, всевозможными пирогами и пирожками, кулебяками и курниками, из питья – кисель, квас, медовуха и пиво в деревянных чашах. В больших литых тазах с узорчатыми ручками лежали яблоки, груши, сливы.
Послы от вече, которых по велению великого князя тоже пригласили на пир в Золотую палату, вошли последними и сели с краю стола самого отдалённого ряда.
– А я бывал уже здесь однажды, – сказал Илья, осматривая гридницу. – Правда, мёд-пиво не пил, но с князем Мстиславом беседовал. Здесь же впервые встретился с Васькой Долгие Полы. Он сюда приходил со скоморохами смешить честной народ. Где он сейчас, кого веселит?
– Хороший ратник был! – заметил Алёша Попович. – С Васькой Долгополым веселее на заставе жилось. Кабы не голод, и не ушёл бы.
– Может, ещё вернётся! – отозвался Добрыня Никитич. – Надоест скоморошить и вернётся.
Никто пока к пище не притрагивался. Все ждали появления Игоря. Тут на всю гридницу загудела труба, и раздался возглас бирюча (глашатая):
– Великий князь Игорь! С почётом к вам, гости дорогие!
В глубине палаты распахнулись расписные двери княжей светлицы, и в проёме показался Игорь Ольгович. Он гордо поднял голову и оглядел ожидающих его гостей. На нём была красивая парчовая одежда, испещрённая узорами и окаймлённая вдоль разреза и подола жемчугом и золотым шитьём, красные сафьяновые сапоги окованы серебряными скобами. На груди висел на золотой цепочке золотой крест, отделанный дорогими каменьями. Все, кто находился в гриднице, встали и поклонились великому князю. Игорь, опираясь на трость и прихрамывая, чинно прошёл за центральный стол первого ряда и не спеша уселся в высокое кресло. За ним уселись на лавки, покрытые бархатом, и гости.
Множество слуг, одетых тоже торжественно – в бархатные расшитые узорами кафтаны, поклонились великому князю в пояс и бегом отправились за едой. Вскоре они возвратились с большими кувшинами с вином, огромными блюдами и подносами с дичью, рыбой, мясом, вкусный запах от которых распространился на всю гридницу. Слуги шли в два ряда, торжественно и не спеша, гордо оглядывая обращённые к ним лица. Некоторые подносы были так велики, что их приходилось нести по два или четыре человека. Кравчие встали за спинами гостей и приготовились разливать гостям вино по кубкам, стольники устанавливали чаши, подносы и блюда на столах. Устанавливали не абы как, а по новому правилу, который появился во время княжения прежнего великого князя Всеволода Ольговича.
В первую очередь стольники поставили большой золотой поднос с жареным лебедем с запечёнными яблоками перед великим князем, потом блюда с жареными лебедями появились перед князьями, боярами, воеводами за первым рядом столов. На второй ряд, где сидели купцы и тиуны, принесли жареных гусей и уток, на третий, где находились старшие дружинники и другие из числа менее именитых гостей, жареных куропаток, зайцев и кроликов.
Послы от вече заметили такое разделение «по именитости», но не обратили на это особого внимания. Они знали, что далеко не каждый простолюдин по торжественному случаю может нынче оказаться в гриднице на пиру у великого князя. Только отметили меж собой, что прошли те славные времена, когда великие князья сидели за одним столом с дружиной и простыми людьми, ели одинаковую с ними пищу и ничем себя не выделяли; когда разделяли с воями все тяготы походной жизни и шли в бой впереди дружины; когда каждый киевлянин, кто хотел славить князя, мог запросто прийти на его двор, где стояли накрытые столы, и для каждого там находились и хлеб-соль, и вино. Аника добавил, что ранее и к вече относились по-иному. Именно вече, а не бояре решали судьбу князя. А послы от вече всегда садились за один стол с великим князем. Они считались самыми уважаемыми гостями.
– Братья! Глядите! – вдруг перешёл на шёпот Аника и удивлённо показал на ближайшее окружение великого князя. – Ратша сидит в первом ряду, как видный боярин. Не в цепях и не в порубе, а на почётном месте, среди князей, как дорогой гость. Во как! Забыл Игорь, как только что крест перед нами целовал?
– Короткая память оказалась у нашего князя! – тоже удивились его друзья.
Киевский главный тиун сидел и как ни в чём ни бывало о чём-то оживлённо переговаривался с боярами.
– Что здесь делает этот человек? – спросил Аника Улеба и показал на Ратшу.
– Жаловаться пришел на киян… и разжалобил! – мрачно, не поднимая головы, ответил тысячкий.
– Ратша ведёт себя так, словно и не в опале!
– Уже не в опале! Когда на вече стало известно, что Ратшу великий князь уберёт, люди кинулись грабить его двор. И весь двор разнесли в щепки… Самого Ратшу искали, всё обшарили, да не нашли, спрятался он на Горе, в княжеском тереме. Я слышал, как он вместе с Тудором жаловался Игорю на чернь и как клялся, что снизит подати. На колени падали, божились…
– И что?
– А то! Простил их великий князь. Великодушный он у нас... Что поделаешь!..
– Чего?! – побагровел от гнева Аника. Глиняная чаша лопнула в его сильной руке, и хмельной мёд разлился по столу. – Великодушный?! Простил?!
По древнему обычаю, позаимствованному у варягов, в начале пира по столам пустили полуведёрную корчагу – братину вина. «За Киев. За Русь Великую», – громко произнёс Игорь Ольгович, пригубил братину и передал чашу по кругу. За ним пили князья, воеводы, купцы. Затем братина перешла на второй ряд, третий. А выпив, гости кричали:
– Здрав будь, княже!
– Многие лета, княже!
– Пьем за тя, княже!
Как только корчага опустошалась, кравчии быстро наполняли её до краёв, и она продолжала переходить от человека к человеку. Дошла очередь и до Ильи Муромца. Не принял он корчагу, гневно отстранил от себя. Это не осталось незамеченным. Все вопросительно и недовольно посмотрели на него.
– Почему, посадник мой из Воиня, ватаман, братину отверг? – громко спросил его Игорь. – Видел я, как ты пил братину у половецких ханов в Малотине. А почему, Илья, у меня не пьёшь? Чай, наше вино не хуже половецкого!
Илье вновь предложили корчагу, но он опять молча отверг её.
– Знаю, враждовал ты с моим братом Всеволодом, в которе жил. Забудем старое! Послужил на богатырской заставе, послужи и в дружине великокняжеской. Хочешь, воеводой сделаю? Первым будешь! С собой рядом посажу! И твои други тоже пусть в дружину идут. С такими ратниками, как вы, мне никакие враги не страшны.
Илья посмотрел на Алёшу и Добрыню, встал и громко сказал: – Не желаем мы в твою дружину вступать!
– Почему? – вырвалось не только у князя, но и у воевод, дружинников, которые были наслышаны об Илье и хотели бы видеть его своим соратником.
– Почему, ватаман? – воскликнул Гришка–боярский сын, который уже давно находился в великокняжеской дружине десятником. – Вместе будем на рать ходить!
– Не желаю за одним столом сидеть с Ратшой. Ты, великий князь, только что крест святой целовал, что уберёшь его. Почему слово свое – княжеское! – не держишь?
Тут вскочил Ратша, низкорослый, не в меру толстый, плешивый, с редкой бородёнкой и отвислыми щеками. Его вид вызывал бы жалкую улыбку у встречного человека, кабы не его дела. Бывший купец и резоимец, он во время великого княжения Всеволода Ольговича перешёл к нему на службу и вскоре стал главным киевским тиуном. Понял, что на податях и мытах с простого люда можно гораздо больше заработать, чем заниматься ссудой денег в долг или торговлей – очень опасным, рискованным делом. Никогда не знаешь, хороша ли будет торговля, доберёшься ли с казной или товаром до места назначения, не встретят ли тебя на дороге лихие люди. Деньги ссуживать в долг тоже дело рискованное: должники всегда с ненавистью смотрят ему в след, того и гляди – всадят нож в спину. Другое дело тиун, княжий слуга – попробуй, тронь!.. Смерды и оратаи заплатят столько, что и князю с боярами хватит, и себе останется. А не заплатят – хуже им будет: долги придётся отрабатывать до тех пор, пока полностью их не погасят. А не смогут отработать, тогда живность можно у должников забрать или детей в рабство продать. Главное – была бы поддержка князей да бояр. А поддержка будет... На подарки князьям да боярам Ратша не скупился, знал – они сторицей вернутся к нему в виде податей с простолюдинов. Он был рад, что при Всеволоде многократно выросли подати по сравнению с временами Мономаха, и надеялся, что так будет и впредь.
Под гнётом непомерных податей главного тиуна изнывала вся нижайшая прослойка киевлян. Из-за долгов боярам и тиунам многие смерды из свободных ремесленников превратились в рядовичей, закупов и холопов. Последние по своему положению мало чем отличались от рабов, и не имели права даже стоять на вече. Некоторые лишились своих детей, которых приходилось отбирать и отдавать в рабство за долги. Не страдали от поборов только близкие к князю бояре. Наоборот, они часто получали от Ратши богатые подарки и за это оказывали ему всяческую поддержку.
– Ты как смеешь отказывать самому великому князю? – исходил криком Ратша и оглядывался на своё окружение из бояр, ища поддержку. – Ты, лапотник, радуйся, что удостоился великой чести сидеть в гриднице с князьями и лучшими людьми. И не поучать надо князя, а слушать его. Будешь поучать – в порубе сгниёшь!
– Правильно, Ратилав! Правильно баишь! – поспешили поддержать тиуна многие бояре, которых он вполне устраивал.
– Не перечь князю! – вскочил вышегородский тиун Тудор. Он знал, что его судьба тесно связана с киевским тиуном. Устоит Ратша, не уберут и его. – Кто ты такой, дабы требовать? Вон из терема!
– Правильно говорит уважаемый Тудор. Великому князю перечит, братину отвергает! И кто? – добавил Азарий Чудин и с усмешкой показал на Илью. – Смерд! Он Мономаховичей поддерживал, я знаю. Ему место в корчме, а не на честном пиру. Коли не хочет сидеть с уважаемым Ратилавом за одним столом, пусть сидит один в порубе.
Азарий почувствовал, что пробил его долгожданный час отмщения ненавистному богатырю. Сейчас самый удобный момент, другого такого случая трудно даже придумать. Илья же – темнее грозовой тучи – слушал и ждал, что великий князь одёрнет своих людей и выполнит данное им обещание. И не дождался! С шумом роняя посуду на столе, он вышел на середину гридницы и с укором посмотрел на князя и притихших бояр, которые доселе не видывали такой неслыханной дерзости от простого человека.
– В темницу его! В поруб! За непослушание! – дружно крикнули близкие к Ольговичам бояре, воодушевлённые молчанием Игоря.
Для Азария эти слова были краше и долгожданнее любых других. Стараясь угодить тиунам и боярам, он первым кинулся на Илью. …И отлетел под центральный стол, где сидел великий князь. Все ахнули! Экая дерзость! Неслыханная! А для Азария и этот поступок тоже был как нельзя хорош. На лице он изобразил обиду, а в душе радовался, потому как после такой дерзости его обидчик точно будет в немилости у великого князя. По еле заметному движению руки Ратши поддерживающие его Жирослав, Лазарь Соковский, Данила Великий тоже кинулись на Илью. …И тоже повалились на пол и закатились под стол.
– Не замай побратима! – с криком бросились на помощь Илье Алёша Попович и Добрыня Никитич. Они встали рядом с ватаманом и с угрозой посмотрели на упавших бояр. Жирослав, Лазарь и Данила поднялись и вопросительно глянули на Игоря: что скажет на такую дерзость великий князь?
Но великий князь угрюмо молчал. Он просто не знал, как ему поступить. Не сдержать крестное целование – тяжкий грех. Для любого христианина он после этого – клятвопреступник. А сдержать, значит, противопоставить себе почти всех бояр, которые достались ему от Всеволода. Если бы всё дело было только в тиунах, он с лёгкостью прогнал бы их взашей. Но за их спинами стоят многие воеводы и бояре, которые ему дороги. Не будет тиунов, он завоюет доверие черни, но останется без окружения. А без помощи бояр, какой же он князь!?
Оказавшись перед нелёгким выбором, Игорь долго думал, но так ничего и не придумал. Он хмуро оглядел обращённые к нему взоры и тяжко вздохнул. Его окружение восприняло княжеское молчание по-своему: что он встал на сторону тиунов, а не черни.
– Гоните взашей их с княжеского пира! – предчувствуя свою скорую победу, махнул в сторону троих храбров Ратша и посмотрел на Игоря. Великий князь уловил этот взгляд, опустил голову и продолжал молчать. Это придало смелости тиуну. – Гоните быстрее! Ату их! Взашей!
Его слова и невмешательство князя подняли из-за стола многих бояр. Самые активные из них были Азарий, Жирослав и Лазарь Соковский. Они сняли со стены гридницы мечи и подошли к Илье, Алёше и Добрыне.
– А ну, не тронь защитников наших! – послышался громовой голос Аники. Кузнец, с шумом роняя посуду, тоже вышел из-за стола и обратился к Игорю: – Они послы вече! Почему, княже, слушаешь тиуна, а не простой люд? Нас вече послало сюда! Почему не выполняешь клятвенное обещание?
Игорь со злостью посмотрел на него, но ничего не сказал и опустил голову ещё ниже. За Аникой вышли из-за стола Савва, Поликарп и другие послы вече.
– Почему, княже, сел на великокняжеский стол без благословения? Негоже так! – воскликнул Поликарп. Он поднял крест обеими руками: – И крестное целование нарушать нельзя!
– И этот туда же! – поспешил выкрикнуть Тудор, опасаясь, как бы события не обернулись против них. – У тебя, попа, забыли спросить!..
Наконец Игорь поднялся, и в гриднице наступила мёртвая тишина. Все смотрели на него и ждали, на чью сторону он встанет. От этого зависел и дальнейший ход событий.
– Я сам знаю, как мне поступать, кого слушать и что делать! – высказал свою позицию великий князь и сел на кресло. Князь Святослав посмотрел на дружинников:
– А ты, Алёша Попович, почему молчишь?
– Худое молвить не желаю! – ответил Алёша.
– А ты хорошее скажи, по случаю вокняжения!
– Для хороших слов повода нет!
– Мы сюда пришли не для сладких речей, – сказал Добрыня, – но для чести! А чести сидеть вместе с Ратшой нет!
Святослав нахмурился и махнул в сторону дверей: – Кому честной пир в тягость, того не держим!
– Эх, Святослав… А ведь тоже божился на вече… Да, побывали на пиру, пиво-мёд по усам текло, да в рот не попало! – горестно заметил Аника и направился к выходу.
– Есть и пиво, и квас, да не про вас! Пейте воду – небольшого вы роду! Ступайте во двор, там ваше место! – крикнул ему вдогонку Азарий и рассмеялся, довольный победой над своими врагами. Его поддержали многие бояре.
– Горе вам, смеющиеся, ибо возрыдаете и восплачете! – в ответ крикнул им Поликарп и посмотрел на Илью: – Пошли, Чоботок, вече ждёт вестей от нас…
– Пошли, ватаман! На этом пиру мы гости нежеланные! – недовольно махнул рукой в сторону гостей Алёша и направился к выходу. За ним пошли Аника, Добрыня и другие послы. А Илья всё стоял и хмуро глядел на князей и бояр.
– А этого смерда, чтоб не бузил, в поруб надо, на хлеб и воду. Пусть одумается, как вести себя на великокняжеском пиру! – выкрикнул Ратша и посмотрел на Игоря. Тот промолчал, и тиун махнул рукой дружинникам, мол, хватайте его.
К Илье подошли вооружённые мечами Жирослав и Азарий.
– Но, не замай!.. – предостерег их Илья.
– Зачем бузишь? Не на ратном поле находишься! – сказал великий князь. – Твой сын Сокольник, мой лучший ловчий, никогда мне не бузил.
При упоминании о сыне Илья смирился. Он знал, что князь, страстный любитель соколиной охоты, ценит его сына и всегда берёт с собой на охоту. Смирился в том числе из уважения к Игорю, которого знал совсем другим.
– В поруб меня? – гневно спросил Илья. – За что? За то, что 19 годин служил на заставе у Дикого поля, хранил Русь от половцев и «гречник» от разбойников? Это твоя, князь, плата за службу?
– Да, в поруб! – крикнул Азарий, но заметив гневный взгляд Святослава, сразу сник и сел на место.
– За ратную службу с тобой, Илья, расплатятся сполна. А сейчас уходи! Уходи добром!.. – сказал за великого князя Святослав к неудовольствию тиунов и их сподвижников, которые надеялись посадить Илью в темницу.
– Как уходи? Он должен за такую дерзость… За великую дерзость в порубе сидеть! – крикнул Жирослав, глядя на Игоря. Великий князь хотел что-то сказать, но его опередил Святослав:
– Уймись, сотник! Не тебе решать… А ты, Илья сын Иванов, уходи… Насильно никого не держим на честном пиру!
Илья молча склонил голову и вышел во двор. Там он столкнулся лицом к лицу с Васькой Долгие Полы, который в числе скоморошьей братии направлялся в терем.
– Веселить честных гостей идёшь, побратим? Плясать перед ними будешь? Ну-ну, давай, пляши и колокольчиками звени! – грустно заметил Илья, оглядывая скоморошьи колокольчики на рукавах Васьки.
– Ватаман!.. – глухо сказал бывший защитник порубежья. Он обнял своего побратима и виновато опустил голову. – Почему вы все ушли с княжьего пира? Я только потому туда и заспешил, что вы там!
– Ежели бы и ты там был, и ты бы ушёл! – уверенно сказал Добрыня. – Как на пиру сидеть, коли там Ратша – почётный гость?!
– Почётный гость? Так ведь его убрать обещали? Так нам на вече сказали… Народ возрадовался!
– Рано возрадовался! Пойдём, други, народ оповестим об измене Игоря! – предложил Аника и направился с великокняжеского двора. – Мы ещё развеселим Игоря… Так развеселим, что ему тошно будет!
– И мы с вами пойдём! – решительно махнул рукой скоморошьей братии Васька и повёл их вслед за послами на вече.
Княжеский пир в тот вечер так и не вошёл в свое привычное пьяно-беззаботное русло. Как только из гридницы выгнали Илью, из-за стола, хмуро склонив головы, вышли Иван Войтишич с сыном Григорием, десятником дружины.
– Спасибо, Игорь, за хлеб-соль. Дозволь удалиться! – промолвил он и поклонился. Гости удивлённо переглянулись. Если уж сам старик Войтишич выступил против великого князя, грядёт большая рознь. Кто в ней возьмёт верх? За главным киевским воеводой могут уйти и другие бояре.
Так оно и вышло. Вслед за Войтишичем поднялись тысячкие Улеб, Фома Ратиборович и князь Иван Берладник. Эти люди хоть и не обладали большой властью, зато пользовались поддержкой киевской черни, без которых будет трудно удержать людей в повиновении.
– И нам не ко двору пир сей! – сказали они и глянули на Игоря. Но великий князь не удостоил их взглядом.
– А коли не ко двору, идите отсюда и не захаживайте боле на честной пир! – с готовностью ответил за князя Азарий Чудин. Он давно видел себя тысячким, и опала Улеба, Фомы была ему на руку. – Мономаховичи, враги наши, никогда не будут служить верно, как мы.
Азарий украдкой посмотрел на Игоря и осёкся: великий князь глянул на него так зло, что пропала всякая охота говорить.
– Будь здрав, великий княже! – поднял чашу вина довольный событиями Ратша. – Мы все с тобой, княже! Мы присягаем тебе в верности и будем служить до последних дней.
Призыв подхватили оставшиеся бояре, купцы, и пир возобновился. Вскоре о неприятном инциденте все забыли. Все, но не Игорь. Он понимал, что, потеряв столь уважаемых в народе людей, ему придётся нелегко управлять Киевом. И не только Киевом! Но он надеялся, что всё образуется и что, благодаря дружине, он сумеет удержать чернь в повиновении, как это было при его брате Всеволоде.
Он ошибался. Эти события имели столь ужасные последствия, что князь даже в страшном сне не мог бы предположить.


