Стихи
Проза
Разное
Песни
Форум
Отзывы
Конкурсы
Авторы
Литпортал

«МАЛЕВИЧ — НЕ ХУДОЖНИК!»


«МАЛЕВИЧ — НЕ ХУДОЖНИК!»
     «МАЛЕВИЧ — НЕ ХУДОЖНИК!»



     Одно из «открытий» я сделал, как до сих пор считаю, довольно поздно. А именно — что в пьющей компании есть тот, кто контролирует и даже режиссирует этот туманный процесс. Прошло три десятка лет, а я как-то всё не успокоюсь. Было это в мои студенческие годы, когда я учился в Красноярском художественном институте. Студенты-художники — взрослый народ, многие семейные или была семья. Настолько взрослые, что в общественном транспорте кондуктор или контролёр не верили, что мы льготники, видя в руках у нас проездной билет студента. Меня это меньше касалось. Об этом ниже… Взрослые дядьки: у кого борода, у кого лысина, с солидной внешностью (это вчерашние директора художественных школ в районных центрах). Предъявленный в довесок к льготному проездному сам студенческий билет — тоже не всегда убеждал проверяющего…
     Что может произойти, если собрать, художников (студентов-художников) вместе? Разговоры об искусстве, о художниках прошлого — это безусловно. О современных известных авторах и не совсем художниках — естественно. И о себе поведать, о своих историях. А если и за общим столом? Общий стол — нехитрый выбор алкогольных напитков советского периода страны и ещё более простая закуска: макароны или картошка, консервы какие-нибудь, хлеб. Так вот, собрала нас вместе общага в конце моего первого курса. Город построил новое девятиэтажное здание и отдал его студентам творческих направлений. Два верхних этажа оккупировали художники, ниже театралы и до первого этажа музыканты. А так мы сами искали, где пожить. Студентам-художникам было попроще, потому как стране с активной агитационной работой нужны были оформители. Вот и мы — трое первокурсников — устроились в одно из рабочих общежитий Красноярского алюминиевого завода. Опять же, вспоминая свой первый (московский технический) вуз, мне была понятна жизнь работяг-лимитчиков. Как и на московском ЗИЛе, это чаще молодые парни из далёких и не очень населённых пунктов; после армии, без рабочих специальностей. Ставят на одну из точек масштабной паутины-конвейера, три дня в учениках, и ты пролетарий. Робот! Но есть душа, есть общежитие, где рабочая тяжёлая неделя заканчивалась выпивкой.

