ОЛЬГА И СВЯТОСЛАВ НЕ ПО СИНОДАЛЬНО-ОФИЦИОЗНОЙ ИСТОРИИ. ИССЛЕДОВАНИЕ.


ОЛЬГА И СВЯТОСЛАВ НЕ ПО СИНОДАЛЬНО-ОФИЦИОЗНОЙ ИСТОРИИ. ИССЛЕДОВАНИЕ.
ОБ Ольге и Святославе
Перед нами подлинно великие исторические деятели, значение которых в судьбе Руси невозможно переоценить. Восходящая к XI веку «Похвала княгине Олге» говорит с удивлением о ней: «…телом жена сущи, мужеску мудрость имеющи»; в «Повести временных лет» сказано, что она «мудрейши всех человек». Но, судя по делам Ольги, она обладала не только мудростью, но и поистине не женской властной волей и отвагой.
Ольге к моменту гибели мужа, по всей вероятности, было менее тридцати лет, о чем особенно весомо свидетельствует ее чрезвычайно энергичная деятельность, – поход на древлян, путешествие, или, скорее всего, два путешествия (в 946 и в середине 950-х годов) в далекий (более тысячи верст) Константинополь, поездка (кстати, также более тысячи верст по прямой от Киева до Ладоги) и преобразо-вания в Северной Руси, создание своей мощной укрепленной ставки – Вышгорода и т. д.
Ольга продолжала политическую линию Игоря, стремясь всемерно укреплять и расширять союз с Византийской империей. Она прибыла в Константинополь с внушительным (более ста пятидесяти человек) посольством и, несмотря на то, что в ее взаимоотношениях с императором Константином Багрянородным имелись опреде-ленные трения и противоречия, союз был достаточно прочным.
Ольга отправилась в Константинополь вскоре же после гибели Игоря (конец 944 или начало 945-го) – в начале лета 946 года. Предшествующий византийский император Роман Лакапин, заключивший летом 944 года договор с Игорем, был 16 декабря того же года отстранен от власти, и примерно тогда же погиб его «содоговорник» Игорь. Естественно, что и Ольга, и занявший место Романа император Константин Багряно-родный должны были не откладывая осуществить подтверждение заключенного их предшественниками договора. В византийской хронике Скилицы сказано, что "жена… русского архонта (то есть князя Игоря), когда умер ее муж, прибыла в Константино-поль"; естественно полагать, что приезд Ольги имел место непосредственно после гибели Игоря, а не почти полтора десятилетия спустя.
И уже в 949 году большой отряд русских воинов участвовал в войне Константина Багрянородного с арабами, а это было результатом состоявшегося «перезаключения» договора 944 года, где военная помощь Византии со стороны Руси была уже предусмотрена.
Наконец, уже в 954 году Русь предстает в арабских источниках в качестве самого важного союзника Византии. Так, знаменитый арабский поэт ал-Мутаннаби (915-965) непосредственно после первой – неудачной – битвы византийцев (совместно с русскими) и арабов у крепости ал-Хадас 30 октября 954 года писал, что напрасно, мол, «ар-Рум и ар-Рус» (то есть Русь и Византия – Ромейское царство) надеются победить арабское войско.
В.М. Бейлис заметил по этому поводу: «Здесь впервые мы видим употребление рядом терминов „Рус“ и „Рум“ (впоследствии это часто встречается в восточной литературе при изображении двух мощных военных сил, являющихся наиболее опасными врагами мусульман)». Поскольку эти сведения относятся к 954 году, естественно заключить, что приезд Ольги в Константинополь состоялся не в 957-м, а еще в 946 году, ибо едва ли то военное единство Византии и Руси, о котором свидетельствуют арабские источники, сложилось без прямых переговоров Ольги и Константина Багрянородного.