Глава 17

ИЗМЕНА ИГОРЮ

В Киеве назревал бунт. С каждым днём противостояние между простолюдинами и великим князем обострялось. Чернь грозила неповиновением и беспорядками. А после того, как главный киевский тиун Ратша, так и не уменьшил подати и, более того, даже пригрозил увеличить их, народ потерял всякое терпение.
Участились ночные погромы бояр, которые поддерживали Игоря Ольговича. Положение усугубилось ещё и тем, что другие князья, даже Изяслав и Владимир Давыдовичи, князья черниговские, тоже отвернулись от Игоря. Помощи ждать было неоткуда. Игорю донесли, что в трактире Маринки Кайдаловны зреет бунт. Бояре советовали ему послать туда дружину и разогнать чернь, но Игорь решил, что этим он только обострит ситуацию.
В ожидании вооружённого неповиновения, чтобы обезопасить себя, великий князь вместе с верными боярами и дружиной закрылся в Ярославовом дворе и занял, можно сказать, круговую оборону. Долго так продолжаться не могло. Это понимали все: и князь, и бояре, и простой люд. И как результат ослабления власти, на порубежные городки опять стали нападать половцы, забираясь всё дальше вглубь Руси. На сей раз они чувствовали себя в полнейшей безопасности, ибо знали, что князьям сейчас не до них, они не соберутся воедино для ответного удара.
Обеспокоенные внешней опасностью, киевские бояре Иван Войтишич и Улеб первыми проявили инициативу и под давлением киевлян решили сместить неугодного им князя и привести к власти другого. Они послали Анику­–кузнеца и Илью Муромца, наиболее уважаемых в Киеве людей, с вестью к переяславскому князю Изяславу, старшему сыну Мстислава Великого, внуку Мономаха.
Эта весть Изяслава Мстиславича и взволновала, и обрадовала: появилась возможность вернуть великокняжеский стол роду Мономаха. Он в который раз вчитывался в скупые строки берестяной грамоты: «Ты наш князь. Тебя зовём к себе. Где увидим твои хоругви, к тебе придём!» – и думал: «Сумеет ли Игорь подавить бунт? Пойдёт ли за ним дружина против киевлян? Что будет, если пойдёт? Подавит неповиновение в крови, как недавно князь Владимирко в Галиче? А главное – сумеет ли он собрать меньших князей в кулак, чтобы противостоять внешней угрозе? Видно, совсем плохи дела Игоря, коли первые киевские бояре посылают к нему послов и предлагают поддержку в захвате великокняжеского стола».
– Что решил, княже? – не выдержал томительного молчания переяславский боярин Шварн. – Не пора ли согнать Ольговича с великого стола? Вспомни отца своего Мстислава и деда Мономаха. Они не колебались. Веди нас!
– Веди! Не страшись! – поддержал боярина Аника. – За тебя, княже, все киевляне, от смерда до лучших людей. С такой поддержкой Игорю не устоять. Самое время сейчас вдарить! Откажешься идти на Киев, мы другого князя призовём! Давыдовичей!
Изяслав оглядел кузнеца, бояр и согласно кивнул головой:
– Пойду на Киев, возьму золотой стол. Мой час пробил: или паду на бранном поле, или въеду в Киев на белом коне! – И сказал боярам: – Собирайте дружину, готовимся в поход.
– Княже! – обратился Илья к Изяславу. – Дабы меньшей кровью захватить киевский стол, дай нам своего боярина, и в нужный момент пешая рать из киевских воев перейдёт под твои знамёна! И может быть, Игорь без злой сечи оставит город.
– Хорошо! – подумав, ответил князь. – Я тоже не желаю напрасно проливать христианскую кровь. С вами пойдёт мой боярин Шварн.
Через несколько подготовительных дней, взяв благословение у переяславского епископа Евфимия в церкви Святого Михаила, Изяслав во главе дружины отправился на завоевание Киева. В пути ему встретились послы чёрных клобуков, союзного русичам племени (нынешние черкесы), которые уважали этого князя за отвагу и умение держать своё слово. Они тоже поклялись встать под Изяславовы знамёна. Долго ли Игорь сможет противостоять такой силе?
Между тем великий князь предпринял всё возможное, чтобы удержать власть. Он объединил свою дружину с дружиной младшего брата Святославова в одно целое и, к своему удивлению, собрал большую пешую рать из киевлян. Кроме этого, он ещё ждал помощи от черниговских князей Давыдовичей – Изяслава и Владимира, давних сторонников Ольговичей. Однако они дружину посылать не торопились. Пользуясь удобным случаем, стали требовать себе ещё один город: тесно, мол, им княжить двоим в одном граде. Игорь на всё соглашался, ибо выбора у него не было.
Но время шло, а помощь из Чернигова не поступала. Делать было нечего. Как только Изяслав приблизился к Киеву, Игорь во главе объединённой рати выехал ему навстречу. Не знал он, что следовавшие за дружинами пешцы из киевской черни и не думают стоять за своего князя. Не знал также, что Аника и Илья Муромец уже привели к киевлянам переяславского воеводу Шварна с Изяславовыми знамёнами, чтобы в нужный момент развернуть их. Все случилось очень быстро!
Дружины Святослава и Игоря под предводительством своих князей направлялись к месту рати. Пешцы отстали. Как только дружины скрылись за поворотом горы, перед пешцами вышли Аника–кузнец и Илья Муромец.
– Братья! Будем ли мы защищать клятвопреступника? – громко обратился к киевлянам Аника.
– Возьмём сторону Изяслава! – вторил ему Илья. Он взял у Шварна хоругвь переяславского князя и под одобряющие крики людей развернул его.
– Как Игорь нас обманул, так и мы его проведём! Айда, братья, к Изяславу. Мономаховичи слово своё умеют держать! – ответили им из пешей рати, и пешцы дружно двинулись в сторону Изяславова войска.
Измену пешцев князья заметили не сразу. Игорь остановил войско подле горы Щековицы. Вместе с младшим братом Святославом и племянником, сыном покойного Всеволода, тоже Святославом, они, не подозревающие ничего, поднялись на вершину горы, где по преданию находилась могила вещего Олега, осмотрели свою рать и ужаснулись. В пешей рати, которая почему-то стала отделяться от его войска, развевались… хоругви Изяслава.
– Что это?! – упавшим голосом промолвил великий князь. – Измена?
Оба Святослава, тоже поражённые увиденным, уныло молчали. Потом младший брат Игоря со злостью заметил:
– Говорил я тебе… Не послушался меня… Как теперь без воев удержать великокняжеский стол? Всего-то две седмицы княжишь в Киеве, и уже настроил всех киевлян против себя!
Было очевидно, что дни Игоря как великого князя сочтены. С одной дружиной, без помощи киевлян, главный стольный град Руси не удержать. Тем более что киевляне поддержали его врага. Однако Игорь это признавать не хотел.
– Я и без воев справлюсь с Изяславом! Со мной правда, да убоится меня враг! – крикнул он и кинулся с горы к своей дружине.
Его племянник хотел последовать за ним, но его удержал Святослав:
– Не спеши… Всё уже кончено… Только голову напрасно сложишь на ратном поле. Без воев Игорю не справиться с Изяславом. Я своей дружиной тоже напрасно рисковать не буду.
Медлительность черниговских князей, измена воев и чёрных клобуков решили исход событий. Ещё не сошлись между собой в поединке противные стороны, как Игорь увидел, что самые именитые бояре Улеб и Иван Войтишич вслед за воями тоже покинули его войско, а с тыла напали берендеи и грабят великокняжеский обоз.
Игорь упал духом и только сейчас горько пожалел о том, что нарушил крестное целование и позволил выгнать вечевников с пира. Но вида не подал и с криком: «Враг наш – есть клятвопреступник. Ударим по Изяславу. Бог нам поможет!» – кинулся на противника, желая своим примером увлечь за собой дружину. Но увлёк далеко не всех. Многие видели обречённость Игорева положения и не спешили на верную смерть.
Войска разделяло лишь небольшое Надово озеро, которое необходимо было обойти. Игорева рать растянулась. А когда первые ряды уже столкнулись с Изяславовой дружиной, в тыл Игорю внезапно ударили чёрные клобуки, и посеяли панику в великокняжеской дружине. Изяслав легко смял войско Игоря и рассеял его. Кровью обагрился берег Днепра. Киевляне всё свое зло на Ольговичей выместили на Игоревой дружине и его боярах. Но сам великий князь успел скрыться.
Легко разбив противника, Изяслав торжественно, через Золотые врата, как и полагалось в таких случаях, въехал в Киев и, в сопровождении народа, священнослужителей, отправился в Софийский храм, чтобы прилюдно принести клятву верности киевлянам и выбрать себе верных бояр. Игорь Ольгович в это время скрывался в приднепровских болотах. Только на четвёртый день после битвы чёрные клобуки нашли его и доставили в Выдобичи, предместье Киева. Изяслав Мстиславич обрадовался поимке Ольговича, распорядился заковать его в железо (т.е. одеть цепи), отправить в Переяславль, в монастырь Святого Иоанна, и посадить в поруб (подземная тюрьма, закрытая сверху досками).
Киевляне с радостью встретили весть о заточении Игоря – клятвопреступника, как они считали. Многие бросились грабить дома бояр, поддерживающих Ольговичей, не обошли вниманием и ненавистного им Ратшу. Тиун, предчувствуя своё смещение и скорую расправу, тайно бежал из Киева в Новгород.
Справедливость, восторжествовавшая над поверженным Игорем, шумно праздновалась и на великокняжеском пиру, и в трактире у Маринки Кайдаловны, и во всех домах смердов. Киевляне надеялись, что на Руси наконец-то установится мир и вои будут проливать кровь не в междоусобной брани, а с внешним врагом. И все, конечно, обсуждали последние события. А они были таковы.
Изяслав завоевал великокняжеский стол. Однако по старшинству, согласно Ярославовой лествице, там должен был утвердиться его дядя Вячеслав, князь Туровский, старший из оставшихся сыновей Мономаха. Вячеслав поверил в справедливость племянника, помня, что тот много раз говорил о первенстве старших, и уже видел себя государем над другими князьями. По совету своих бояр, не без тайной мысли мечтающих перебраться из захолустного Турова в более крупный и богатый город, он занял Берестов и ряд других предместий Киева и уже собрался торжественно въехать в главный стольный град. Но просчитался… Изяслав и не думал уступать ему золотой стол. Он послал войско под предводительством своего младшего брата Ростислава, князя смоленского, который изгнал из Берестова бедного Вячеслава.
Сам же Изяслав в это время по случаю своего вокняжения дал большой пир для ближайших сподвижников. Для простого люда он распорядился поставить и богато накрыть столы на Ярославовом дворе и у Софийского собора.
Долго веселились люди в тот день и много спорили. Те, кто сидел в гриднице рядом с великим князем, бесконечно клялись ему в верности и чести, желали многие лета и здоровья на долгие годы. А поодаль, на третьем ряду, шли другие, более вольные разговоры.
– Только понадеялись на спокойную жизнь, а Изяславушка-то сам рознь затевает. Зачем дядю своего прогнал? По древнему закону, по лествице, нашими дедами установленному, ведь именно Вячеслав имеет большее право сидеть в Киеве–граде!
– Ну да! Изяслав завоевал престол кровью, а Вячеслав решил его победой воспользоваться. Хитрый лис! Не было такого ещё на Руси… Кто завоюет город, тот и правит. Так было всегда.
– Кровью, говоришь!? Да Изяслав меч свой из ножен не вынимал. Если бы не пешцы, не видать ему Киева, как своих ушей. А Вячеслав не хитрее нас… Это самый мирный князь Мономахова семя, он кроткий и богобоязненный человек.
– Кротость великому князю не к лицу!
– Нет, к лицу! Коли кроткий и Бога боится, значит, против братьев войной не пойдёт, и розни не будет!
– С Вячеславом розни не будет – не пойдёт он против родного племянника. А вот с мятежным Святославом, младшим сыном Олега Святославича–Гориславича, возможна, ох как возможна!
– Неужели Святослав будет драться за великокняжеский стол? Да у него и сил-то не хватит. Никто, кроме Давыдовичей, князей черниговских, не пойдёт за ним.
– Поговаривают, что Давыдовичи, втайне от Святослава, заключили мир с Изяславом. Во как! Так что Святославу зариться на золотой стол – кишка тонка. Пусть сидит в своём Новгороде-Северском и носа не показывает.
– Не о престоле думает Святослав, други! – вступил в беседу молчавший доселе монах Печерского монастыря Поликарп. Он в числе немногих священнослужителей был приглашён на пир, как имеющий огромное уважение у киевлян и как умный, рассудительный человек. – Освободить из темницы своего брата Игоря хочет. И всё! Об этом только его помыслы.
Последние слова он сказал достаточно громко, чтобы его услышали все, в том числе и великий князь.
– Освободить?! – тут же закричал Шварн из ближайшего окружения Изяслава. – Не отдадим Игоря! Смерть Ольговичу!
– Смерть Игорю! Хватит, натерпелись! – дружно подхватили призыв бояре. Они знали, что эти слова лягут бальзамом на душу Изяслава, поэтому и старались угодить ему.
– За что смерть? – спросил Поликарп и встал, чтобы его все видели. – Да, Игорь не сдержал крестное целование, и за это Господь наказал его поражением на бранном поле. Он получил своё и сейчас томится в порубе.
– И пусть страдает! Как люди страдали от Всеволода и его тиунов! – Шварн не договорил. Услышав имя покойного князя, его одёрнули сидящие рядом бояре. Поняв, что сболтнул лишнее, Шварн умолк. Выходец из Переяславля, он всё же знал, что покойный Всеволод был тестем Изяслава. По этой причине Изяслав никогда не пытался оспорить великое княжение у Всеволода.
– Зачем ты, святой отец, Игоря защищаешь? Он что, богатые дары делал Печерскому монастырю? Зачем встаёшь на сторону клятвопреступника? – грозно спросил игумена Иван Войтишич. Главный киевский боярин встал и с укоризной посмотрел на священнослужителя.
Поликарп опять поднялся, оглядел обращённые к нему недовольные лица и с вызовом ответил:
– Потому что знаю: Игорь тяжко болен и просит отпустить его в монастырь, он хочет схиму принять, иноком стать. Нельзя в такой просьбе отказать… Никак нельзя! Отпусти его!..
– Что?! Отпустить?! – медленно, с гневом произнёс Изяслав. – Дабы он потом вместе с братом на меня ратью пошёл? Не бывать тому! – почти крикнул великий князь и посмотрел на бояр, дружину, которые отозвались одобрительными возгласами.
– Наоборот, княже! – стоял на своём Поликарп. – Ежели отпустишь, – которы со Святославом не будет. Успокоится он и удалится в свой Новгород-Северский. И тогда правь спокойно Русью. А не отпустишь… Опять рознь выведет вас в чисто поле. – Священник помолчал, а потом прямо спросил: – Так отпустишь Игоря в монастырь?
В гриднице поднялся шум, отовсюду слышались пьяные возгласы:
– Нельзя отпускать!
– Монах заодно с Ольговичами! В темницу его, пусть вместе с ним сидит!
– В темницу его, изменщика!
Но тут встал Изяслав, и наступила тишина в ожидании ответа.
– За сии слова ты, Поликарп, достоин смерти!.. Не будь монахом – не пожалел бы! Вон отсюда! – выкрикнул он и указал на выход из гридницы. – Вон! Ты не гость более на моём пиру!
– Вон! Вон с честного пира! – дружно поддержали его бояре.
Вокруг монаха сгрудилась толпа. К нему потянулись пьяные руки, чтобы схватить, вытащить из-за стола и вытолкать взашей из гридницы. Черноризец беспомощно огляделся, ища поддержки, но встретил только злобные, пьяные лица.
– А ну, не замайте монаха! – громко, перекрывая многоголосый шум, раздался чей-то возглас. – Оставьте его! Оставьте, сказал… А то пришибу ненароком!
Все обернулись на голос. Это был Илья Муромец. Он не спеша подошёл и широким движением руки оттеснил толпу от Поликарпа.
– Чоботок! Илья! Ты разве тоже стал Ольговича поддерживать? – изумились бояре. – А как же Изяслав? Ведь ты же в его великокняжеской дружине!
Илья исподлобья глянул на великого князя. Тот стоял и недовольно, с укором смотрел на него.
– Послушай святого человека, княже. Отпусти Игоря из темницы в монастырь. Не враг он тебе ноне, его время ушло. Пусть спокойно удалится от мирской жизни в иноки и молится о спасении своей души! – с поклоном обратился Илья к великому князю. – Не враг он тебе!
Наступила тишина. Все удивлённо глазели на простого дружинника, дерзнувшего растолкать бояр и перечить самому великому князю. Даже Алёша Попович и Добрыня Никитич не понимали, почему Илья пошёл против Изяслава, за которого не так давно стоял горой.
– Не может наш ватаман усидеть, ежели кого-то забижают! – тяжко вздохнул Алёша. – Даже ежели этот кто-то не прав.
– Не может… – поддержал его Добрыня. – Коли он не заступился бы за монаха, это был бы уже не Илья. А вот прав монах или не прав, время покажет.
Между тем великий князь рассвирепел. Его пронзительный взгляд готов был испепелить дружинника, дерзнувшего пойти против его воли.
– Зачем просишь меня об Ольговиче? Зачем вступаешься за Игоря? Он враг всему Киеву! – грозно говорил Изяслав. Он хотел было накричать на дружинника, но сдержался. Благоразумие одержало верх над злостью. Этот человек, не воевода даже, а простой гридень, имел большое влияние на всё полуденное порубежье Руси, на киевскую чернь и ратных людей. То же самое можно было сказать и о Поликарпе. Кроме поддержки киевлян монах был в большом почёте и у князей, в том числе у его брата Ростислава, смоленского князя. Но, тем не менее, простить им заступничество за своего врага он не мог.
– Зачем испытываете моё терпение? – сердито говорил Изяслав. – Не ты ли, Илья, уговаривал меня в Переяславле идти в Киев на княжение? Не ты ли был против Игоря?
– Не хочу, чтобы между князьями новая котора встала, – ответил Илья. – Вы, князья, бранитесь, а вои друг на друга с мечом идут, насмерть бьются! Ежели отпустишь Игоря, Святослав признает тебя великим князем и не будет с тобой враждовать! А не отпустишь, опять брань великая встанет на Руси.
– Меня киевляне на великокняжеский стол посадили, у них и спрашивай об освобождении Игоря! – показал на людей за столом Изяслав. – Как они скажут, так и сделаю!
Как только великий князь сел, протестующие голоса со всех сторон слились в единый гул. Тысячкий Улеб встал и требовательно поднял правую руку в знак тишины.
– А ты уверен, Чоботок, что Святослав не будет враждовать! – спросил он Илью. – Вот ежели бы Святослав поклялся, что смирится…
– Святослав никогда не смирится и не поклянётся!.. – уверенно заявил Изяслав. – Это самый строптивый сын мятежного Олега.
– А коли поклянётся, отпустишь Игоря в монастырь? – спросил великого князя Илья.
– Я-то отпущу, у меня зла на Игоря нет, но сдержит ли своё слово Святослав? Ступай к Святославу и передай ему такие слова: « Я отпущу князя Игоря на все четыре стороны, ежели ты смиришься и не будешь враждовать со мной».
– Спасибо, княже, за доверие, – склонил голову перед великим князем Илья. – Передам всё слово в слово!
Он недолго сидел на пиру. Вскоре вместе с Поликарпом они вышли из терема во двор. За ними вышли Алёша Попович и Добрыня Никитич. А во дворе, как и полагается в таких случаях, стояли обильно накрытые столы, где поднимали за великое княжение Изяслава чаши с вином простые люди, которым не нашлось места в княжеской гриднице. Увидев Поликарпа и троих самых знаменитых на всю Русь богатырей, люди стали зазывать их к себе, но получили отказ.
– Пошто не хотите выпить за нашего князюшку, за нашего Изяславушку? За то, чтобы мир установился на Руси? – крикнули им в ответ.
Монах только недовольно махнул рукой:
– Ждали мира – а не дождёмся! Вот так! Чувствует моя душа, что скоро на Руси опять междоусобица грянет. Юрий (Георгий) суздальский только и ждёт удобного момента, чтобы Киев захватить. Но одному ему не одолеть такой воз. А ежели Святослав Ольгович с ним объединится… Смешно, но на сей раз котора может возникнуть между Мономаховичами. А могла бы и не быть! Эх, Изяслав! Зачем он Игоря удерживает?
– Не будет которы, святой отец! Я передам Святославу слова великого князя. А смирится мятежный Ольгович, и Изяслав освободит его брата из темницы!
Поликарп ничего не сказал в ответ, только вздохнул тяжко. Илья сдержал своё слово. Через несколько дней, простившись с женой Златогоркой и сыном Сокольником, он отправился в Чернигов, а оттуда в Новгород–Северский, вотчину Святослава Ольговича. «Голову положу, а Игоря помогу освободить из темницы!» – решил Илья.