     Вечером в понедельник комендант приходила к нам в комнату и обрисовывала сюжет листка-объявления «Молния»:
      — Значит, трое пьяных вдрызг алкоголика! Двое лежат обмоченные под раковинами умывальника — не дошли до унитазов, а третий открыл окно и орёт сквозь решётку на улицу, чтобы им вызвали скорую! При этом, размахивает внушительной тёмной бутылкой-гранатой ёмкостью 0,8 литра… Ширинка расстёгнута!
     Или:
      — Алкаш с синяком под глазом и окровавленный на вахте грозится всё тут… если его шмару не пропустят вместе с ним! Ну вы знаете его! Он всё грозится и вас за молнии убить. Сучку эту подзаборную уволили за пьянки с завода и с общаги выперли — вот она и ошивается, где придётся. В деревню обратно не заманишь… Я её с малолетства знаю — с соседней улицы…
     Листки-молнии были за мной. Как-то так вышло, что во мне тут открылся дар карикатуриста. Вдохновение черпал из известного и популярного в Союзе сатирического журнала «Крокодил». Там эта тема была постоянной. Я шёл за стол рисовать сюжет; сокурсник Геннадий, благодаря которому мы и нашли это приют, брал нехитрый плотницкий инструмент и уходил чинить разбитую во хмелю чью-то дверь. Возвращался и подтверждал, что «ребята злые на нас за карикатуры». Но это был мой хлеб, моя плата за проживание — так уж вышло каким-то образом… Третий из нас — Саня — «был на подхвате». Но инцидента с контингентом не случилось… Мы по весне переехали в новое здание своего общежития. Я даже год проживал один в двухместной комнате.
     Не все сразу переехать стремились. Поэтому и пустовали соседние кровати. В комнату напротив не торопился заезжать Серёга Слухов. Если мы трое буквально улетели на крыльях со своей рабочей общаги, причём Гену даже 0,5 ставки столяра к студенческой стипендии не задержали, то Слухов не торопился. Он тоже нашёл себе место в рабочем общежитии, но только в женском. И тоже на 0,5 ставки, но художником-оформителем. Мы как-то с Саней взяли две бутылки портвейна и не знали, где их распить. Решили навестить Серёгу, проведать и посмотреть, как он устроился.
     Слухов неподдельно обрадовался и нам, и двум бутылкам. Закуски у него никакой! И мы без неё.
      — Фигня, мужики! Щас девок позову, у них хавка есть всегда. Вы только скажите, что с Севера приехали…
      — Чего вдруг — с Севера?
      — Ну, значит, с деньгами вы… На хрен им бедные студенты? Они на заводе хорошо зарабатывают, женихов приличных и с квартирой волчицами рыщут. Скажите, что с Севера, пусть думают, что вы при бабках.
      — Что нам это с Саней даёт?
      — Доступность.
      — В смысле?
      — К телу…
     Он выскользнул из помещения, что было мастерской художника-оформителя. В большой комнате привычный бардак; везде следы засохшей краски и масса всевозможной тары с краской или из-под неё, тряпки в той же засохшей краске. В стеклянной банке десяток убогих кистей-флейцев. Скудное освещение не позволяло разглядеть дальние уголки этого пристанища. Я встал и пошёл рассматривать. Саня остался сидеть на месте. У него за спиной школа-художка, затем художественное училище и ничего интересного для него тут не было, так как всё неново. Я же поздно решил пойти в художники и мне многое было любопытно в новом для меня мире. Санёк тупо смотрел сквозь очки на две бутылки, ожидая начала их уничтожения и заметно нервничал. Очень быстро вернулся Слухов и стал активно готовить посадочные места. Соорудив скамьи, принялся убирать на соседние площади то, что нагромождением было на столе. Шурик ухватил обе бутылки и ревностно обнял их, пока его одногруппник прыгал вокруг стола. Я наблюдал из тёмного угла на происходящее под рампой. Серёга помощи не просил, словно нас и не было вовсе…

     Вошли без стука три дамы и в упор стали осматривать первого товарища с Севера — Шурика. Я им не был пока заметен. Они, видно, засомневались и стали искать второго северянина. Нашли тёмный силуэт. Не отводя с меня взора, поставили принесённую еду на пустой стол. Следом выставили тарелки, вилки, ложки…
        — Садитесь, садитесь… — подбадривал кого-то Серёга.
     Дам это не касалось, так как уверенность вошла вместе с ними. Я тронулся к посадочному месту. Вошёл в освещённый сектор — дамы рассмеялись:
      — С Севера? Слухов! Всё время врёшь! С Севера… ладно… Чё зря наряжались и закуски принесли? Поехали, девочки! Открывайте, мальчики!..

     Не знаю, почему крепкого телосложения Шура не потянул на человека с северными деньгами, но их реакции на меня — я не был удивлён. Я выглядел лет на двадцать в свои двадцать пять и на лице точно не отображался гонец за длинным рублём. Во времена горбачёвской борьбы с алкоголем, мне приходилось носить всегда паспорт с собою, дабы убедить продавца винного отдела, что мне исполнился необходимый двадцать один год. Но один раз это очень разочаровало полковника милиции, который был в составе трёх проверяющих пивного бара, куда мы большой компанией буквально ввалились после самого главного для студента-художника в сессии факта — просмотра в институте. Экзамены, как и в других вузах, будут, но позже. Сегодня прошёл просмотр! Смотрят твой профессиональный уровень, который оценивает большая комиссия во главе с ректором. И подготовка к нему — неописуемый в двух абзацах процесс.
     Мы пришли к выбранному заведению ещё до открытия. У закрытых дверей застали ещё двух желающих, но не студентов. Мы вели себя шумно и весело. Нервы отпускали… Нас было, наверное, человек двадцать.
     Когда бар открылся, войдя, легко нашли угол, где все мы разместились. А кто-то из питейного заведения позвонил «куда следует». Мы и по кружке выпить не успели, как появились эти трое. Полковник недолго осматривал знакомый интерьер. Увидел нашу компанию, тряхнул погонами (команды — за мной, чёрны вороны, — лишь не хватало) и возглавил клин, что полетел к нашим сдвинутым вместе столам. Информаторы были уверены в том, что среди нас есть те, кому меньше двадцати одного года… Так-то они вправе были спросить документы и выдворить из заведения «молодых» без милиции, но каждый зарабатывает очки по-своему в жизни. В том числе и полковник, и представители краевой и городской партийной власти, что окрыляли его с двух сторон. Того же с сединой и бородатого Слухова они и не заметили. Выбрали меня и ещё одного щуплого и молодого на вид человека из наших:
      — Что отмечаем, молодые люди? — это полковник.
      — Просмотр, — протянуло несколько человек.
     А полковнику и не нужен был ответ. Ему хоть что можно было ответить. Он был удовлетворён звонком стукача и предвкушал быстроту победоносного финиша своего набега в пивбар. Местная высокая власть прогибалась под какой-то ещё властью, что над ними. «Бросили все дела», чтобы лично и непосредственно принять участие в антиалкогольной кампании.
      — Сколько вам лет, молодой человек? — не сводя с меня глаз, услужливо-издевательски спросил он. В его ушах, видимо, давно звенел ответ, потому он тут же продолжил. — Вы знаете, что употреблять спиртные напитки лицам, которым ещё не исполнился двадцать один год — запрещено?!
     Я спокойно смотрел на него, имея железобетонные двадцать пять отроду и девять месяцев сверху. И знал, почему он удавом впялился именно в меня. Он не был первым, кто скинул мне пяток лет.
      — Знаете?
      — Знаем, — пришлось ответить.
      — И сколько вам лет, молодой человек?
      — Двадцать пять.
      — Ха!
     Он был оторван от реалий своими накрутками в голове и мечтами о благодарностях свыше.
      — Документов, конечно, нету?
      — Есть… паспорт.
     Тут он удивился и впервые взял паузу. Маленькую, но взял. Я не стал ждать его команды, а достал и протянул ему паспорт. Не веря своим глазам, он несколько раз посмотрел на дату моего рождения, нервно перевернул паспорт обратной стороной и на неё зачем-то взглянул. Стал ощупывать его пальцами, и видимо, вычислял в уме нехитрый арифметический пассаж, отнимая в уме от одного числа второе. Ответ у него в этой простой задачке был, но не срасталось почему-то. Какие-то цифры были навраны. Но не число же «21»?! Он же полковник! А тут юнец с паспортом…
      — Что празднуем, Сергей Семёнович?
      — Ничего. Зашли пивка с ребятами выпить после просмотра…
      — Где работаете?
      — Нигде?
      — Тунеядец что ли?
      — Нет. Студент.
     Опять я ему «не угодил». В то время статья была за тунеядство. Могли и на зону отправить. И вновь пауза…
      — И где же мы учимся?
      — В институте.
      — Документ есть?
     Я протянул студенческий билет. Полковник стал возвращаться с небес на землю. Не терзал студенческий как паспорт — просто очень медленно вчитывался в единственные две страницы крошечного документа.
      — Ректор — Геральд Александрович?
      — Да.
     Опять пауза. Он принял решение и отдал мне паспорт:
      — Студенческий я отдам Геральду Александровичу — пусть он разбирается с вами!
     Такое же разочарование его ждало и с другим «молодым». Валёк-Валентин заикался слегка и зачем-то пустился в объяснения с властью. Его волнительное заикание не слышали эти трое и не слушали. Валёк также был лишён студенческого. Остальных проверять было бессмысленно — поняла власть. «Полный провал экспедиции!» Никто из нас не торжествовал по уходу троицы — мало что ли вокруг идиотизма? У нас вообще-то событие — просмотр прошёл!

     Дней через десять я был вызван к ректору. Все эти дни шло расследование декана по поводу докладной записки коменданта нашего общежития о массовой пьянке на девятом этаже, куда она боялась даже подняться. Уверяла, что гул она слышала у себя на первом этаже до самой поздней ночи. Из пивбара наша дружная компания направилась в свою новую обитель, сделав крюк до магазина. Надрывались магнитофоны, под баян пели хором стройным песни с Брайтон-бич. Народ братался, верил в силу искусства; в каждой комнате гимн этому самому братству художников на свой лад… Декан требовала назвать инициаторов кутежа, чтобы выгнать с института. Кто-то предлагал «сдаться». А инициаторов и не было! Закончилось ничем…
      — Ну ты чего, свердловчанин, в забегаловках пиво пьёшь? — не зло спросил меня опытный партиец. Ректор знал меня со вступительных экзаменов — там своя история у меня была. Имя моё не помнил, а в документы не заглядывал.
      — Геральд Александрович, не в общежитии же пить?
     Его глаза улыбались. Он всё прекрасно понимал и себя не забыл молодого.
      — Как учёба?
      — Всё хорошо.
      — Иди, учись! — протягивая мне студенческий…