Глава 18

НАЧАЛО МОСКВЫ

Святослав Ольгович пребывал в скверном расположении духа. Все отвернулись от него. Даже давнишний друг и соратник князь Иван Берладник, изгнанный из Галича и принятый им с честью в Новгороде–Северском, оставил его и перешёл служить к смоленскому князю Ростиславу. А черниговские князья Владимир и Изяслав Давыдовичи, которые всегда прежде поддерживали Ольговичей, те вообще объявили его своим врагом и пообещали в стране вятичей (к северу от р. Оки) золотую казну за его голову. Они требовали, чтобы Святослав отдал им Новгород–Северский и от брата Игоря отрёкся. «Не бывать этому! – думал князь. – Город мой забрать хотите, а меня в поруб посадить, как моего брата? Не дождётесь! Ещё не выпал из руки моей меч! На бранном поле судьбы наши решатся…»
Послышались шаркающие шаги, и в гридницу княжеского терема вошёл девяностолетний Пётр Ильич, старейший воевода святославовой дружины. Он подошёл и по-отечески потрепал его по плечу.
– Не тужи, Святослав! – ободрил он князя. – Не предавайся унынию, ибо это тяжкий грех. Во всём надо положиться на волю Господа Бога. У тебя жена Мария на сносях. Может, сын – наследник появится. Не унывай! Ещё всё образуется…
При упоминании о скором рождении ребёнка Святослав взбодрился. Может, действительно, сын появится?
– Спасибо тебе, Пётр, что не бросаешь меня в тяжкое время опалы. Меч поднять не можешь, на коня без помощи не сядешь – а не бросаешь!
– Я с отцом и дедом твоим на рати ходил, всегда был подле них и в радости, и в горе – как же тебя брошу? Ободрись! У меня есть для тебя хорошая весть…
– Знаю: скоро родит Мария.
– Я не о том! – Старый воевода выждал некоторое время, но Святослав не взглянул на него: продолжал сидеть, понуро свесив голову. – К тебе явился ратник Илия, из самого Киева приехал. Послом!
При упоминании главного стольного града Святослав встрепенулся, ожили потухшие было глаза. Тучный, страдающий одышкой, он тяжело поднялся и вышел из-за стола. Привычно огладил свою реденькую клинообразную бороду и удивлённо посмотрел на воеводу:
– Посол от великого князя?
– Да, посол! Он хочет передать тебе слова великого князя.
Святослав подошёл вплотную к Петру Ильичу и переспросил:
– Слова великого князя? Что может мне сказать великий князь? Против меня Изяслав Мстиславич собирает киевлян под свои хоругви. Зачем он прислал посла? Не нужны мне никакие слова. Предали киевляне нас с Игорем. Не нужны!
– Этот ратник Илья Муромец! – взволнованно воскликнул старец. – Слышал ли ты о таком витязе?
– Слышал ли? – задумался князь и вспомнил сражение под Переяславлем. – Конечно, слышал! Об этом человеке в народе говорят больше, чем об ином князе или воеводе. Позови его ко мне!
Святослава весть заинтересовала. Обычно в качестве послов князья посылали бояр, а тут простой дружинник... Но какой! Очень известный на Руси человек! Что он ему скажет? Но лучше бы этот ратник пошёл служить к нему в дружину… Выгоду от поддержки такого прославленного мужа трудно переоценить. За этим простым ратником стоят смерды Поросья и Посулья, Киева, Переяславля и Чернигова. А значит, появилась бы надежда, что Изяслав соберёт против него меньше пешцев, если в его дружине будет служить сей известный человек.
– С чем пожаловал, Илья? – встретил посла князь. – Слышал я о твоих ратных делах, слышал! Рад видеть тебя в добром здравии. Что передать мне хочешь?
Илья поклонился Святославу и передал ему слова великого князя. Святослав внимательно выслушал весть, потом отошёл к окну и долго смотрел на растущий во дворе тополь, на котором с приходом весны появились первые почки. «Холода уходят прочь, и жизнь возвращается! Вернётся ли ко мне былая удача?» – думал князь. Наконец повернулся и ответил:
– Не верю я Изяславу. Добром он не освободит брата. Ему от меня нужно только одно: смирение. Но я не смирюсь!
– Почему не веришь? Изяслав не отпускает Игоря по одной причине: он думает, что ты вместе с Игорем будешь воевать с ним за великокняжеский стол.
– Не нужен мне великокняжеский стол, не нужен Киев, – отрезал князь. – Мне бы брата из темницы вызволить! Только об этом мои помыслы. Не желает Изяслав отпустить Игоря. Как мне его освободить? Для этого сила нужна. И у меня будет сила!..
– Откуда? Среди князей тебе помощников нет. Последние разбегаются… На куманов надеешься? – прямо спросил Илья. Он, как и все на Руси, знал, что Ольговичи тесно связаны с приднепровскими половцами родовыми узами через братьев своей матери–половчанки.
– Нет! С муромским князем Владимиром Святославичем, сыном Глеба Ростиславича, и… – Святослав гордо посмотрел на Илью, – и суздальским князем Георгием объединяю свои силы.
– Долгие Руки?! Мономашич с тобой?
– Да, самый меньший сын Мономаха! – ответил за князя Пётр Ильич. – Конец распри между Ольговичами и Мономаховичами. У нас с Георгием сейчас общий враг – Изяслав Мстиславич.
– Георгий Владимира Мономаха сын поможет мне освободить брата, а я ему стать великим князем, – дополнил Святослав. – Он возвращается в свой Суздаль из Новгорода и будет ждать меня на полпути – в Москове, маленьком селе в пустынных землях вятичей. Не был там ни разу, что за Москов – не знаю. Зовёт меня на встречу…
– Что ответишь великому князю? – спросил его Илья.
– Пойдём со мной в Москов, там ответ тебе дам! Пойдёшь со мной?
Илья утвердительно кивнул головой.
Святослав Ольгович со своей дружиной отправился в путь и на другой день был уже на месте. Георгий, или Юрий, прозванный в народе Долгие Руки за огромное влияние на полуденные земли Киевской Руси из своей далёкой ростово–суздальской вотчины, встретил гостей с большим почётом. Первым к нему прибыл старший сын Святослава, Олег, которого все называли Вольга, со своей молодшей дружиной. Он преподнёс суздальскому князю пардуса, диковинного зверя на длинных ногах, самого быстрого в степи. Зверя подарили Святославу братья его матери–половчанки, ханы Тюнрак и Камос Осулоковичи. Но Святославу сейчас было не до охоты в степи, и он решил отдать пардуса суздальскому князю. Это был дорогой и очень редкий подарок, достойный даже великого князя.
Встреча была бурной. Юрий Долгорукий выехал заранее и встретил Святослава Ольговича за селом. Они спешились, обнялись и направились пешком к большому дому–терему вятичского боярина Степана Кучки, который стоял в окружении малых озёр на высоком холме. А по дороге вспоминали молодые годы, когда они, ещё отроками, дружили и бегали в Киеве на реку Почайну купаться. Но особенно князей рассмешило воспоминание о том, какая их оторопь взяла, когда 40 лет назад, в 6615 году (1107 г. от РХ) отцы их – Владимир Мономах и Ольг (Олег) Святославович везли их, самых младших сынов в родах, в приднепровские степи свататься к половчанкам – дочкам половецких ханов. Как внутренне противились они женитьбе на половчанках, но подчинялись воле отцов. Ибо знали, что теми браками надо было закрепить мирный союз с половцами! И какие радостные ехали обратно, увидев, что их невесты – достойные и красивые девушки. Много воды с той поры утекло, да только до сих пор кровь половецкая видна во всех их детях и внуках.
Георгий к встрече подготовился и на подарки не скупился. На широком подворье горели большие костры без счёта. На одних стояли чаны с варевом, на других жарились на вертелах целиком кабаны, телята, гуси и утки. В честь Святослава был дан большой пир.
– Истопите баньку! Да жару поддайте! – распорядился Георгий. – Да усаживайте гостей долгожданных за столы.
Здесь, на отшибе земли русичей, в стране вятичей, лишь частично покорённых Русью, князья решили договориться о совместных действиях против великого князя. Святослав, хитрый, умный и деятельный человек, знал, чем можно расположить к себе властителя ростово–суздальских земель.
– По старшинству ты должен сидеть на золотом столе, а не твой племянник, сын Мстислава, – говорил он, искоса поглядывая на Юрия. – Не соблюдаются ныне завещания Ярослава Мудрого, а ведь он строго–настрого наказывал блюсти лествицу. Не соблюдаются!..
– Заставлю соблюдать! – тихо, но с такой угрозой и твёрдостью сказал князь Долгие Руки, что ни у кого из сидящих за большим столом не возникло никаких сомнений в этом. Все понимали: на Руси встаёт новая великая котора.
Пир был в самом разгаре. Сервировка столов была не хуже великокняжеской. Знатные гости из числа князей и бояр ели из золотой посуды, дружинники – из серебряной. Посреди столов на огромных подносах лежали запечённые целиком гуси, лебеди, ягнята, телята, поросята. Слуги с ног сбились, обнося гостей всевозможными кушаньями и винами. Тут и там раздавались хмельные тосты в честь Юрия Владимировича и Святослава Ольговича.
На одном конце установленных в ряд столов сидели князья в окружении сыновей и бояр, а на другом – хозяин здешних мест, глава рода и один из старейшин племени вятичей Степан Кучка вместе с женой и ближайшими родственниками.
Кучка, среднего роста и плотного телосложения человек, с широкой и густой чёрной бородой, внимательно, по-хозяйски смотрел за происходящим, почти не пил и, казалось, оставался безучастным к общему веселью. Это не ускользнуло от внимания Юрия. Он налил полную чашу вина, прошёл на другой конец стола, подсел к Степану и его брату Якиму, чуть отодвинув в сторону жену Степана, Евдокию.
– Почему невесел сидишь, Степан Иванов сын? Аль не потрафили чем? Чай, гости тебе не по нутру? – Юрий протянул ему чашу.
– Что ты, что ты, княже, всем доволен! – спешно ответил Кучка, скрывая тревогу улыбкой, и опустошил предложенную чашу. – Эй, там, несите вина зелена сюда да гуся жареного прихватите! Потчуйте гостей дорогих! – крикнул он челяди, которая в ожидании указов стояла у порога. – Не каждый день мы видим перед собой сразу двух столь именитых князей, сынов Владимира Мономаха и Олега Тмутараканского. Родители ваши были в великой которе… Чего же вы ноне вместе? Где ваши пути–дороги сошлись?
– Здесь наши дороги сошлись, на твоей земле, – ответил Юрий, оглядывая обращённые к нему лица. – И доведут до Киева! Святослав брата своего освободит, а я Изяслава изгоню. Для меня любой враг люб, если он против Изяслава Мстиславича идёт.
– На место великого князя метишь? Надоело в Суздале сидеть, мхом обрастать? – усмехнулся Степан и покачал головой. – Не просто в Киеве сесть, для этого большая сила нужна. Какая у Святослава сила!? Изгой он сейчас, всеми гоним. Давыдовичи и те обещали за его голову золотом заплатить. Остерегаться ему надо здешних мест. Нет у него силы. А без силы – зачем он тебе?
– Нужен! Чем больше князей будет со мной, тем меньше останется с Изяславом. А сил у Святослава, действительно, не так много. Зато у меня есть сила, и сила немалая. Вся суздальская и ростовская земля за мной, и ты, Кучка, мне воев дашь! – твёрдо, не допуская возражений, сказал Юрий и не заметил, как огнём вспыхнули глаза вятичского старейшины. – Мечом пробью себе дорогу на золотой стол, а кто на пути встанет – несдобровать тому. Мне по старшинству Киевом править, и я сяду в великом граде. А когда сяду, тебя к себе возьму, тиуном сделаю. У тебя хозяйская жилка есть, вижу…
– Нет, княже, не поеду я в Киев, – отверг предложение Степан. – Не гневайся. Мне здешние места любы, ни на какой город их не променяю. Здесь, в Москове, за лесами дремучими да болотами топкими спокойнее живётся, привольнее. Нет, не променяю свою землю ни на какую другую. Места здесь вельми хорошие.
– Действительно, хорошие? Хотел с твоей хозяйкой–красавицей посидеть… – Юрий бесцеремонно обнял за талию Евдокию. Та увидела, как сверкнули от ревности глаза Степана, и отстранилась от князя. – Ну да ладно, пойдём, покажешь владения свои. Ежели понравятся, город здесь заложу, церкви поставлю. Вас, нехристей, к новой вере приобщу, до сих пор, поди, деревянным истуканам молитесь?! Пойдём!..
С неохотой пошёл Кучка за суздальским князем. Он понял свою оплошность и угрюмо качал головой. Привыкший к свободе и подчиняющийся только своим родовым законам, он решил до конца отстаивать независимость своей земли.
Они вышли из терема и направились мимо домов – добротных, крытых соломой, с длинными амбарами и банями за тыном. Вдоль улицы лежали недоконченные срубы разных размеров. Село, судя по всему, было богатое, сытное. Располагалось оно на высоком обрывистом берегу реки Смрадной, в устье Яузы. Чуть поодаль протекала Неглинная река, другой приток Смрадной.
Стояло начало апреля (по мнению исследователей, 4 апреля). По оврагам да под деревьями ещё местами белел снег, а на открытых солнцу полянах уже пробивалась зелёная травка и появились первые цветы. С высокого берега речки Неглинной суздальский князь оглядел местность.
– Твоя правда. В хорошем месте живёшь, Степан! – всматриваясь в лесную даль, заметил Юрий и спросил: – Сколько деревень-то у тебя в округе? Большая весь?
– Откуда большая? Всего шесть маленьких деревенек: Воробьёво, Симоново, Высоцкое, Кулиши, Кудрино и Сущево. Одно название, а не деревни… Одна другой меньше! Так, по одному – два дома на холмах! На топких болотах живём…
– Хитришь, боярин. Недаром тебя Кучкой прозвали: все деревни вокруг себя кучей расположил. Кругом озёра чистые!
– Это пруды. Запрудил ручьи–протоки, вот пруды и получились. Рыбу здесь ловлю!
– А места здесь ещё и вельми удобные. Вниз по Смрадной реке пойдёшь, в Оку попадешь, а там – в Рязань и Муром дорога идёт до самой Волги; ежели вверх по Смрадной к истоку – через волок в Новгород попадёшь или к Днепру на Киев. На восход по прямоезжей Стромынской дороге – в Ростов, а оттуда до Суздаля и Владимира рукой подать. На перепутье сидишь. Хороши места!
– Да где же хороши?! Кругом одни болота топкие, непроходимые. Сколько людей в них сгинуло… Мостки да гати приходится прокладывать. Иначе не пройти. Где же хороши?! На болоте сидим! – упрямо возражал Кучка. Он боялся, что князю действительно может понравиться его родовая вотчина, и тогда прощай вольная жизнь. Не дадут русичи покоя, придут сюда со своей новой византийской верой и своими порядками. И тогда полетят их деревянные боги–идолы в речку. Юрия нельзя сюда допускать, у него, известно, до чужих вотчин руки длинные. Недаром его Долгие Руки зовут.
Юрий, казалось, и не слышал Кучку, всё оглядывался по сторонам и всматривался вдаль. Эти места ему явно понравились.
– Ай, врёшь, боярин! Село у тебя богатое, это не только в Суздале, это всем известно. Прибедняешься. У меня глаз намётанный – не обманешь. Сполна ли дань платишь? Гляди… сгоню с земли!
– Помилуй, княже, батюшка! – изменился в лице Кучка. Он кипел от негодования и еле-еле сдерживался. – Хочешь, дань бери с нас больше, а землю не трогай. Эта земля испокон веков нам, вятичам, принадлежит. Здесь могилы наших предков, здесь наши капища.
– Дерзишь, Степан Иванов сын! – нахмурился Юрий и недовольно глянул на Кучку. – На Суздальской земле находишься, которой я владею. Стало быть, и земля эта моя. Ты – мой данник. Захочу – город здесь построю, захочу – сёла твои и капища огню предам.
– Нет! Не отдам! Это наша земля, рода воробьёв, испокон веков ею владеем! Никому её не отдам. Веками здесь живём, и жить будем. Мы свободные общинники! Русь – она там, за Окой и Десной. Здесь наша земля, вятичей! Что здесь строить, я сам знаю.
Юрий тоже нахмурился, но не подал виду. Он прошёл дальше, через овраг поднялся на взгорок и увидел языческое капище.
– Не бывать здесь боле деревянным истуканам! Всех в реку сброшу. Крестить вас надо и церкви строить! На моей земле – и капища! Не бывать этому!
– Сами знаем, кому молиться! Не нужны нам церкви христианские! – вполголоса, но достаточно твёрдо ответил Кучка. Он кипел от злости и решил не отступать.
– Что?! – тоже не на шутку рассвирепел Юрий. Он резко повернулся к Степану, чтобы поставить зарвавшегося вятича на место, но его отвлёк звонкий девичий голосок.
– Тятя, вот ты где! – подбежала к Степану девушка в широком цветастом сарафане и короткой лёгкой шубейке. – Почему ты так далеко ушёл? Еле нашла, всё село обошла – нет тебя и светлого князя. Пойдём, мамка зовёт вас! – Она глянула на князя и, смутившись, опустила голову.
Юрий заинтересовался девушкой. Стройная, миловидная, длинная коса до пояса, на голове венок из первых весенних цветов, дерзкий, смелый взгляд. Она хотя и потупила глаза к земле, но всем своим видом показывала, что не даст отца в обиду. Он понял, что это юное создание специально вмешалось, чтобы прекратить их тяжёлый разговор и остудить пыл.
– Дщерь твоя? – спросил князь, невольно любуясь девушкой.
– Да, Улита, младшенькая.
– Красавица! И по всему видно, незамужняя ещё.
Услышав эти слова, девушка вспыхнула румянцем на щеках, бросила беглый взгляд на князя и быстро, как лань, исчезла за деревьями.
– Рано ей ещё о женихах думать. Успеется… – махнул рукой Степан.
– Успеется!? А по-моему, в самый раз! Как бы в девках не засиделась! – Юрий услышал шум и весёлые голоса возле терема, направился туда и на ходу бросил: – У меня ведь сын есть, наследник моих дел. Я об Андрее говорю, он подле меня во Владимире княжит. Понимаешь, к чему я клоню? Так что жди сватов! Породнимся!..