     А тут у Слухова мы пили три на три. Дамы, расслабившись после «ложной тревоги» про приехавших с Севера ребят, взяли инициативу на себя. Пили наравне с нами… Мы с Саньком два раза ещё бегали в магазин за выпивкой. Деньги выделяли женщины. Что нам покупать — тоже приказывали они. Когда возвращались после второго раза, я Шурику по дороге напомнил, что нам далеко отсюда ехать до своей общаги. Саня тоже ещё соображал и сказал, что надо это принести; раз-другой выпить и потом каким угодно способом выскользнуть от Слухого и его доступных дам. «Серёг! Мы не должны быть ими изнасилованы!» — «Не должны, Шура!» Пожали друг другу руки и по-братски обнялись, как на прощание. Лучше бы Земля стояла на трёх слонах и была плоской! Так сильно чувствуешь её округлость, когда очень выпивший. Всё время соскальзываешь: то влево, то вправо…

     К зиме второго нашего курса Серёга Слухов переселился в студенческое общежитие. Туда же пару лет ходила к нему одна из тех трёх женщин, что была тогда вечером в мастерской. Его сосед и одногруппник Демьян выдворялся тогда из комнаты, щёлкал дверной замок, а на ручке с внешней стороны подвязывалось белое вафельное полотенце, что означало: «Не надо стучать, ироды, — пришла женщина! Возможно, секс!» Дёма слонялся по комнатам — все мы понимали его незавидную ситуацию — материл Серёгу… Моя дверь была чаще закрыта и не было снаружи никакой информации для стучавших. Я учился, так как в отличие от ребят у меня не было за спиной ни художественно школы, ни художественного училища. Учился необходимым элементарным вещам мастерового-художника, навыки прививал, техники различные осваивал, инструмент и, конечно, готовил наработки, эскизы к занятиям. Дверь была чаще в мою комнату закрыта и народ привык. Но выходишь на кухню, до тех же умывальников, чтобы кисти помыть. Так ко мне и попадал Демьян. Маленький, щуплый, но гордый хакас! Я его язык не понимал весь первый курс. Что он говорит, мне часто на совместных занятиях помогала понять староста их группы Лариса. А говорил он «на русском». Хакасский и Лариса не знала. Видимо, его слова в своё время не разобрал в армии и постовой.
      Дёма служил, по его рассказам, в какой-то африканской Бурундии или типа того. Крайне ограниченный воинский контингент советской страны в загадочном и экзотическом уголке мира. Форму носили местной армии. В Союзе подбирали с внешностью, хоть как-то похожей на представителя какого-нибудь местного племени; смуглой кожей, что становилась темнее от жгущего солнца и редкой помывки в душе.

     Рядовой советской армии Чегодаев с сослуживцами вечером отметил местной бурундийской самогонкой завершение наряда по несению караульной службы. Так все впятером и напились. Ночью Демьян пошёл до ветру и заплутал впотьмах на малой — огороженной и охраняемой ещё вчера им самим — территории. Ветер-суховей не первый день наполнял воздух пылью и песком. Часовой на балконе, заменявшем сторожевую вышку, заметил странную непонятую перемещающуюся форму-объект:
      — Стой! Кто идёт?!
      — БурумхушТымвротдахТымкуРРым… — обматерил его Дёма. А часовой кое-как расслышал в донесённом звучании что-то, пугающее и дикое.
      — Стой, тварь! Стрелять, блядь, буду!
      — ХулумШТтЫкдлЫквыХТехкТагДакТак! — пригрозил тем же матом салаге старослужащий Чегодаев.
     Часовой передёрнул затвор и со страху забыл выстрелить предупредительный в воздух. Пальнул одиночным в блуждающий призрак африканской ночи. Дёму спас алкоголь, который активно блуждал в его пятидесяти пяти килограммах живого веса. Тело призрака этой ночи в очередной раз мотануло в сторону, и пуля попала в район локтя. Была операция, но комиссовать боялись (чёрная статистика армии), хоть рука и перестала полностью разгибаться.
     Это не единственное его жизненное приключение. За кружкой чая он мне несколько подобных рассказал, не забывая при этом костерить выдворившего его Слухова. Демьян был открытым, эмоциональным человеком. К защите своего диплома стал отцом троих или четверых детей на родине от разных жён и женщин. У него как-то всё просто по жизни и легко было.
      — Поехали летом к нам! — предлагал он мне. — По Хакасии проедем!
      — Каким образом?
      — Купим лошадь, телегу и поедем. У нас красиво! Швейцария…
      — Что есть будем? — зачем-то спросил я.
      — У пастухов купим барана. Зарежем. Дня на три нам мяса хватит…
     Мы слышали щелчок замка и милое бормотание Серёги чего-то своей пассии. Он шёл её провожать. Демьян вскакивал, чуть громче Слухова произносил какое-то африканское проклятие и выходил к себе.
     А полотенце заставляла Слухова вывешивать его знакомая — так было заведено в их женском общежитии. У нас это никак не привилось.

     Я, может, сам и не скоро пришёл к выводу, что в пьющей компании есть трезвая личность, если бы мне не поведал Лёха Балуев. Он, кстати, пару лет в наших разговорах об армейской службе недоверчиво и вкрадчиво говорил, что служил на флоте. Народ сыпал байками своими и чужими из армейской службы; Лёха улыбался уголками губ и раскосых глаз своих и просто молчал, продолжая слушать остальных. Это жутко не нравилось Витьку Чискунову:
      — Ну и где ты плавал эти три года? — пытал его Витёк.
      — На атомке… я, вообще-то, подписку пожизненную дал на неразглашение…
      — А кем?
      — Матросом.
      — Чё? Просто матросом? Не радист, не торпедист?
      — Просто матросом, — затягиваясь папиросой, повторял Лёха.
      — Моря-то можешь назвать по каким плавал?
      — Проще океаны перечислить по которым ходил.
     Витька это просто бесило.
      — И азбуку Морзе знаешь?
      — Нет. Я ж не радистом был.
      — Покаж военный!
      — Я же говорю — пожизненная подписка о неразглашении. Военный в Якутске в военкомате хранится.
      — Вместе с бушлатом и тельником?..
     Но курсе на третьем подвыпивший Лёха всё же на чём-то засыпался. Виктор торжествовал и всегда его подкалывал, если народ про армию начинал говорить. Алексей только широко и откровенно улыбался в ответ.
      — В стройбате ты матросом лямку тянул в Казахских степях! Аральское море твой водоём, матрос-рядовой Балуев! — отсыпал в его сторону довольный Витёк.



     Когда день на третий заканчивалась выпивка и её финансирование, когда по десятому разу проговорили одни и те же вечные у художников темы и беседы; оглядев присутствующих и глубоко затянувшись «Беломором», Алексей спокойно, но чётко заявлял:
      — Малевич — не художник!
      — Не…
      — Согласен…
      — Сам ты не Малевич…
      — А его ранние работы…
      — Чёрные негры в тёмной комнате в драке…
      — Ты пьян!..
      — А я говорю, что не художник, — подтверждал Лёха.

     Как-то он зашёл ко мне, и я сделал ему и себе растворимого кофе. Позади три с половиною года моего обучения в институте. «Меня приняли в стаю»: приглашали на халтуры, разговаривали на равных…
     Беседу ведём:
      — Лёх! Как ты так говоришь про Малевича, когда мы — промграфики — учимся на нём и всём авангарде? Вся визуальная реклама на этих китах!..
      — Понимаешь, Серёга. Всё за три дня выпито, народ приуныл, а расходиться не хочется, так как во хмелю ещё. Кто хотел — тот сам ушёл. Вот я и произношу это сакраментальное у обывателя — Малевич не художник… И всё оживает вдруг. Жизнь продолжается…

     Сейчас он крупный профильный чиновник. И я не уверен, что он изменился за три десятка лет.
     Я думаю, что не только внизу, но и наверху слышат от него необходимое уху бодрящее и точечное словоблудное какое-нибудь изречение.






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 130
© 30.08.2018 Сергей Саритов
Свидетельство о публикации: izba-2018-2351139

Метки: студенты, художники, общежитие, выпивка, Малевич, армия,
Рубрика произведения: Проза -> Рассказ


















1