Степан хотел возразить, но сдержался, чтобы ненароком опять не прогневить именитого гостя. Юрий своим предложением поставил его в трудное положение. Глава здешних мест прекрасно понимал, что, сроднившись с ростово–суздальским князем, с одной стороны, он заимеет надёжного и могущественного покровителя, но, с другой, навсегда утратит власть на своей земле. Править ей будет уже его зять. Поэтому высокое родство его не радовало.
На поляне напротив терема, образовав круг, стояли гости и местные жители. В центре круга шло захватывающее единоборство сильнейших мужей. Боролись ростовский дружинник и вятич. Боролись с переменным успехом, никто не желал уступать первенства. И всё же вятичу удалось ухватить русича за поясницу, поднять вверх и бросить на землю. Побеждённый русич, тяжело дыша и пошатываясь от усталости, ушёл за пределы круга. Победитель, низкорослый и широкоплечий вятич средних лет, с вызовом оглядел гостей: подходи, мол. Но желающих пока не находилось. Вятич криво усмехнулся и готов был уже принять братину зелена вина – традиционную награду за победу.
– Это Пётр, муж старшей дщери Якима, брата моего, – не без гордости сказал Степан, свысока поглядывая на князей. – Мы, воробьи, хоть и маленьки, да удаленьки. Нас сломить не так просто. А уж коли у такого именитого князя не нашлось достойного поединщика, то у Святослава и подавно не найдётся.
Услышав эти слова, Вольга, сын Святослава, гневно сжал кулаки и громко сказал Степану: – Ошибаешься, светлый боярин! Найдётся! – Он вышел вперёд и показал победителю, что готов с ним сразиться.
– Позволь, отец, мне силу испытать! – обратился Вольга к новгород–северскому князю.
Святослав оценивающе оглядел сына, нахмурился и отрицательно покачал головой:
– Перед этим поединщиком ты ещё слишком молод. Сломает и о землю ударит! У тебя брада ещё не выросла, а туда же…
Княжий сын, действительно, по возрасту уступал противнику на десяток и более лет, в сравнении с ним он казался безусым юнцом. Стоящие рядом святославовы дружинники и воеводы поддержали князя:
– Погоди, Вольга, ещё не пришло твоё время!
– Сомнут тебя, княжич, как кутёнка!
– Сомнут, и не пикнешь! Дай другим сразиться, а ты посмотри, поучись!
Поняв, что разрешения он не получит, Вольга быстро скинул с себя кафтан, снял пояс с кинжалом и вышел в круг. Его поступок не вызвал одобрения среди русичей, многие недовольно посмотрели на Святослава, который не остановил сына и отпустил его на явное и очередное поражение. Зато вятичи были спокойны за своего соплеменника.
Некоторое время противники молча кружили по кругу, оценивая друг друга, и, наконец, сошлись. Пётр ринулся в атаку с напористостью дикого кабана, пытаясь ухватить Вольгу за поясницу, но пока это ему не удавалось. Все затаили дыхание. Казалось, ещё немного, и безусый княжич, сломленный мёртвой хваткой более сильного противника, будет легко повержен. Но тут произошло то, чего никто не ожидал. Вятич, подхваченный за ноги, вдруг плашмя упал спиной на землю, да так сильно, что у него перехватило дыхание. Наблюдавшие за поединком гости и местные жители ахнули от неожиданности!
Княжич гордо посмотрел на отца, дружину и хотел уйти за пределы круга, но на его плечо легла тяжёлая рука. Он обернулся и встретился взглядом с пышущим от гнева Петром, жаждущим реванша.
Следующая схватка была продолжительней предыдущей, но с тем же успехом. Княжич действовал скорее не силой, а ловкостью. Он избегал захватов за пояс и всякий раз изворачивался от бешеного натиска противника. Наконец от подножки Вольги Пётр снова оказался на земле.
– Молодец Вольга, опять уложил кучковича! – одобрительно загудели дружинники.
Дважды поверженный вятич вновь легко вскочил на ноги и хотел продолжить борьбу. Тяжело дыша скорее от гнева и стыда, чем от усталости, он направился к княжичу. Но дорогу ему преградила Евдокия.
– Хватит поединков! – властно заявила она и распорядилась: – Веди людей в терем, усаживай за столы. Заждались гости дорогие!.. – И тихо ему промолвила: – Не гневи гостей, не буди лихо…
Пётр не посмел перечить жене Кучки, опустил голову и затерялся среди своих. Евдокия подошла к Святославу, подхватила его под руку и повела в дом.
– Твой сын, светлый князь, такой молодой, а уже опытный поединщик! – улыбнулась она. – Молодец! Будет кому оставить Новгород–Северский.
– Да, боярыня! – кивнул головой Святослав. – С детства Вольга не имел поражений в борьбе. С двенадцати годков ходит со мной на рати со своей малой дружиной из таких же парубков, как он. И ходит не зря! В дружине его всего 30 копий, а слава о ней идёт добрая. Да, будет кому передать свой меч и стяг.
– О сыне твоём и его дружине слава в народе идёт. Мы хоть и в лесу дремучем живём, а тоже кое-что слышим. Бают люди, волхвует Вольга, дескать, превращается в дикого зверя, птицу и сам гонит добычу в свои силки. Поди, врут люди? Или моя правда?
Святослав не смог удержаться от улыбки:
– Охотник он непревзойдённый, это так. Пестун (воспитатель) у него был из волхвов, многим лесным премудростям парня научил, таким, какие не каждый опытный охотник знает. Научил ли его волхвовать, не знаю, но никогда Вольга из леса без добычи не возвращался.
– И мы не с пустыми руками с охоты приходим! – вмешался в разговор Пётр, зять Якима. Он ещё не остыл от борьбы и горел желанием наказать княжича. Пётр увидел, что привлёк всеобщее внимание гостей, рассаживающихся за столы, и громко продолжил: – Слышали мы от пришлых людей, что, дескать, князья черниговские награду большую сулят за голову нашего гостя дорогого. Святославу и его молодому княжичу надо бы остерегаться земли вятичей. Леса у нас дремучие, болота топкие – всякое может случиться…
Святослав нахмурился, но сдержался.
– Позволь, отец, наказать его! Кровью умоется! – послышался шёпот Вольги, готового взяться за оружие.
Северский князь оглядел сидящих за столом вятичей, с любопытством ожидающих ответа, и невозмутимо сказал:
– Ну что ж!.. Всё в руках Господа! Я с дружиной верной пройду всю землю вятичей от конца до края. С огнём и мечом пройду. А ежели кто не покорится мне… Ищущие награду, да получат её!
Пётр хотел ещё что-то добавить, но столкнулся с протестующим взглядом Степана Кучки и предпочёл замолчать. А Святослав и Евдокия продолжили разговор.
– Село ваше Мостков богатое, хлебосольное! – заметил князь. – Не ожидал увидеть такое в этих лесных краях.
– На большой дороге стоим, князюшка! – не без удовольствия ответила хозяйка здешних мест. – Ранее торговый путь из Ростова и Суздаля в Новгород шёл по Оке до самого истока, а сейчас по нашим краям.
– Почему так?
– Соловей–разбойник там на волоке сидел, никому прохода не давал: ни русичу, ни кривичу, даже мы боялись той большой дорогой ходить. Тогда суздальцы по нашим местам новую дорогу проложили, Стромынку. По болотам она идёт да по низинным местам, через мосты-мосточки да гати, зато безопаснее. Сейчас разбойников давно нет, а дорога осталась. Люди молвят, что Соловья–разбойника в полон взял простой смерд и увёз его в Киев, на суд княжеский. Не верю я этому: одному человеку с разбойниками не справиться.
– Тот «простой смерд» с моей дружиной приехал, за одним столом с нами сидит! – улыбнулся Святослав и кивнул на Илью, который сидел напротив него: – Это он Соловья–разбойника в полон взял, это о нём люди рассказывают да былины складывают.
Все с удивлением и почтением поглядели на Илью Муромца, который в ответ лишь пожал плечами и коротко заметил:
– Не ради славы я дорогу расчистил, но ради христиан, дабы они могли к Левонидову кресту на поклон сходить и в Чернигов быстрее попасть.
– А в каком месте Соловей сидел? – спросил Илью кто-то из местных жителей.
– На волоке, за речкой Смородинкой.
– Соловей–разбойник на Оке грабил. В наших местах его не было! – возразил Пётр.
– Нет, на Смородинке. Не на вашей реке Смародине, а на той, что ближе к истоку Оки находится. Два притока на одной реке с почти одинаковым названием – Смородинка и Смародина – вот и путаются люди. Ваши места как люди называют?
– Все по-разному называют, – ответила Евдокия. – Ростовцы да суздальцы зовут Мостков, потому как ходят сюда по бесчисленным мосткам через болота топкие, а рязанцы да муромцы – Кучково, по мужу моему.
– Мостков? – задумался Илья, потом предложил: – Вот и река пусть тоже Мостков называется, и путаться люди не будут.
– А что, название хорошее! – заметила Евдокия. – Смародина, Смрадная – действительно, не лучшие названия нашей реки–красавицы. Нет тут у нас никакого смрада. Это там, возле устья, дегтяри в Городище живут, вар да дёготь берёзовый «курят». Дёготь – товар хороший, ходовой, но запах вокруг, говорят, вздохнуть невозможно! А у нас река широкая, привольная, воздух цветами и травами наполнен.
– Вот и порешили, – заметил Святослав. – Теперь будем знать, где течёт река Мостков–Москов.
– Ну, ежели в твоей дружине находятся такие славные мужи, о которых былины складывают, черниговских князей тебе, Святослав, нечего бояться!
– Что мне Изяслав Давыдович и Владимир Давыдович могут сделать? У них силы не больше моего! Мне даже Изяслав Мстиславич, великий князь, – не указ. Против него пойду войной и освобожу брата своего, Игоря.
– Земля слухами полнится о беде твоей, Святослав свет Ольгович. Бедный Игорь… Говорят, его в железо заковали.
– Заковали!.. В порубе держат…
– Желаю тебе удачи в делах твоих! – сказала Евдокия.
– А я желаю вам с мужем Степаном и дальше богатеть в этом лесном крае, – сказал Святослав и хотел встать из-за стола, но увидел, что эти слова не обрадовали хозяйку. – Чего вдруг закручинилась, хозяюшка?
– Есть причина! – вздохнула Евдокия. – Живёт у нас Букал, самый старший из нашего воробьиного рода, поэтому мы его зовём просто Воробей. Сколько ему лет, никто не знает. Я в девчонках ещё бегала, а он уже был с длинной бородой. Теперь у него борода ниже пояса, в ногах заплетается. Он давно от людей ушёл и поселился в пустом месте на вершине горы, которую мы тоже стали называть Воробьиной.
– Ну и что из того? – пожал плечами Святослав.
– Старый Воробей умеет волхвовать (колдовать). Это известно всем в округе. Букал однажды предсказал мужу, что-де богатство его и погубит, что он в один день потеряет всё: и богатство, и землю, и голову. Степан не верит предсказаниям, только посмеивается, говорит, что Букал выжил из ума…
– А ты веришь?
– Тоже не верила. А ноне вижу: Юрий глаз положил на нашу землю, отнять хочет. Не хочешь, да поверишь…
– Да, недаром его Долгие Руки прозвали, – задумчиво произнёс Святослав и спросил: – А далеко ли живёт старый Букал? Хочу спросить у него об Игоре. Болит душа о брате родном.
– Ступайте. Вас Улита проводит, – распорядилась Евдокия, взглядом поискала дочь, которая сидела в стороне от общих столов и наблюдала за пиром, и увидела, что с неё не сводит глаз Андрей, младший сын Юрия. Она махнула рукой дочери: – Улита, быстро поди сюда!
Когда дочь подошла, Евдокия сердито взглянула на неё: – Пошто на хмельных мужиков глазеешь? Дома надо сидеть! Проводи дорогих гостей к Букалу! Дело у них есть к старому Воробью! – И обратилась к Святославу: – Только долго не ходите: беспокоюсь я, опять куда-то ушли Степан с князем Юрием. Оба горячие, а ещё хмельные, не уступят друг другу. Кабы беды не случилось… А кроме тебя, Святослав, Юрия здесь никто унять не сможет. На тебя одного надежда…
Святослав взял с собой только сына Вольгу и Илью. Посчитал, что этого хватит, хотя здешние жители, как, впрочем, и другие в таких лесных, диких краях, не очень благосклонно относятся ко всем пришлым людям, в том числе и русичам. Не стал брать больше, чтобы вятичи не думали, что князь боится без дружины отойти в сторону.
Втроём они вышли из терема и поспешили вслед за Улитой, которая со словами: «Воробей недалече живёт, за Боровицким холмом!» – лёгким, быстрым шагом устремилась вперёд по еле заметной тропинке. Боровицкий холм, действительно, оказался не так далеко, но дорога к нему шла через топкое болото и маленькие ручьи–протоки, по гатям и мосткам.
– Недаром эти места суздальцы Мостков назвали, столько мостков я ещё нигде не встречал, – заметил Илья, когда они преодолевали очередной ручей по шаткому мосточку, сплетённому из веток деревьев.
– Народ зря не назовёт, – отозвался Святослав. – По этой дороге особо не разбежишься.
Старейшина рода воробьёв жил на отшибе, на самой высокой горе, рядом с языческим божком, вырезанным из цельного ствола дерева. На вершине горы Улита юркнула в еле приметную землянку, возле которой на шестах были воткнуты лошадиные черепа, и вскоре позвала за собой Святослава.
Князя долго не было. Илья и Вольга несколько раз заглядывали внутрь землянки, видели древнего старика с седой длинной бородой, заткнутой за пояс, возлежащего на звериных шкурах, который с полузакрытыми глазами то ли слушал князя, то ли просто спал. Наконец, Святослав вышел из землянки, лицо его было опечалено.
– Что, отец, узнал о судьбе дяди? – спросил его Вольга.
– Нет! Ничего не узнал! – отрицательно покачал головой князь. – Старик только сказал, что «князь Игорь возьмёт на себя весь грех Ольговичей и будет также любим потом, как нелюбим сейчас». Что это означает, не знаю. Какой грех он возьмёт? Нехорошие предчувствия у меня. Что делать?
– Согласишься ли ты, князь, на мир с Изяславом, ежели он отпустит к тебе Игоря? – спросил Святослава Илья. Эту тему он давно хотел с ним обсудить, но никак не находил подходящего момента.
– Ради брата я готов на всё, даже на мир с врагом! – тут же ответил Святослав и тяжело вздохнул: – Но Изяслав не согласится на это, не отпустит Игоря. Пообещать может, но обманет и не отпустит!
– А ежели отпустит? Я передам твои слова Изяславу, а там посмотрим, как он поступит!
– Ну что ж, ступай к великому князю! Передай ему от меня поклон и скажи такие слова: «Я готов в обмен на свободу Игоря заключить с тобой мир». Только в этом случае… – Святослав тяжело вздохнул, – я обрету врага в лице Юрия Долгие Руки. Ну да ладно, мне свобода брата важнее. Ступай одвуконь, не жалей ни себя, ни коней и привези мне хорошую весть. Торопись! Игорь тяжко болеет, одной ногой в могиле стоит… Успеть бы…
– Слушаю, князе! – сказал Илья и решил немедленно выехать в Киев.
Когда они возвращались, возле терема услышали громкие голоса, разносившиеся по всей округе. Опасения Евдокии подтвердились: это спорили Юрий и Степан. Поодаль стояли люди и не смели вмешиваться. А если бы кто и осмелился вдруг, то ему не позволила бы дружина. Около Юрия Долгорукого и Степана Кучки стоял суздальский тысячкий Георгий Шимонович, чтобы при случае прийти на помощь своему князю.
– Ты с кем так разговариваешь? – горячился суздальский князь.
– Я на своей земле! – не уступал Степан. – Здесь наши боги на капище стоят, и других нам не надо. Не позволю богов сбрасывать в речку. Я здесь хозяин! Не отдам Мостков! Не дам здесь строить византийские церкви. Долгие руки свои до моей земли не протягивай. Моя земля!
– Суздальская, боярин! Суздальская земля! Я научу тебя, как с князем разговаривать!
Юрий схватил Кучку за грудки и с силой толкнул. Тот упал на дорогу, в грязную лужу, потом легко, несмотря на солидный возраст, вскочил, отряхнулся и выхватил нож из-за голенища сапога. Вытащил скорее инстинктивно, чем для реального нападения. Но, тем не менее, князь увидел нож, побагровел, губы его затряслись, а руки сжались в кулаки. Он кивнул головой тысячкому на Степана… Тот понял приказ и махнул рукой дружинникам. Они кинулся к Кучке, вмиг окружили его и в несколько ударов зарубили мечами.
Когда Святослав подбежал к Юрию, было уже поздно. Евдокия стояла ближе других к мужу и не успела даже сообразить, когда он обагрил талый снег кровью и замертво упал на землю.
– За что-о? – завыла она, закрыла лицо руками и повалилась на окровавленное тело мужа.
– Не хотел я, он сам виноват!.. Дерзил мне!.. – буркнул суздальский князь, посмотрел на столпившихся людей хмельным взглядом и отвернулся.
В толпе вятичей возникло недовольство, послышались гневные выкрики. В руках у них откуда-то вмиг появились топоры, дубины, колья. Угрожая оружием, они под предводительством Якима и Петра двинулись на князей, но дорогу им преградили дружинники с обнажёнными мечами. Противостояние длилось недолго. Когда вятичи увидели, что против них стоит объединённая дружина двух князей, они невольно смирились.
За столы, однако, уже больше никто не вернулся. Юрий собрался и немедленно уехал во Владимир, пообещав местным жителям, что он вернётся сюда и заложит здесь город. С собой он взял Улиту, которую решил выдать замуж за своего сына Андрея. Тут интересы сына совпали с отцовскими: парень тоже по достоинству оценил красоту девушки и был не против брака с ней. А Святослав вдоль Смародины, которая с тех пор обрела новое название – Москов, направился вниз по течению к Оке.
– Пройдусь по всей земле вятичей! – сказал он. – И горе тому, кто не покорится мне!
А Илья, взяв запасного коня, отправился с вестью в Киев к великому князю Изяславу.


Глава 19

СМЕРТЬ КНЯЗЯ ИГОРЯ

Последующие события, произошедшие в Киеве, окончательно разрушили все надежды на мир. Русь опять оказалась перед лицом большой междоусобной войны. Игорь Ольгович тяжело болел и был уже присмерти. Об этом доложили великому князю Изяславу Мстиславичу. Он немедленно отправился в Переяславль, навестил Игоря в порубе и услышал от него: «Брат! Тяжко болен я, навряд ли в живых останусь. Разреши мне постричься в иноческий чин. Ещё когда я был князем, хотелось мне стать монахом. А теперь, видно, конец мне приходит!» Изяслав сжалился над Игорем: «Коли хочешь постричься в монахи, брат, то воля твоя. Я и без того готов отпустить тебя ради твоей болезни».
Великий князь велел разобрать верх темницы и освободить Игоря. Когда дружинники вынули несчастного из поруба, он едва дышал. Его перенесли в келью, где он пролежал без чувств восемь дней. Когда Игорь поправился, великий князь велел привезти его в Киев и заключить в монастырь святого Феодора. Там Игорь и осуществил свою мечту – стал монахом, чтобы посвятить Богу свои последние дни, получив в иночестве имя Гавриил. Но монашество не спасло его от ужасной смерти.
После того как Святослав Ольгович получил поддержку от Юрия Долгорукого и завоевал всю страну вятичей, князья Давыдовичи изменили к нему отношение и прислали послов с предложением о мире и союзе против великого князя. Более того, Владимир и Изяслав Давыдовичи предлагали заманить великого князя в ловушку и убить. «За брата твоего, что томится в неволе, хотим отомстить ему, – говорили послы от Давыдовичей. – А когда один из нас въедет в Киев, ты получишь любой город, какой пожелаешь!»
Не поверил Святослав черниговским князьям – уж больно быстро они меняют свои решения. Ещё вчера были против него, обещали награду за убийство, а сегодня, когда почувствовали в нём серьёзного противника, – уже пожелали быть с ним в мире. Что будет завтра? Но, тем не менее, по совету своего старейшего воеводы Петра Ильича, принял их мирные грамоты.
– Мир стоит до брани, а брань до мира! – сказал умудрённый жизненным опытом старый воевода. – В нашем положении лучше плохой союз, чем хорошая рознь!»
Однако Владимир и Изяслав Давыдовичи оказались хитрее, чем думал о них северский князь. Одновременно Давыдовичи послали весть великому князю, что, дескать, Святослав разоряет их земли и что они надеются на его помощь в смирении Святослава Ольговича и Юрия Долгорукого. «Пусть сии князья бьются между собой, ослабнут от войны, и тогда золотой стол взять не составит большого труда!» – думали черниговские князья.
Они не ошиблись в своих замыслах. Получив весть, киевский князь Изяслав Мстиславич созвал на Подоле вече и объявил собравшимся людям о послании Давыдовичей и о своём решении начать войну против Святослава и Юрия. Но многие из киевлян, в том числе и видные бояре, его не поддержали. На вече поднялся такой шум, какой при этом великом князе никогда не поднимался. Вечевники кричали:
– С радостью и вместе с детьми пойдём с тобой на Ольговича, но как дерзнём поднять меч на Юрия, сына Мономаха? Как нарушим светлую память о Мономахе?
– Не верь Давыдовичам: сегодня они с тобой, а завтра – против тебя. Бойся обмана.
– С Давыдовичами плохой, ненадёжный союз! Обманут они тебя, как простофилю! Не верь им!
– Не пойдём на сына Мономаха. Юрий – твой родной дядя!
«Сколь же велика любовь народная к моему деду Мономаху!» – изумлялся великий князь. Он долго слушал выкрики простых смердов и знатных людей и, наконец, поднял руку. На стогне у Туровой Божницы наступила тишина.
– Не могу не верить черниговским князьям – они крест целовали быть мне союзниками. Иду на соединение с ними. Кто верит мне, пусть останется со мной. А кто не верит… – Изяслав хмуро поглядел на притихших людей. – Пусть малодушные уходят!
Вече молчало. Потупив глаза, киевляне соображали, как им поступить. Поддержать князя – значит, поддержать войну между Мономаховичами. Этого допустить нельзя. А главное – как пойти против сына великого Мономаха? Новая война их не устраивала, люди уже устали от многолетней междоусобицы. И вечевники потихоньку стали расходиться. Сначала уходили по одному, низко опустив голову, потом повалили толпами.
Изяслав стоял на вечевом помосте до тех пор, пока последний человек не покинул стогну. Он надеялся, что хоть небольшая группа людей останется и поддержит его, но стогна быстро опустела. Кроме горбатого нищего, который смело, но хмуро смотрел на князя.
– Кто ты? Почему не уходишь вместе с остальными? – удивлённо спросил его Изяслав.
– Я Ивашка – Рваная Рубашка! А не ухожу потому, что у меня никого нет: ни мамки родимой, ни деток малых. Один я, как перст! Мне, немалодушному, погибать не страшно. Ты, Изя, других пожалей, у кого жёны и дети есть! Когда княжья усобица закончится? Когда нагрызётесь досыта? Не дождёмся никак! Скоро в Киеве одни сироты да вдовицы останутся… Кто вам землю орать будет, сапоги тачать? Сам в поле выйдешь? Босой? Вот потеха то будет… Эх, Изя, Изя!..
Ивашка сердито махнул в сторону помоста рукой и тоже ушёл со стогны. Ничего не сказал нищему великий князь. Он понимал, что междоусобица косит людей в бранях. Но ему казалось, что не поддержи он Давыдовичей сейчас, завтра они примкнут к союзу Святослава Ольговича и Юрия Долгорукого. И тогда сложнее будет отстоять Киев, и больше народу погибнет.
– Никто мне не верит! – обречённо промолвил князь.
Оставалась надежда на тысячкого Улеба, ставшего после ухода Ивана Войтишича главным киевским боярином.
– А ты со мной? – спросил он Улеба, без которого повести за собой смердов он не сможет.
– С тобой, княже! – неуверенно ответил он и отвернулся.
– И ты мне не веришь! – вздохнул Изяслав.
– Тебе верю, не верю Давыдовичам! Предадут они тебя, предадут в самый тяжкий момент. Дозволь сначала мне в Чернигов съездить и правду узнать! Отпустишь?
– Ну что ж! Ступай и возьми у них клятву верности. Пусть при тебе крест целуют. Крест из Туровой божницы с собой возьми. А я пока с дружиной выступлю вперёд и буду ждать тебя на полпути к Чернигову. Чтобы время не терять! Уверен: Давыдовичи крест поцелуют и будут мне верными союзниками.
Улеб на эти слова только усмехнулся и немедленно, прямо со стогны, отправился в дорогу.
Черниговские князья приняли киевского посла с радушием. Велели гостя усадить за стол и принести вина. Но Улеб от застолья отказался.
– С какой вестью прибыл? – тревожно спросил киевского боярина Владимир Давыдович.
– Изяслав Мстиславич требует от вас новой клятвы верности! Целуйте крест Спасителя при мне, что будете ему верным союзником! – Улеб поклонился и протянул князьям старый деревянный крест, взятый из Туровой божницы.
– Зачем новая клятва? Разве мы нарушили прежнюю? – удивился Изяслав Давыдович и не принял крест. – Христианин не должен призывать всуе имя Божие и без нужды клясться по любому поводу.
– Ежели христианин не думает осквернять крест неверностью, он поклянётся сколько угодно раз! А ежели думает… – последнее слово Улеб произнёс подчёркнуто медленно, чтобы на него обратили особое внимание.
Давыдовичи, с трудом скрывая недовольство, переглянулись.
– Нет! Без нужды через посла не будем давать новую клятву! – резко отверг предложение Владимир Давыдович. Изяслав Давыдович, соглашаясь с братом, кивнул головой. – Передай великому князю, что мы ждём его в Чернигове. Здесь, принародно, поклянёмся в верности друг другу и двинемся в поход против Святослава и Юрия, наших врагов. Ступай!
Но Улеб оставался на месте и напряжённо смотрел на князей.
– Что же ты медлишь? – спросил его Владимир.
– Хочу правду знать! Слух прошёл, что вы замышляете против моего князя недоброе. За что?
Давыдовичи обеспокоено переглянулись и велели послу подождать их решение за дверями. Когда за Улебом закрылась дверь, Владимир в сердцах сказал брату:
– Не могу играть душой! Устал обманывать! Скажу правду, и пусть Изяслав Мстиславич будет нам враг.
– Но тогда навсегда забудь о великом княжении. Коли хитростью не одолеем Мстиславича, силой его не возьмём. До какой поры нам двоим владеть одним городом?
– А коли обман раскроется? Долго ли я просижу в Киеве? Нет! Я скажу правду.
Когда Улеб вернулся в гридницу, его ждала неожиданная весть.
– Передай эти слова Изяславу Мстиславичу! – заявил послу Владимир Давыдович. – «До тех пор, пока ты не отпустишь Игоря к брату Святославу, на нас не рассчитывай. Мы не можем спокойно смотреть, как Игорь, чернец и монах, мучается в неволе. Отпусти его на свободу. Игорь не представляет для тебя никакой угрозы. Зачем удерживать его в монастыре силой? Разве тебе было бы любо, если бы мы удерживали твоего брата?»
Улеб выслушал послание, гневно бросил на стол крестные, или союзные, грамоты, что означало объявление войны, и сказал:
– Бог да судит! И сила Животворящего Креста да накажет клятвопреступников!
Когда Улеб удалился, Владимир озабоченно поглядел на брата Изяслава и заметил:
– Теперь нам не до Киева, удержать бы свой, черниговский, стол!
Вероломство Давыдовичей имело ужасные последствия. Как только Улеб прибыл к Изяславу Мстиславичу, который в ожидании остановился станом на берегу реки Супое, и рассказал ему об измене черниговских князей, тот немедленно послал весть в Киев, чтобы киевляне готовились к походу. Гонцы также отправились в Смоленск и Новгород, где на вече объявили сбор ратных людей в поход на Чернигов.
В Киеве началось волнение. Брат великого князя Владимир Мстиславич, который в отсутствии Изяслава руководил Киевом, и митрополит Клим Смолятич повелели немедленно бить в вечевой колокол и собрать на Горе у Софийского собора вече. Там при большом скоплении народа они объявили киевлянам о предательстве черниговских князей и обязали всех вооружаться против Чернигова. Заволновался народ, со всех сторон послышались выкрики:
– Накажем черниговских клятвопреступников!
– Постоим за нашего князя, все вооружимся!
На вечевой помост поднялся бывший сотник Азарий Чудин. Изгнанный из великокняжеской дружины и чудом избежавший смерти за поддержку Игорья, сейчас он с приходом нового великого князя всеми силами старался угодить Изяславу Мстиславичу. С надеждой, что он вернёт его в дружину.
– Черниговских братьев накажем, а как же Игорь? Все беды из-за него. Враг наш Игорь сейчас не в темнице, а живёт преспокойно в монастыре. Накажем Игоря?..
– Накажем!.. – отозвались люди. Шум на вече усилился. Со всех сторон слышались гневные призывы:
– Знаем, что добром нельзя разделаться с племенем Ольговичей. Только смертью!
– Сколько горя Ольговичи принесли простому люду!..
– Рады мы своему князю помочь. Да сперва вот что сделаем… – Азарий оглядел притихший народ и продолжил: – Пусть свершится возмездие! Игорь нашему князю – враг, значит, и нам враг. Убьём его, не то зло может случиться городу нашему! А потом соберёмся в рать и к своему князю пойдём!
– Пусть свершится возмездие! Смерть Игорю! – пронеслось над толпой.
– Да умрёт сначала Игорь, а потом черниговкие князья!
– Вперёд! В монастырь! Схватим Игоря!
– Стойте! Остановитесь! – пытались образумить людей князь Владимир Мстиславич, его тысячкий Рагуйло (сын Добрыни Никитича) и митрополит Клим, но тщетно. Их уже никто не слушал, толпой овладело безумие!
Вечевники кинулись в направлении Феодорова монастыря, который находился неподалёку от Софийского храма. В толпе в тот день находилось много хмельных людей. Эти события происходили в пятницу 19 сентября, когда закончилась уборочная страда и ничто не мешало пропустить чашу-другую вина. Обезумевшая толпа с шумом ворвалась в монастырь в час Божественной Литургии, растолкала молящихся монахов, схватила князя Игоря, который стоял на коленях перед иконой Пресвятой Богородицы. Толпа повалила его на пол, порвала на нём мантию и потащила на улицу. Он же только горестно восклицал:
– Окаянные, ведаете ли вы, что творите? За что, словно разбойника, хотите убить меня? Ещё раньше крест целовали, дабы быть мне у вас великим князем. Но то время прошло, ныне сподобил меня Бог принять иноческий образ.
Киевляне не слушали его и продолжали тащить к выходу, сдирая на нём все одежды. Оставшись голым, Игорь промолвил со стоном:
– Нагим я появился на свет, нагим и покину!
Толпа невольно остановилась в дверях монастыря, потому как выход был не очень широк. Этим воспользовались брат великого князя Владимир Мстиславич и его боярин Михаил. Они преградили людям выход из монастыря.
– Брат любезный, куда меня ведут? – в отчаянии спросил Владимира Игорь, не понимая, что происходит. Игорь еле-еле держался на ногах и не мог уже сопротивляться.
Брат великого князя Владимир выхватил несчастного князя–схимника из толпы, укрыл его своим плащом и, усадив на коня, повёз в дом своей матери, который находился поблизости. За ними следом бежала возбуждённая толпа, люди были крайне недовольны вмешательством Владимира. С каждой минутой возбуждение нарастало, люди подбадривали себя гневными криками в адрес ненавистного Ольговича.
Владимир Мстиславич и Игорь были уже у ворот дома, когда разбушевавшаяся толпа настигла их. Спас положение боярин Михаил. Он кинулся к толпе, остановил людей и принял на себя часть ударов. Этим сумел воспользоваться Владимир. Он успел затащить ослабевшего Игоря на княгинин двор и запереть ворота. Тогда киевляне набросились на боярина Михаила, сорвали с него золотой крест, золотую цепь, повалили на землю, стали бить и едва не убили.
– Не отдам тебя на растерзание черни! – пытался успокоить Игоря Владимир, помогая ему подняться в сени.
– Чернь жаждет моей крови и не оставит меня в покое! – тихим голосом промолвил инок, вытирая сочащуюся кровь на лице. – Всё в руках Господа Бога, пусть случится то, что должно случиться!
Шум на улице возрастал. Напротив двора княгини собрались несколько сотен людей. Огромная возбуждённая толпа не желала отступать ни перед чем. Вскоре послышались грозные выкрики в адрес Игоря, а потом гулкие удары чем-то тяжёлым в ворота. Владимир выглянул в окно и увидел, что вечевники разобрали недостроенный сруб и бьют брёвнами в ворота. Вскоре ворота треснули и разлетелись в щепы. Толпа хлынула на двор и в дом.
Князь Владимир, бояре Рагуйло и Михаил пытались сдержать людей, но их отбросили в сторону. Они пытались спасти несчастного Игоря, говорили о благоразумии и прощении, что он сейчас инок, монах с новым именем Гавриил. Но их никто не слышал. Обезумевшая толпа повалила Игоря в сенях на пол и буквально растерзала.
Потом полуживого Игоря киевляне вытащили на улицу, привязали за ноги к телеге с лошадью и волоком потащили по улицам – через Бабин Торжок и весь город. А когда он уже умер, тело возле Десятинной церкви положили на телегу, довезли до Торговища на Подоле и бросили в кучу мусора. Только после этого толпа успокоилась. Люди, только что безумные от ярости, стояли и молча смотрели на окровавленное тело, словно невиновные в этом злодеянии.
– Свершилось! – нарушил молчание подошедший тысячкий Лазарь. – Исполнилась воля народная. Игорь убит! Погребём же тело его по-христиански.
Народ долго безмолвствовал, потом раздались робкие голоса:
– Виноваты не мы, а Давыдовичи. На них кровь Игоря!
– Мы это совершили ради своего князя, Мстиславича. Не на нас лежит грех смертоубийства.
В толпе послышались всхлипы и стон – женщины, глядя на окровавленное, истерзанное тело бывшего великого князя, не могли удержаться от слез.
– За что его так? – тихо спрашивали друг друга торговки.
– Умели бить, умейте и ответ держать! – сказал боярин Лазарь и распорядился: – Отнесите покойного в церковь, пусть совершат над ним службу.
Толпа подняла тело покойного, заботливо укрытого плащом, и на руках, словно был он в гробу, понесла в церковь святого Симеона. Процессия вытянулась вдоль всей улицы. Люди, только что распинавшие Игоря, сейчас бережно несли его тело.
Тело покойного положили в церкви, но толпа не расходилась ещё долго. В ту же ночь явилось знамение: в храме зажглись сами собой все свечи. Это потрясло киевлян. На другой день в церковь на отпевание покойного собралось не меньше народу, чем на вече. Совершая печальный обряд, игумен Феодоровской обители Анания воскликнул:
– За что убили монаха Гавриила? Горе живущим ныне! Горе веку суетному и сердцам жестоким!
В это самое время на ясном небе без облаков неожиданно грянул раскатистый гром. Люди изумились. Кто-то в страхе выбежал вон из церкви, остальные упали на колени, чтобы слезами раскаяния умилостивить гнев Господа Бога.
– Не мы виноваты! Не мы! – слышалось со всех сторон.
Весть о гибели Игоря Ольговича застала Илью в пути. Вернувшись в Киев, он сразу явился к великому князю Изяславу Мстиславичу. Тот сидел на пиру в окружении ближайших бояр. Илья заявил князю, что Святослав готов был заключить с ним мир в обмен на свободу брата. С этой вестью он, дескать, и спешил в Киев.
– Но Игорь зверски убит! – подытожил Илья разговор. – И на мир сейчас нет никакой надежды. – Богатырь помолчал, а потом с укором воскликнул: – Зачем ты, княже, допустил убийство? Он был монах, чернец. Зачем?
Князь спокойно слушал Илью, но когда тот повысил голос, рассердился:
– Как ты смеешь мне указывать? Кто ты такой? В поруб захотел? Меня в то время не было в Киеве. Не желал я зла Игорю!..
– Не желал?! Если бы отпустил Игоря с миром, не было бы розни. А коли не отпустил, значит, ищешь вражды, желаешь рати. Людская кровь, как вода, рекой течёт, а тебе всё мало! Не буду я за тебя воевать, мне такой князь не люб.
Сидящие в гриднице ближайшие к великому князю воеводы Шварн, Фома Ратиборович и Улеб особо не удивлялись такому поведению простого дружинника – они хорошо знали Илью, знали его характер и стремление к справедливости.
– В поруб его! – коротко распорядился Изяслав, и к Илье подошли несколько вооружённых мечами гридней.
– Прости, Чоботок, подневольные мы!.. – тихо сказали они, и Илья смирился.
Так он оказался в темнице.

Глава 20

ГИБЕЛЬ СОКОЛЬНИКА

Война началась. Несколько лет стонала Русь. Воюющие между собой князья жгли и разоряли друг у друга деревни, сёла, брали приступом города. Тысячи ратников остались лежать на бранном поле, опустели сотни разорённых и сожжённых в междоусобице сёл и десятки городов. За это время половцы не раз безнаказанно совершали грабительские набеги не только на южное порубежье Руси. Они спокойно заходили вглубь Руси. И опять наводнились невольничьи рынки в Таврике и Корсуни русскими рабами, и некому было прогнать половцев.
Во время войны Киев дважды завоёвывался Георгием Владимировичем, известным в народе больше под именем Юрий Долгие Руки, и дважды изгонялся Изяславом Мстиславичем. Недолго княжил Юрий Долгорукий на великокняжеском столе: первый раз – полгода, второй – менее полугода. Каждый из князей просил Илью выступить на его стороне, но получал отказ.
– Поклялся я не ратиться против своих – против христиан! Сдержу клятву свою! – отвечал он князьям. За свою строптивость князья не только удерживали Илью в темнице. Изяслав сгоряча однажды приказал даже не кормить его. Дескать, поголодает и смирится. Но не смирился Илья.
Никто не знает, чем бы всё это закончилось. Спасла Илью от голодной смерти Апраксия, дочь киевского тысячкого Улеба. Она втайне от князей ночью носила ему в темницу еду и воду. Сорок дней носила, и всё это время никто не интересовался судьбой колодника.
Придёт, бывало, и долго сидит с ним, рассказывает о своём житье-бытье и о том, что в городе и на Руси делается. А бывало, и просто молча смотрит на несчастного колодника. Так, Илья узнал, что Апраксия, хотя и относительно ещё молода, но уже вдова: мужа потеряла вовремя осады Киева. А потому она мечтает уехать из Киева в любой другой город, за который не будут сражаться насмерть князья.
– Вот выпустят тебя из темницы, уеду с тобой, – говорила она, – и стану тебе женой. И буду чаще тебя кормить, чем сейчас!
Илья на это только усмехался. Он уже не надеялся выйти на волю.
Между тем борьба за Киев продолжалась. От многолетней войны уже устали все: и князья, и воеводы и киевляне. Уже близок был тот момент, когда на поле бранное никто не пожелает выйти. Все понимали: от этой розни только одни несчастья.
Завоевав в очередной раз «мать городов русских», Изяслав призвал на великокняжеский стол старшего брата Юрия Долгорукого, Вячеслава, который приходился ему родным дядей. «Может, это остановит междоусобицу! – думал Изяслав. – Не пойдёт же Юрий против родного брата!»
– Два раза я мог посадить тебя в Киеве, но, ослеплённый властолюбием, не делал этого. Прости вину мою! – каялся Изяслав Мстиславич перед Вячеславом, уже почтенным старцем, который согласно лествице должен сидеть на великокняжеском столе. – Иди и правь Русью!
Вячеслав Владимирович был доволен, что племянник наконец-то признал его старейшинство, но, ссылаясь на годы, отказался от единоличного правления Русью. Не без труда уговорил он Изяслава разделить с ним великий стол. Кроме этого, старший сын Юрия Долгорукого Ростислав, изгнанный новгородцами из Новгорода, ушёл в Киев к Изяславу, был принят им с честью и получил от него Городец Остерский на княжение.
Эти обстоятельства, однако, не удержали Юрия Долгорукого от войны и планов захватить великокняжеский стол в третий раз. Он опять собрал войско и встал подле Киева. На этот раз силы у него были сконцентрированы столь большие, что ни у кого не вызывало сомнения быстрого падения Киева. Кроме Святослава с Юрием находился один из братьев Давыдовичей, Владимир, с черниговской дружиной, который всегда поддерживал Ольговичей. Изяслав Давыдович поссорился с братом и, в свою очередь, ушёл к Изяславу Мстиславичу и Вячеславу, которые, в случае успеха, пообещали дать ему город на княжение.
Но это была не главная сила Долгорукого. Узнав, что суздальский князь в очередной – третий – раз идёт на Киев, к его объединённой дружине с радостью примкнули ханы Кончак, к которому окончательно перешла власть в орде, и Боняк со своими многочисленными ордами. Они пришли потому, что в случае удачи половцам было обещано отдать город «на поток» (на разграбление) и всех пленённых киевлян. Святослав был зол на киевлян за убийство Игоря, а Юрий за то, что они поддерживали Изяслава, а не его.
Кончак давно мечтал пограбить Киев, богатейший из городов по тем временам, но в одиночку он не решился бы напасть. А тут, помогая одному князю против другого, он наконец-то осуществит свою давнюю мечту. Не прочь был пограбить Киев и Боняк. А сын его, Севенч, пообещал отцу, что «зарубит» мечом Золотые – центральные врата Киева, то есть оставит на нём свой родовой знак. Половцы надеялись в Киеве и обогатиться, и взять большой полон.
Чтобы оборонить город со стороны Днепра, великий князь, по свидетельству летописцев, придумал хитроумный план. Он приказал борта лодий укрепить щитами и за ними поставить лучников. На всех возможных переправах и бродах лодии ходили вниз и вверх по реке и не давали противнику перейти Днепр. Однако половцы выждали момент и у Витичева брода сумели обойти лодии и перебраться на другой берег. Киевляне вступили с ними в сражение, но сдержать натиск степняков не смогли. Воевода Шварн удерживал бегущих киевлян, с мечом в руке кидался на более многочисленного противника, стараясь своим примером заразить других, но безуспешно. «С ним не было князя, – писали летописцы, – а боярина не все слушают!»
Бой шёл уже под стенами Киева. Половцы прорвались через одну крепостную стену, вторую. Осталась последняя, менее защищённая стена. Ещё немного, и главный стольный град Руси падёт. В Киев опять войдёт Георгий суздальский. Только чем он будет править, если город отдадут половцам на разграбление?
Город оборонялся из последних сил. Изяслав боялся потерять великокняжеский стол, киевляне же опасались не смены власти, а половцев. Если Киев падёт, Юрий Долгорукий вряд ли сможет удержать их от бесчинства и грабежа.
К Изяславу, стоящему с дружиной на городской стене, подошла целая толпа простолюдинов.
– Великий князь, – обратился к нему кузнец Аника, – выпусти из темницы Илью Муромца. Четыре долгих года томится он в порубе. Близок наш конец. Скоро половцы войдут в город. Без Ильи смерды плохо сражаются.
– Не один раз просил его! – хмуро отозвался Изяслав. – Не соглашается. Не желаю, говорит, участвовать в княжеской розне.
– В те разы не было половцев. А ноне… Они от города камня на камне не оставят. Нельзя Киев сдавать, а удержать поганых не можем. Зови Чоботка!
– Не пойдёт он!
– Пойдёт! Мы сами его позовём! – настаивал Аника.
– Не знаю, жив ли. Однажды рассерчал на него сильно и приказал не кормить…
– Не кормить?! – изумились люди и сердито добавили: – А ну, веди нас в темницу к Чоботку. Веди, не то сами пойдём и выломаем темницу!
Не хотел кланяться простому дружиннику великий князь, но делать было нечего – на карте стоит и его судьба, и судьба города. И ссориться с простым людом не хотелось, тем более в такой момент. Только живой ли Илья? Очень долго томится он в темнице.
Вместе с тысячким Улебом и кузнецом Аникой Изяслав спустился в поруб, и в тусклом свете свечи они увидели, что Илья – их последняя надежда – жив. Осунулся, правда, но не потерял боевой дух – смотрит так же непримиримо, как и раньше. По знаку князя Аника снял с узника тяжёлые цепи.
– Прости, Илия, – склонил голову Изяслав, – за суровое наказание! Не удержался! Помоги!.. Враг уже у Золотых ворот Киева. Нет с нами ни Алёши Поповича, ни Добрыни Никитича, ни других витязей. Некому спасти Киев–град от злой напасти, от половцев.
Илья молча поднял с земли тяжёлые цепи и отбросил к стене.
– Не за себя просим! – вступил в разговор Аника. – За Киев–град, за жён с ребятишками. Пока Георгий здесь, половцы опять по веси шарят – жгут дома, людей в полон уводят. Печерский монастырь опять разграбили!
Услышав о монастыре, Илья встрепенулся:
– Забижают монахов?
– Забижают, Чоботок! Половцы, сам знаешь, любой княжеской розни рады. Когда рознь, тогда грабить можно безнаказанно, некому загнать их за Дон. Сейчас половцы уже лезут на стены города. Из всех щелей лезут, трудно их удержать. Плохо без тебя смерды ратятся. Так пойдёшь ли ты, Чоботок, постоять за Киев–град? Или здесь будешь отсиживаться, пока нас всех в полон не уведут? Тесть твой, Савва–чеботарь, вместе со мной на Детинце стоит, а ты?..
– Где сын мой Сокольник? Где жена моя Златогорка? – спросил Илья.
– Не ведаем о Сокольнике ничего, – ответил Аника. – Как посадили тебя в темницу, так и он пропал, ни слуху о нём, ни духу! А Златогорка погибла, когда на стене рядом с нами стояла, из лука стреляла. Хорошо стреляла, много поганых легло от её руки. Половецкой стрелой её и сразило.
– Так пойдёшь ли на помощь киевлянам? – спросил тысячкий Улеб.
– Пойду! – наконец ответил Илья и поднялся. – Не вас, князей и бояр, мне жалко, а жён, деток малых да монахов. Они-то за что погибают? – И он первым направился из поруба, проронив на ходу: – Давно меч мой не гулял по половецкой голове.
Узнав, что славный витязь Илья Муромец вышел из темницы и пополнил ряды защитников города, киевляне воодушевились. Никогда они не вооружались с большей охотой, чем сейчас. По городу бросили клич: всякий, кто может двигаться и владеть рукою, да идёт на защиту города; или да лишится жизни ослушник!
Все, от мала до велика, вышли на оборону Киева. Надеясь первыми ворваться в город, половцы шли на приступ и удивлялись стойкости русичей, они не понимали: откуда у них силы взялись. Последняя стена оказалась самой неприступной.
Наконец наступил переломный момент, и киевляне поняли, что пора от обороны переходить в наступление. Половцы опять пошли на приступ последней городской стены, на заборолах уже завязался бой. Остался последний удар, и не устоит Киев. И вдруг открылись Лядские врата, и оттуда широким потоком хлынули киевляне. Поток разделился надвое и стал растекаться вдоль крепостных стен. Завязалась ожесточённая сеча. Киевляне копьями и крюками сбрасывали степняков с коней, сверху, со стены, половцев поражали стрелами лучники. Половцы не выдержали и побежали первыми. Они надеялись на лёгкую добычу, но оказавшись перед ожесточённым сопротивлением, спасовали. Речка Лыбедь, текущая за внешней стороной Детинца и земляного вала, по утверждению летописцев, переполнилась телами погибших степняков. В этом бою погиб и сын Боняка Севенч, которому так и не удалось «зарубить» Златые врата Киева.
Отступив от города, объединённая рать Юрия Долгорукого и Святослава Ольговича стала зализывать раны и подсчитывать потери. Потери были очень большими, но сии князья решили идти до конца. Их даже не остановило то, что хан Кончак увёл свою орду в степи, он понял, что Киев взять малой кровью не удастся, а умирать за русских князей у него желания не было. С Юрием и Святославом остался только хан Боняк. О богатстве и полоне Боняк уже не мечтал, на сей раз он решил просто отомстить за погибшего сына.
Решающее сражение состоялось на реке Рута, притоке Днепра. Полки уже выстроились для сечи, но тут поднялся очень сильный ветер и полил дождь такой частый, что невозможно было увидеть противника. Люди ужаснулись и увидели в этом Промысел Божий.
– Противится Господь кровопролитию между дядей и племянником, между братьями–христианами, – рассуждали между собой воеводы и простые люди. – Не просто так пошёл такой сильный дождь. Господь образумить нас хочет. Пойдём ли мы против Его воли?
– Это знамение! Нельзя ратиться! – тоже говорил Илья Муромец. – Пусть князья мирятся и добром решают, кому сидеть в Киеве. Нам, простому люду, всё едино! Мы отстояли город от половцев, а это – главное! Сейчас надо миром дело решать.
Он посмотрел вверх и увидел сокола, который беспокойно реял над противоборствующими сторонами. Эта гордая и сильная птица напомнила ему и о родовом тотеме его племени мурома, и о сыне, пути–дороги с которым разбежались в разные стороны. Где ты, Сокольник, сейчас?
Князья вняли просьбам людей. Оба стана послали друг другу послов с предложениями о перемирии, и, казалось, до мира осталось рукой подать. Но Святослав Ольгович не мог простить смерти брата Игоря и был категорически против перемирия. И сумел убедить Юрия в продолжение войны.
– Когда до победы остался один шаг, ты решил опустить меч, – утверждал Святослав. – Ну что ж, опускай! Тогда не быть тебе больше великим князем! Навсегда лишатся твои дети стольных городов – Изяславичи не отдадут... А я не опущу меч, пока не отомщу Изяславу за смерть Игоря!
Спустя время Юрий прислал к Изяславу посла с отказом от перемирия, и противные стороны опять ополчились. Первым бой начал великий князь. Он во главе великокняжеской дружины, переведя коней в галоп, врезался в гущу Святославовой и Георгиевой дружин, которыми предводительствовали Вольга, сын Святослава, и Андрей (названный позднее Боголюбским), сын Георгия. Киевляне столкнулись с половцами.
Сеча была жестокой, на последнем издыхании. Противные стороны понимали, что это последний – решающий бой, и сражались остервенело.
В пылу боя Илья случайно попал копьём в ноздри коня противника. Конь взъярился и поднялся на дыбы, шелом и щит противника упали на землю. Он пригляделся… Это был Андрей, сын Юрия Долгорукого. Молодой княжич сумел справиться с конём и отважно бросился на Илью. Долго старый дружинник сдерживал натиск княжича, потом крикнул:
– Погоди!.. Неопытен ты ещё, неровен час…
– Кто ты? – удивился Андрей такому поведению противника и опустил меч.
Илья снял шелом, и княжич узнал его.
– Илья Муромец! Чоботок! Ты же клялся, что не поднимешь руку на христианина, не будешь ратиться в братоубийственной брани.
– Половцы, враги мои, с вами! А ты, княжич, не враг мне. Ступай своей дорогой.
Илья двинулся дальше и лицом к лицу столкнулся с более серьёзным, хотя тоже молодым противником, в котором удачно соединились отвага, сила и молодость. Шелом наполовину скрывал его лицо, но глаза Илье показались знакомыми. Впрочем, ему было не до раздумий. Скрестив с неприятелем мечи, Илья скоро понял, что с этим юношей надо биться по-настоящему, иначе он тебя сможет одолеть.
В пылу боя перед лицом Ильи вдруг мелькнула тень, потом ещё раз и ещё. Наконец он увидел прямо перед собой сокола. Хищная птица, выставив вперёд когти, яростно бросалась на него, била крыльями и клювом по шелому. Особого вреда она причинить ему не могла, но отвлекала от противника, наседающего всё больше и больше. «Кто этот человек, которого так яростно защищает сокол?» – задавал себе вопрос Илья и не находил ответа. Он несколько раз пытался заговорить с ним, но противник не слушал его и продолжал сражаться.
Отогнать атакующую птицу было невозможно. Что делать? Ударить? Нет! Причинять зло птице, которая олицетворяла его племя и являлась священной, тотемной, он не стал бы в любом случае! Но в пылу боя, защищаясь, он нечаянно щитом задел сокола. Задел и ужаснулся. Птица от боли закричала и взмыла на одном крыле вверх. Илья отбросил щит в сторону, отвлёкся, поглядел на небо и вдруг заметил у самой груди копьё. В последний момент он успел прикрыть грудь левой рукой, а правой нанёс булавой разящий удар по противнику. Удар оказался такой силы, что юноша кубарем свалился с коня. Шелом слетел с его головы и откатился в сторону.
Не обращая внимания на боль в руке, груди и обильно сочащуюся кровь, Илья продолжал сражаться. А из головы не уходили раненый сокол и сражённый им молодой кмет, его курчавые русые волосы, разметавшиеся по траве, чуть курносый нос и глаза. «Эти глаза могут быть только у моего сына!» – вдруг мелькнула мысль. Мелькнула и надёжно засела в голове.
Битва закончилась быстрее, чем обычно. Судьбу его решили опять половцы. Увидев, что сражение затянулось, а погибать за князей они и не собирались, степняки пустили тучу стрел и обратили коней вспять. За ними кинулись в бегство дружины Святослава и Юрия.
Илья преследовать противника не стал. С тяжёлым сердцем он бродил по бранному полю, густо политому кровью и усеянному телами погибших, и искал того кмета, так похожего на его сына. В глубине души он надеялся, что это не его сын. Из его рассечённой копьём левой руки и раны на груди обильно текла кровь, но он не замечал этого.
Он всё ходил и вглядывался в лица убитых и раненых. Видел раненого, истекающего кровью Изяслава Мстиславича, которого, приняв за недобитого врага, чуть не зарубили свои же вои. Лишь когда тот снял свой шелом и открыл лицо, киевляне обрадовались, ибо считали великого князя уже мёртвым. Видел также Изяслава Давыдовича, горевавшего над телом погибшего брата Владимира, сражавшегося на стороне Георгия. Проходил мимо знахарей, помогавших раненым. На сломанные кости они накладывали щепу, резаные раны заливали нутренним медвежьим салом и бинтовали холстиной, пропитанной крепким отваром болотной сушеницы. На предложение о помощи Илья отказался, сказал, что помогать надо в первую очередь тем, кто на ногах стоять не может. И пошёл искать то место на бранном поле, где он встретился с молодым кметом.
Тут и там на бранном поле лежали погибшие. Опять, как обычно, слетелось вороньё на обильную пищу. Куда ни пойдёшь, поднимешь стаю. Вороны перелетают и садятся невдалеке без страха перед людьми, знают: не все тела будут похоронены, кое-что перепадёт и им. Он обошёл уже почти всё поле и тут увидел, как невдалеке сокол сражается против целой стаи ворон. Раненый кречет кое-как летал на одном крыле и пытался из последних сил отогнать ворон. Илья пошёл туда и увидел среди лежащих тел того молодого кмета. На его руке блеснул серебряный перстень. Сердце ёкнуло. Это он! Илья кинулся к нему со всех ног.
Ратник был ещё жив. Илья склонился над ним, всмотрелся в знакомые черты лица, узнал перстень, который Сокольнику одела на палец мать Алёна. Да, это, к несчастью, был его сын. Почему он не узнал его?
– Сынок! Сокольничек ты мой любимый! Ванюша! Погубил я тебя! – воскликнул Илья и горестно склонил голову. Из его глаз покатились слезы.
– Тату?! Это ты? Как долго… я тебя не видел! – чуть слышно прошептал сын.
– Почему ты оказался с Георгием и Святославом? Почему?
– Я сражался против Изяслава. Он тебя… в темницу…
– Как же это я!.. – тяжело вздохнул Илья и прижал окровавленную, холодеющую голову сына к своей груди и долго не отпускал. Он вспомнил, как князь Андрей ему сказал: «Ты же клялся, что не поднимешь руку на христианина!..»
– Нарушил клятву… Поднял руку… И сына своего любимого погубил, и его сокола! – задумчиво произнёс Илья.
Он Сокольника похоронил недалеко от ратного поля, на высоком берегу Днепра. Похоронил вместе с соколом, которого заклевали вороны. Потом долго сидел у могильного холмика, вспоминал сына, свои короткие встречи с ним.
Вот Сокольник участвует в княжеской соколиной охоте и с гордостью едет на коне с сидящим на его плече соколом. Вот он подле князя Игоря. Вот Сокольник дёргает за шнурок, пропущенный в кольцо на ноге пернатого охотника, снимает колпачок, и освобождённый от пут сокол тут же взмывает в небо, набирает высоту и кружит в поисках добычи. Появляется поднятая вверх стая уток, и сокол уже парит над ними, сужая круги, и вдруг складывает крылья и камнем падает вниз. Сокольник, прикрыв руками глаза от слепящего солнца, наблюдает за сражением селезня и сокола, а Илья наблюдает за сыном, потому что редко видит его. …Удар острых, как нож, когтей сокола точен. И уже кружатся в небе разноцветные перья селезня. А князь Игорь благодарит Сокольника за хорошую, удачную охоту!
В эти моменты лицо сына озарялось счастливой улыбкой. Раз за разом его сокол взмывал вверх, так, что видна была лишь чёрная точка в небе, и каждый раз, падая с головокружительной высоты, он разил без промаха очередную жертву. Лишь однажды во время воздушного боя с журавлём промахнулся сокол и налетел на выставленные вперёд когти. Сокольник принёс домой окровавленную птицу и долго выхаживал её, не спал ночами, но вылечил своего верного друга.
Вспоминал и первый бой Сокольника. Он тогда очень гордился, что ему, ещё совсем мальчишке, доверили стоять в рядах пешцев с опытными воями. Он крепко сжимал щит, продолговатый, высотой в его рост, и тугой лук и с завистью смотрел на отца в блестящей кольчуге.
– Когда я вырасту, меня возьмут в дружину? – спрашивал Сокольник.
– Обязательно!
Не знал Илья, что его сын давно вырос и уже участвует в ратных делах. Не знал он, что Сокольник окажется против него в княжеской которе.
С гибелью сына Илья потерял самого дорогого человека. Давно нет в живых его родителей, сгинул в сражении с половцами тесть Савва, старый чеботарь. А когда он сидел в темнице, погибла в княжеской розне жена Златогорка. Один он остался на всём белом свете. И решил Илья навестить свои родные места, Муромщину. А перед дорогой отблагодарить Апраксию, спасительницу свою, которая помогла ему выжить в темнице.


Глава 21

СНОВА В НЕВОЛЕ

В январе–феврале 6676 года от Сотворения Мира (1168 г. от РХ) Русь опять застонала от разорительных набегов степных кочевников. Выгодно используя очередную рознь между князьями, половцы безнаказанно грабили и сжигали города и веси, уводили в полон тысячи людей. Русские рабы опять наводнили невольничьи рынки в причерноморских городках. Но это была не единственная беда Киевской Руси. Половецкие орды периодически совершали набеги на греческий путь, и купеческие лодии стали опасаться ходить по Днепру. Рушились торговые связи с Византией. Скоро должен открыться Днепр для судоходства, и опять богатые товаром лодии не дойдут до Киева.
Эти обстоятельства заставили великого князя Мстислава Изяславича предпринять срочные меры. Он собрал союзных князей на совет, просил их оставить распрю и совместно ударить на половецких ханов.
– Земля русская, наше Отечество стенает от половцев! Оставим междоусобие! Или уймём поганых и сохраним «гречник», или будем враждовать бесконечно и смотреть, как они разоряют землю нашу. Обнажим мечи! – обратился он к князьям.
Те не сразу, но всё же поддержали Мстислава. Все понимали, что без торговых связей с Царьградом Русь быстро потеряет своё могущество, и надеялись, что половцы более не будут желанными гостями в станах русичей, помогая одному князю сокрушить другого.
Ударить решили ранней весной, когда половцы ещё не ушли на летовища (летние пастбища), и их конница пока не набрала силу на сочных травах. В середине марта, когда по Днепру прошёл ледоход, объединённая рать выступила в Дикое поле. Пешцы во главе с сотскими плыли в лодиях вниз по реке, а дружины на конях во главе с боярами под княжескими стягами шли берегом. За островом Хортица, у самых порогов, пешцы высадились на берег, присоединились к дружинам, и рать двинулась в степь. Наконец-то осуществилась мечта многих князей: вместе, как во времена Мономаха, ударить по степнякам.
Половцы о выходе русских князей узнали слишком поздно, и то благодаря рабу–перебежчику со стороны русичей по прозвищу Кощей, родом половчанину. Узнав о приближении русичей, прихватив с собой самое ценное, половцы бежали от Днепра в глубь степей, оставляя вежи с жёнами, детьми и рабами на произвол судьбы. Дружины настигали степняков, били и гнали вперёд.
Главная добыча этого выхода оказались тысячи освобождённых русов от рабства, собранных половцами в разные годы во время набегов на Русь. Их уже приготовили к перегону на юг и продаже на невольничьих рынках Таврики. Освобождённые русы сбивали деревянные колодки со своих ног, разрезали арканы и плакали от счастья и молились на коленях о спасении.
Бывшие половецкие рабы отправились на север в свои родные места, а русское войско углубилось дальше в степь. На девятый день русичи вышли к берегам Орели. Здесь половецкие ханы решили остановить вторгшегося в их владения неприятеля. За ночь они объединили все разрозненные по степи силы в единый кулак и с рассветом намерились дать ответный бой.
С первыми лучами солнца половецкое и русское войска уже стояли друг против друга в двух полётах стрелы. Русичи заняли более удобную позицию: солнце вставало за их спиной. Битву начали половцы. Основной удар половецкой конницы приняли на себя русские пешцы. Они стояли такой плотной стеной, что их червлёные щиты касались друг друга и, отражая лучи солнца, напоминали издали разложенный перед станом костёр. Выставив впереди себя копья и прикрываясь щитами от града стрел, строй пешцев от удара сильно прогнулся, но устоял. За их спинами конные дружинники и пешцы–лучники методично обстреливали половцев из луков. Русичи знали: половцы страшны своим первым ударом. Если этот удар выдержать, то долго они не продержатся и отступят.
Так оно и произошло. Половцы стали отступать. Тут пеший строй русичей расступился, и в образовавшуюся брешь хлынула конная дружина. Впереди всех на коне, как всегда, скакал Илья Муромец. Дружинники смяли степняков и долго гнали их по степи, добивая сломленного врага. Ханы, наблюдавшие за сражением издалека, вовремя переправились через реку Орель и тоже ударились в бега. Половцы знали, что русов ведёт в бой славный витязь Илья Муромец, и решили уйти подальше в степи.
Практически без потерь, с богатой добычей и тысячами новых освобождённых из плена людей рать вернулась в Киев в последний день Великого поста. Летописцы писали об этом выходе: « …освободили русских невольников и возвратились с добычей, с табунами и пленниками, потеряв не более трёх человек».
На следующий день, по древней традиции, на честном пиру у великого князя добычу делили между собой все, кто участвовал в этом походе: князья, бояре, дружина и пешцы. Но в этот славный день, когда народ широко отмечал светлую Пасху и славную победу над половцами, Илья опять оказался в темнице.
…Когда за ним накрепко закрылись дубовые двери, Илья всмотрелся в своё новое жилище и в полутьме заметил в углу на соломе человека в монашеской рясе.
– А тебя-то за что, святой отец? – с горечью спросил Илья. – Чем монах может провиниться перед великим князем?
– За правду! Не любит великий князь Мстислав Изяславич, когда ему правду в лицо говорят! Это кто передо мной: Илия Муромец? – прищурился монах.
– А ты кто? – Илья подошёл ближе и удивился: – Поликарп?!
В этой темнице на великокняжеском дворе уже долгое время томился игумен Печерского монастыря архимандрит Поликарп. Уважаем и любим при прежнем великом князе Ростиславе, когда он с братией часто приходил к нему в терем отобедать и побеседовать о добродетелях христианских, сейчас впал в немилость.
В первую очередь игумен попросил Илью рассказать о последних событиях. И услышал о ратном походе объединённого войска нескольких князей в Дикое поле, о славной победе над половцами и богатой добыче.
– Сеча закончилась, когда солнце уже скрылось и начало темнеть. Поганые ушли за Орель, бросив табуны и вежи, невольников и даже своих жён с детьми. С собой хан Кончак захватил только награбленные на «гречнике» сокровища: золото, серебро, сосуды византийские и прочее рухло. Детей бросили, а золото взяли… – усмехнулся Илья и продолжил рассказ: – И Мстислав послал за ними погоню. Послал в тайне от других князей и строго–настрого нам наказал: дружине захватить богатство, но обратно не возвращаться, а прямиком идти в Берестов, в его родовую вотчину. Не захотел Мстислав делиться с другими князьями захваченной добычей. От жадности потерял голову!
– И много добра захватили? – спросил Поликарп.
– Много! Кончак долго сидел на «гречнике» и награбил несметные богатства. Сколько торговых людей сложили свои головы от его кривой сабли… Целый воз одних только золотых и серебряных монет захватили. А возов с сосудами, тканями и всяким товаром – не счесть. Награбленное добро и помешало поганым уйти от погони.
– А хан Кончак ушёл?
– Ушёл! Вместе с Неврюем, своим главным батыром, ушёл. Никак мне не удаётся поквитаться с ними. А остальных поганцев мы всех положили.
– Мстислав Изяславич скрыл богатство и не поделился с другими?
– Не поделился! Он нарушил древний обычай. Ни один князь не позволял себе упасть так низко. Издревле вся добыча, захваченная в сече, всегда на честном пиру делилась между всеми ратниками, кто ходил в поход. Потому и пир называется честной! Свою долю получали даже вдовы и дети погибших ратников. Никого не обделяли! А он…
– И ты на честном пиру обличил князя в корыстолюбии?
– Обличил! Пусть все знают, какой князь сидит на золотом столе! – выкрикнул Илья и в порыве страсти даже вскочил на ноги. Цепи на его руках и ногах зазвенели, словно подтверждая сказанное.
– Ясно! – одобрительно кивнул головой игумен. – И за это он посадил тебя в поруб! Даже не пожалел в такой светлый праздник, как Пасха! Ведь это Праздник Праздников! Эх, Мстислав!..
Игумен тяжело поднялся со своего ложа, подошёл к стене и посмотрел вверх на маленькое узкое оконце под потолком, сквозь которое с трудом пробивался тусклый свет.
– Эх, Мстислав, Мстислав! – задумчиво опять произнёс Поликарп. – Не думаешь ты о расплате, о Страшном Суде… А надо бы…
– За что же ты пострадал, святой отец? – удивлённо спросил Илья.
– Обвинил Мстислава Изяславича и митрополита Константина в ереси! Не подчинился им. А что делать? На Руси издавна повелось: кто за правду не боролся, тот в порубе не сидел! Главная задача служителя церкви не в том, чтобы самому жить в посте и молитвах, а в том, чтобы учить этому других. Мы нужны, Чоботок, дабы заставлять мирских людей соблюдать Законы Божьи. А ежели не учить, зачем мы вообще нужны? – Поликарп поднял руки и загремел цепями. – А этого наказания я не страшусь. С радостью принимаю все телесные муки, которые очистят душу мою. И ты не страшись! Не оставит нас Господь!
– А я и не страшусь, святой отец! В поле ратном ни разу не дрогнул, не побежал от врага, и здесь не сломлюсь. Не услышит от меня Мстислав просьбу о пощаде! Не первый раз в порубе сижу.
– Не первый?
Илья рассказал святому отцу о своей которе с князьями и о последней битве, где погиб его сын.
– Что ты делал потом? Как оказался опять в Киеве?
– С горя подался в родные места, на Муромщину. Там служил у муромского князя Ростислава. Вместе с Апраксией уехал, которая не дала мне умереть с голоду в темнице. В Муроме с ней обвенчались и жили душа–в душу. Дочь сейчас у меня подрастает, не знаю, как она там с матерью поживает. Вместе с муромской дружиной и воями сюда пришёл, на защиту «гречника». Эх, я за Русь горой стою, а меня в поруб!.. – тяжко вздохнул Илья.
Между тем над головой великого князя сгущались грозные тучи. Против Мстислава Изяславича собралась огромная рать из дружин одиннадцати князей. Многие из князей незадолго до этого ходили с Мстиславом в Дикое поле против половцев, а потом узнали про обман… «Не было такого ещё на святой Руси. Кто не чтит древние традиции, тот не должен сидеть на золотом столе. Прогоним Мстислава, недостойного князя», – решили они.
Коалиция князей готовилась нанести смертельный удар по Киеву, а защитить его было некому. От великого князя, известного своим корыстолюбием, отвернулись все. И не только князья, но и многие видные бояре. Отвернулись после того, как стало известно о присвоении им захваченных у Кончака богатств. Этим обстоятельством и воспользовался Андрей, сын Юрия Долгорукого, прозванный Боголюбским.
Мстислав Изяславич едва успел послать за союзными берендеями и торками, как к стенам Киева уже подошла огромная рать. Два дня город мужественно оборонялся, а на третий, 8 марта 1169 года, пал. Впервые за всю свою долгую историю Киев, по слову вещего Олега, «мать российских городов», был взят на щит. А победители, как горько отмечал летописец, забыв к своему стыду, что они русичи, три дня грабили не только дома жителей, но и церкви, монастыри. Грабежу подверглись даже такие знаменитые храмы, как Десятинная церковь и гордость киевлян – Софийский собор. Люди были одержимы жаждой наживы. Монахи пытались отстоять святыни, но падали мёртвыми под ударами мечей. Из храмов несли всё, что представляло хоть какую-нибудь ценность. Со стен снимали иконы, дорогие подсвечники, безжалостно обдирали золотые и серебряные оклады.
Как только город сдался на милость победителя, ратники кинулись на Гору, где находились великокняжеский терем, дома и дворы бояр, купцов, тиунов и лучших людей. Зная о накопленных там богатствах, они бежали, опережая друг друга. Враз боевыми топорами и мечами они разбили двери великокняжеского терема, домов митрополита, воевод, бояр, купцов и бросились грабить. Перепуганная челядь с криками выбегала наружу, а чуть позднее за ними выходили грабители, нагруженные разным добром. Тащили всё – посуду, ковры, одежду; из погребов и медуш вытаскивали съестные припасы, бочонки с вином и хмельным мёдом.
Одни ещё продолжали шарить по палатам и погребам, а другие уже в княжеских и боярских дворах праздновали победу, упиваясь вином и объедаясь копчёными окороками, которые нечасто видели на своём столе.
Летописец называет свою причину падения и разграбления главного стольного града Руси: наказаны-де за грехи и ложные церковные учения тогдашнего митрополита Константина. Киевляне же видели в этом наказание за посаженных в поруб Поликарпа и Илью Муромца, за невинно убиенного князя-монаха Игоря Ольговича. Многие из киевлян были уверены, что Чоботок спас бы город, но он находится в заточении.
Илью и Поликарпа из темницы освободили грабители, которые в поиске съестных припасов, мёда и вина жадно заглядывали во все погреба и порубы. Не успели колодники подняться наверх и вздохнуть свежего воздуха, как к ним подбежала заплаканная женщина из числа великокняжеской челяди и показала рукой на творившийся вокруг грабёж:
– Посмотрите, что делается?! Что творится?!
– И что же делается здесь? – переспросил её Поликарп.
– Как что?! Князь Андрей Юрьевич отдал город на «поток», на разграбление! Невзлюбил он Киев, говорит, что здесь его отца, Юрия Долгие Руки, отравили! – Она взволнованно ухватила его за руку и заголосила:
– Святой отец! Образумь людей, останови-и! Всё украли, всё-ё! Бога не боятся. Даже церкви осквернили. Останови! Чоботок! – она обратилась к Илье. – Почему ты не защитил нас? Почему?
Освобождённые из темницы посмотрели на безумную толпу, опьянённую жаждой обогащения, и поняли, что сейчас её ничто не остановит. Даже князья, знающие, что издревле грабёж поверженного города – это законная часть боевого похода, ради которой его кметы идут на смерть, не смогли бы остановить своих ратников.
– Поспешим, Чоботок, в Печёры! – вдруг заволновался Поликарп. – Спасём святыню от воров! Может, они и туда забрались!
– Не должны церкви трогать… Ведь христиане же! Как же так?.. – недоумевал Илья. Но когда он вгляделся в пьяные лица грабителей, тоже понял, что этих не остановят и святые стены.
Они направились к выходу с Ярославова двора, и вдруг в одном из проходящих мимо грабителей с мешками на плечах Илья увидел знакомые черты лица.
– Елизыныч! – неуверенно позвал он и понял, что не ошибся. Перед ним действительно стоял бывший побратим из Воиня, ведавший там хозяйственными делами. – Ты как здесь очутился? Куда баул тащишь?
– Ватаман! Илья! – обрадовался встрече Елизыныч. Потом увидел укоряющие, немые взгляды игумена, Ильи, нахмурился и со злостью хлопнул рукой по огромному баулу, из которого торчали наспех засунутые вещи. – Я на щит город брал, жизнью рисковал… Это моя добыча! Не отдам!.. Я сюда с Глебом переяславским, в пешей рати… Ушёл я с заставы, силы уже не те, на вечный покой собираться надо…
– А это рухло с собой, на тот свет, возьмёшь?.. – усмехнулся Илья, показывая на мешок.
Старый ратник на это ничего не сказал, только вздохнул тяжело. Внезапно до них донёсся громкий крик и звон мечей. Они обернулись на шум и увидели, что возле ворот собора Святой Софии дерутся на мечах два пьяных человека, под ногами у них лежит несколько содранных с икон золотых окладов.
– Не поделили!.. – со злостью сказал Илья и хотел вмешаться, но его остановил за руку Поликарп.
– Не надо… Бог рассудит их сам. Украденное церковное добро ещё никому не приносило удачи. Воры сами себе горе воруют… Чем больше утащат, тем тяжелее горевать придётся!
Они вышли с Ярославова двора и, поражённые страшным зрелищем, остановились у Десятинной церкви. Возле её главных ворот лежали окровавленные тела монахов и киевлян. Некоторые были ещё живы и стонали от боли. Илья подошёл ближе и увидел Анику. Старый кузнец лежал навзничь с пробитой грудью и задыхался. Кровь обильно текла из колотой сквозной раны и уголка рта.
– Аника! – кинулся к нему Илья и повернул его голову к себе. – Старый коваль! Как же ты не уберегся?
Кузнец открыл глаза и с трудом промолвил:
– Чоботок! За что?.. Свои же!.. Умираю я!..
– Не умирай! Сейчас лекаря позовём, он наложит на рану травы.
Кузнец еле заметно покачал головой:
– Не жить мне более… Оставляю белый свет… Церковь защищал… Не смог… Осквернили святую обитель… Бога не боятся…
Он увидел Поликарпа и простонал:
– Исповедаться хочу перед смертью… Отпусти мне грехи, Поликарпушка!..
Илья уступил место игумену, сел поодаль на камешек и задумался. Он вспомнил, когда впервые увидел Киев. Город тогда поразил его своим богатством, красотой и обилием храмов. Церкви, монастыри, часовни стояли без счёта. Сейчас главный город Руси лежит в руинах, побеждённый, разграбленный и униженный. Перед печенегами и половцами устоял, а перед своими – не смог.
Вскоре к нему присоединился Поликарп.
– Уснул Аника–кузнец вечным сном! – грустно заметил игумен. – Сподобился пострадать за Христову церковь. Это ему зачтётся…
Они дождались похоронщиков, загрузили на телегу тело Аники и отправились из города. Бывшие колодники уже не обращали внимания на сновавших вокруг людей, озабоченных лёгкой наживой в побеждённом городе, и старались не глядеть по сторонам: на пепелища на месте теремов и домов, на бесчисленные костры в разорённых дворах и пьяных людей вокруг них, на груды мёртвых тел, возле которых бегали стаи собак и кружились в небе вездесущие вороны. Собаки не грызлись, зачем – мертвечины вокруг было очень много.
Возле Перевесищенских ворот они поднялись на крепостную стену и оглядели местность. Отсюда виднелись урочище Перевесище и Крещатская долина, слева от них старая великокняжеская усадьба Берестов, за ней купола Печерского монастыря. Из Берестова и Печёр валил густой дым пожарищ.
– Поспешим! – заторопил Илью Поликарп и чуть ли не бегом направился к монастырю.
Монахи Печерского монастыря насмерть защищали родные стены. Но их силы были ничтожны и не могли сдержать нападавших, которых гнала вперёд мысль о накопленных богатствах этого самого знаменитого киевского монастыря. Захватив в монастыре и церкви Пресвятой Богородицы все более–менее ценное, грабители пошли шарить по кельям. Ещё немного, и будут осквернены, как во время половецких набегов, гробницы святых.
Появление Поликарпа и Ильи Муромца оказалось как нельзя кстати. Эти два широко известных человека – один святостью и благочестивой жизнью, другой силой и смелостью – остановили осквернение святынь и изгнали грабителей из Божьей обители.
– Куда ты сейчас пойдёшь? – спросили Илью монахи, когда увидели, что их спаситель стал собираться в дорогу. – Какому князю служить будешь?
– Некому больше служить!.. К тем князьям, что Киев на щит взяли и на поток пустили, не пойду. И к новому великому князю тоже не пойду! Некому!.. Поеду в Карачарово: родные места тянут. Два долгих года в княжеских погребах провёл. А потом… Потом на порубежье подамся, на заставу Воинь. Против Дикого поля буду стоять, это моя ратная доля.
– Служи Святой Руси, а не князьям, Илья Муромец! – поддержал ратника Поликарп. – А когда силы на исходе будут, возвращайся к нам, в святую обитель. А этот конь тебе от нас, за помощь твою.
Монахи подвели к Илье вороного жеребца, которого в числе других удалось отбить у грабителей. Илья вскочил на коня и отправился в путь–дорогу.


Глава 22

ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА

В густой дубраве, через которую проходила большая дорога от Киева к Печерскому монастырю, затаилась лихая разбойничья ватажка. Несколько разбойников сидели на самых высоких деревьях и всматривались в дорожную даль, остальные коротали время у костра, спасаясь от пронизывающего холодного осеннего ветра.
День клонился к вечеру, а подходящей добычи всё не было. Не видно ни переполненных купеческих возов, ни телег смердов из ближайших деревень, спешащих до закрытия ворот в стольный град, чтобы на следующий день с первыми петухами занять лучшие места на торге. Не видно никого! Пустынная дорога навевала тоску и безнадёгу.
За той дубравой, известной в народе как Дебри, издавна сложилась дурная слава. Здесь княжеские гридни казнили разбойников и бунтовщиков, здесь время от времени разбойничьи ватаги грабили торговый люд. Здесь земля обильно обагрена кровью. Опасались в народе этого леса, и все, кому приходилось ехать дорогой через Дебри, стремились объединиться в караваны, чтобы дать лихим людям достойный отпор. Поодиночке здесь могли пройти только нищие да юродивые, которым, кроме своих лохмотьев, нечего терять.
Поэтому, когда вдали показался одинокий всадник, он вызвал скорее удивление и разочарование, чем надежду на хорошую поживу. Всадник ехал не спеша, склонив голову вперёд, погружённый в свои думы. По виду, это был ратник, по возрасту – старик. Невелика добыча – оружие да конь, но это лучше, чем ничего. Когда всадник подъехал к разбойникам, они вышли на дорогу и окружили его.
– Слезай, старче, приехали! – сказал ближайший из них, у которого через всё лицо проходил глубокий шрам, и схватил коня за сбрую.
Старик очнулся от дум и с удивлением посмотрел на окружившую его разношёрстную толпу с кольями, вилами да топорами в руках:
– Вам чего надобно, людины?
– Покажи-ка, что у тебя в торбе! С чем тебя старуха в дорогу отправила? Давай всё сюда! Мы с утра тут голодные сидим, тебя поджидаючи! – жадные руки потянулись к путнику со всех сторон.
– Нет у меня, тати, ни злата, ни серебра. Нет ничего, что вам надобно. Большого богатства не заработал я на ратной службе, а что было – всё раздал нищим да убогим. И торба почти пуста! Есть только золотая гривна от великого князя, – спокойно, как на торгу, ответил всадник и показал золотую монету с изображением Ярослава Мудрого, которая висела у него на шее. Этот знак особой почести князья дарили только самым заслуженным дружинникам и боярам. – Но вам гривну я не отдам – дорога она мне памятью. Ступайте-ка вы от меня подобру–поздорову. Прочь с дороги!..
Это только рассмешило разбойников. Они от души потешались над одиноким и, как им казалось, беззащитным путником.
– Экий ты, старый дурень! Сидел бы ты сейчас на печи возле бабки да блины–оладьи ел. Зачем в Дебри на ночь глядя подался? А тут мы, лихие духи–голодны брюхи! Сам виноват! Слезай, добром тебе говорят! – прикрикнул другой лиходей и схватил коня за стременной ремень. – Нам и гривна пригодится. А жеребца твоего вороного мы сейчас на жаркое пустим. С утра брюхо пустое… Слезай! Не слезешь добром – за ноги стянем! Ну!..
– Ой, гой еси! Не замай! – изменил тон всадник и недовольно оглядел обступивших его разбойников.
– «Не замай», – передразнил путника лиходей и рассмеялся. – Сейчас за ноги стянем!
– Стянешь, говоришь?! – всадник нахмурился, развернул копьё обратной стороной и неожиданно резким движением ткнул древком копья лиходея в лоб. От сильного удара тот отлетел в придорожные кусты. Потом путник вытащил меч и – не остриём, а плашмя – ударил по хребту того, кто пытался вытащить у него из тороки торбу. – Не тронь!
Разбойники не ожидали такого отпора и от удивления даже опешили. Потом вытащили из-за поясов топоры, подняли дубины, выставили вперёд вилы.
– Ну, старый пень, прощайся с жизнью! Был ратник, будешь – покойник! – пригрозил разбойник со шрамом.
– Кто меня покойником решил сделать? Ты? – Всадник натянул лук и направил стрелу прямо на разбойника. – Сними шапку долой, когда с ратным человеком разговариваешь. Я сорок годин в княжьей дружине служил, на порубежной заставе стоял, в Дикое поле на половцев ходил. А ты мне угрожаешь?! Снимай!.. А не то я сам её сниму…
Осознающий грозящую ему опасность разбойник опустил топор и замер. Стрела просвистела и сбила колпак с его головы, обнажив плешивую, с редкими рыжими волосами голову.
– В другой бы раз – не ныне – слетела бы с тебя не шапка, а голова неразумная. А тебя, – он посмотрел на лиходея, которого ударил по спине, – не по хребту погладил, а рассёк бы пополам надвое. Ныне не могу – зарок дал не убивать.
– Чоботок! – вдруг раздался громкий возглас со стороны дубравы. – Узнаю старого сечевика! Узнаю ватамана!
Всадник обернулся и увидел человека, стоявшего на пригорке. По тому, как он держался, стало ясно, что это предводитель разбойников.
– Кто ты? – спросил путник.
– Ваську Долгие Полы не узнал?! Эх ты, ватаман! Не узнал… Много лет прошло…
– Васька! Василий! – с удивлением и радостью воскликнул путник и спешился. Они подошли друг к другу и обнялись, как старые друзья.
– Кто это? Кто? – наперебой спрашивали столпившиеся вокруг разбойники у предводителя.
– Други! Это сам Илья Муромец. Слышали о таком? Когда-то мы с ним стояли на богатырской заставе у Дикого поля. Илья был ватаманом Воиня. Эх, было время славное, богатырское… Поганые стороной обходили Воинь, боялись! А смерды нас уважительно сечевиками звали.
– Илья Муромец!? – быстро разнеслось между разбойниками. – Сам Илья–богатырь?! Знаем… Слышали… На Руси о тебе былины слагают. Да как у нас на тебя рука-то поднялась!
От толпы отделился разбойник с рассечённым лбом:
– Прости нас, Илья, что хотели на тебя лихо навести и ограбить. Не признали…
– Не сильно пришиб-то? – спросил его Илья. – Не болит?
– Да нет, не болит! – махнул рукой пострадавший и вместе с другими засмеялся. – До свадьбы заживёт.
– Давно тебя не видел, ватаман! Думал, сгинул ты где-нибудь в чистом поле! Что мы стоим на дороге? Пошли к нам на огонёк! – сказал Василий и направился в сторону леса.
Они углубились в дубраву, спустились в овраг, где горел большой костёр, и уселись вокруг огня.
– Вижу, рука у тебя пострадала, Илья, – Василий показал на глубокий шрам на левой руке, видневшийся из-под рукава рубахи. – Где тебя так зацепило? Кто? Поганые?
– Нет, не поганые! Это в сражении на реке Руте, когда князья Юрий Долгорукий и Святослав Ольгович бились с Изяславом Мстиславичем за великий стол. – Илья тяжело вздохнул и тихо промолвил: – Это сын меня…
– Сын? – ужаснулись разбойники и удивлённо переглянулись.
– Да, Сокольник, мой единственный сынок. Он в той брани стоял на стороне Ольговича, а я на стороне Изяслава. Столкнулись мы с ним в брани и не признали друг друга. А как признаешь, коли у нас на головах шеломы с бармицей?! Сокольник меня чуть копьём не пронзил. Ежели бы не успел руку подставить, то… не сидел бы сейчас здесь. И рана в груди болит: копьё с руки соскользнуло и в грудь ударило. Много лет с тех пор прошло, а не заживает. И рана болит, и сердце болит за сына своего загубленного. Я ведь его насмерть!.. Булавой!..
– Помню Сокольника твоего! – уныло произнёс Васька Долгие Полы. – Хороший мальчишка был. Как ветер бегал по степи с соколом своим!
Илья подбросил сучьев в огонь и дрожащим голосом произнёс: – Загубил Сокольника! Единственного сына… Своею собственной рукой… Лучше бы мне не закрываться от его удара… – Он склонил голову, затих, а потом добавил: – Я его вместе с соколом… похоронил. На его могиле сейчас был, там и зарок дал никого больше не убивать!
– Люди сказывают, что и князья Давыдовичи в той брани тоже друг против друга сражались. Один из братьев погиб тогда, – сказал разбойник со шрамом.
– Да, видел я и сражённого Владимира, и горюющего над телом брата Изяслава Давыдовича. Брат на брата, христианин на христианина, отец на сына идём. Князья в которе живут, мира не хотят, а вои бьют до смерти друг друга. Доколе такое твориться будет? – Илья с укором посмотрел на Ваську: – А ты, побратим–сечевик, на заставе стоял, половцев бил, а сейчас православных грабишь? Зачем в тати пошёл? Негоже так!..
Васька Долгие Полы от этих слов аж встрепенулся:
– А что мне делать, Чоботок? Я ведь, когда с заставы ушёл, недолго со скоморохами бродил, в Киеве осел, дом поставил, женился. Жить бы да жить, добра наживать! Но дом мой в кузнечной слободе на Подоле, во время взятия города на щит, сожгли и разграбили. Свои, христиане, сожгли! Жена и доченька малая в огне погибли. Осерчал я на всех и в Дебри ушёл. Сейчас я ватаманом в этой ватажке.
– А мы разве по своей воле здесь, на большой дороге, сидим! – оживились разбойники. – У нас тоже были и дома тёплые, и жёнки красные, и деточки малые. Да всё прахом пошло, быльём поросло.
И они стали наперебой рассказывать о себе.
– Вот я был свободным оратаем, общинником. Орал землю, детей растил. Наша вервь малую дань платила князю, и всё. Жили – не тужили! Да отдал князь нашу землю боярину–захребетнику, и стал он нас примучивать. Закабалил совсем: то полкади ржи к оброку прибавит, то целую кадь. Так в долги и вогнал. За долги я попал в закупы, потом в холопы. А в холопах быть всё одно, что в полоне у поганых. Жену и детей за долги отобрали и продали в рабство. Не смог я, не выдержал и в бега подался. Сейчас боярина того здесь поджидаю. Вдруг свидимся…
– И я оратаем был на Черниговщине. От поганых кое-как спасался, а от своих, христиан, не уберегся… Во время распри, дабы досадить нашему князю, сожгли моё село и вытоптали поля.
– А у меня во время распри половцы родных увели в полон. Кто поганых остановит, коли князья сами брат на брата с мечом идут?
– А я на Смоленщине жил, кожемякой был. Взял у тиуна кожи в долг, выделывать стал на продажу. Смоленск и все его веси сжёг Изяслав Мстиславич, когда со Святославом ратился. И кожи мои в огне сгорели. А тиун потом долг просит, мыто просит – а где взять? Пришёл ночью, со стражей! За долги дочь с внуком отобрал и грекам продал. Я не отдавал, так стражники меня чуть не зарубили, вон… – разбойник со шрамом показал на своё лицо, – отметина осталась на всю жизнь. Жена с горя померла, а я в Дебри ушёл. Ноне тиун в Киеве осел, а я на большой дороге его поджидаю – тоже встретиться хочу. И встретимся... Рано или поздно встретимся! Этой дороги ему не миновать!
– Примучивают нас, смердов, князья да бояре поборами, нет житья от них. Плати виры, плати дани, десятину отдай. А где взять? Жили когда-то наши отцы да деды в верви, свободными общинниками были. Где та жизнь? Быльём поросла… Не осталось ныне на Руси свободных общинников!
Выговорившись, разбойники замолчали.
– Слышал, Чоботок, почему люди в Дебри идут? – как бы подытожил разговор Васька Долгие Полы. – Не по своей воле…
– Эх, разбойнички!.. – угрюмо покачал головой Илья. – Лихими делами легче жить, чем поле орать да кожи мять. Князя или боярина вы не возьмёте – они без надёжной дружины из города ни ногой. Тиуны тоже по одному не ходят. Так что грабить вам приходится таких же бедолаг, как вы сами. Смерды и слобожане от вас страдают да торговый люд. Только загубив чужие души, спасёте ли свои?
– Грешны мы, Илейка! Очень грешны! – вдруг изменился в лице Василий. – А помнишь, ходили на Соколе–ладье по Днепру в Олешье, когда берладники захватили на «гречнике» торговый караван. Догнали-таки берладников и заставили их оставить в покое караван. Мало нас было, но не пошли берладники против нас. Сказали, что на защитников порубежья не поднимется у них рука. Берладники и купцов освободили, и нас одарили. Три дня у них пиво-мёд пили. Ох, и погуляли!
– Как не помнить?! Помню! А ноне ты кто? Тоже разбойник, лиходей! Ступай-ка ты, Васька, в Воинь и бей, как раньше, поганых, пока сила в руках есть.
– А мы, куда нам без ватамана? Пропадём! – чуть не хором воскликнули разбойники. – Вася уйдёт, а мы куда?
Илья оглядел обращённые к нему лица и предложил:
– А вы ступайте в Залесье — в Суздаль, Ростов али Владимир, к Андрею Боголюбскому. Он, говорят люди, данями не примучивает и землю даёт всем бежанам, кто пожелает. Туда ныне тянется народ. Раньше в Киев шёл, а теперь во Владимир, где и половцев нет, и земли свободной много. Там бежанам рады. Потерял Киев былую стать. А какой город был… Даже великий князь Андрей Боголюбский не сел там, правит Русью из Залесья, из своего Владимира. Идите… а не то полетят ваши буйные головушки, когда на ратников нарвётесь…
Илья встал, поклонился людям, подошёл к своему коню, поправил седло, подтянул сбрую.
– Помню, конь у тебя был. Бурко! Бурушка–Косматушка! Боевой конь! Жив ли? – спросил Василий.
– Нет, побратим! Бурко сгинул в брани, меня защищая. Хороший был конь. Этот тоже служит мне верой и правдой.
Илья вскочил на коня.
– Куда ты сейчас, Илья? В дружину?
– Нет, люди добрые. Для ратных дел я уже стар. Не та силушка в руках, и раны болят… Еду в Печерский монастырь. Грехи свои тяжкие буду замаливать. Только примет ли меня Господь в Свою святую обитель? Прощайте, люди добрые! Не поминайте лихом! – Илья вскочил на коня и двинулся по лесу к дороге.
– Илья Муромец! Чоботок! Как же Русь без тебя? – крикнул ему вслед Василий.
Но этот вопрос Илья уже не услышал…











СОДЕРЖАНИЕ


гл. 1 К Богу поближе . . . . . . . . . 3 стр.
гл. 2 Чудесное исцеление . . . . . . . . 10 стр.
гл. 3 Напутствие в дороге . . . . . . . . 20 стр.
гл. 4 Поручение от князя Ярослава . . . . . 27 стр.
гл. 5 Встреча в пути . . . . . . . . . 37 стр.
гл. 6 Прямоезжая дорога . . . . . . . . 44 стр.
гл. 7 Первое сражение . . . . . . . . . 48 стр.
гл. 8 Конец Соловья–разбойника . . . . . . 60 стр.
гл. 9 В трактире . . . . . . . . . . 79 стр.
гл. 10 На границе с Диким полем . . . . . . 92 стр.
гл. 11 Богатырская застава . . . . . . . . 103 стр.
гл. 12 На бранном поле . . . . . . . . . 115 стр.
гл. 13 Втроём против ордынцев . . . . . . 125 стр.
гл. 14 В Киеве . . . . . . . . . . . . 138 стр.
гл. 15 Вече . . . . . . . . . . . . . 146 стр.
гл. 16 Вражда против великого князя . . . . . 154 стр.
гл. 17 Измена Игорю . . . . . . . . . . 163 стр.
гл. 18 Начало Москвы . . . . . . . . . 172 стр.
гл. 19 Смерть князя Игоря . . . . . . . . 187 стр.
гл. 20 Гибель Сокольника . . . . . . . . . 195 стр.
гл. 21 Снова в неволе . . . . . . . . . . . 205 стр.
гл. 22 Последняя встреча . . . . . . . . . 214 стр.









Автор: Котлов Михаил Фёдорович
















Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 22
© 15.09.2018 михаил котлов
Свидетельство о публикации: izba-2018-2363512

Рубрика произведения: Проза -> Исторический роман












1