В составленном при непосредственном участии Константина трактате «О церемо-ниях» так рассказано о первом приеме Ольги: «…когда василевс (император Констан-тин) с августой (императрицей Еленой) и его багрянородными детьми уселись… была позвана архонтисса (княгиня Ольга). Сев по повелению василевса, она беседовала с ним, сколько пожелала. В тот же самый день состоялся клиторий (торжественный обед)… Архонтисса, наклонив немного голову, села к апокопту (императорскому сто-лу)». Видный историк Византии и Руси, Г.А. Острогорский писал: «Значение этих под-робностей станет ясно, если иметь в виду исключительную важность, предписыва-емую им правилами византийского церемониала. Право сидеть в присутствии императора считалось чрезвычайной привилегией. По общему правилу каждый, предстающий перед императором падал перед ним ниц. Ольга же ограничилась тем, что слегка наклонила голову, а после официальных приемов встречалась с императо-ром Константином Багрянородным и императрицей Еленой, можно сказать, почти запросто. При этом необходимо учитывать, что Константин вовсе не был «русофи-лом»; А. Н. Сахаров, автор труда «Дипломатия Древней Руси», говорит (исходя из рассуждений Константина в его трактате «Об управлении Империей»), что император являл собой, скорее, «русофоба». В то же время А.Н. Сахаров всецело соглашается с процитированными суждениями Г. А. Острогорского. Чем же объясняются высокие почести, оказанные Ольге? А. Н. Сахаров дает вполне убедительный ответ на этот вопрос: "Русь была нужна (вернее, необходима) Византии как противовес в борьбе с Хазарией а также как военный партнер в противоборстве с арабами.
Отношения Византийской империи с Хазарским каганатом в 940-950-х годах действительно были крайне враждебными: так, в своем трактате «Об управлении империей» (948-952 гг.) Константин, характеризуя соседствующие с Империей государства и народы, главу о Каганате озаглавил весьма выразительно: «О Хазарии, как нужно и чьими силами воевать с нею», – то есть Каганат представал в его мировосприятии в качестве врага, как говорится, по определению. Вместе с тем между Ольгой и Константином были, несомненно, определенные несогласия. Так, по убежде-нию ряда историков, Ольга преследовала цель обручить Святослава с представитель-ницей византийской императорской семьи (скорее всего, с младшей из пяти дочерей Константина – Анной). Этот «сюжет» в «преображенном» виде явлен, как полагают, в летописном рассказе о якобы прозвучавшем предложении Константина обручиться с самой Ольгой (рассказе, конечно, несообразном, поскольку у императора была супруга Елена, о чем летопись умалчивает).
По догадке историка В.Т. Пашуто, поддержанной А.Н. Сахаровым, Ольга прибыла в Константинополь вместе с отроком-сыном Святославом; ведь в византийских протоколах о приеме Ольги фигурирует ее «анепсий», что означает «кровный родст-венник», который занимает второе место после Ольги в иерархии посольства. Тот факт, что Святослав едва ли еще достиг даже и десятилетнего возраста, вовсе не исключает замысел сватовства, поскольку решения о династических браках принима-лись нередко задолго до достижения женихом и невестой брачного возраста. А «инко-гнито» Святослава, вполне вероятно, было продиктовано нежеланием объявить о его присутствии в посольстве ранее договоренности о будущем браке. Из сочинений Константина явствует, что он категорически возражал против браков императорской семьи с русскими «варварами», и намерение Ольги было заведомо обречено на неудачу. Однако Ольга все же оказалась как бы более прозорливой, чем Константин, ибо, хотя ей и не удалось устроить свадьбу своего сына с дочерью императора, – которую, скорее всего, звали Анной, – впоследствии, через сорок лет, когда правил внук Константина, Василий II, внук Ольги Владимир все же обвенчался с другой Анной – внучкой императора Константина! По всей вероятности, уже после той поездки в Констинтинополь Ольга приняла христианство. О месте и дате этого события с давних пор идут споры. Г. Г. Литаврин считает наиболее достоверным, что оно совершилось во время второй поездки Ольги в Константинополь – в 954 или 955 году; по мнению других историков, Ольга в это время крестилась в Киеве. Как было показано выше, христианство в той или иной мере развивалось на Руси еще с 860-х годов, и есть основания полагать, что тогда крестился и сам правитель Киева Аскольд. Но Крещение Ольги абсолютно несомненно, и, во-вторых, было гораздо более осознанным и содержательным актом, чем прежние приобщения русских Православию. Согласно летописи, Ольга постоянно – хотя и тщетно – стремилась приобщить к христианству Святослава и летописец вложил в ее уста проникновенные слова: «Воля Божья да будет; аще Бог хощет помиловать рода моего и земле Русские, да возложит им на сердце обратитися к Богу, яко же мне Бог дарова». И внук Ольги Владимир действительно «обратился к Богу». Поэтому русская Церковь обоснованно присвоила Ольге (как и Владимиру) достоинство равноапостольной (то есть имеющую заслугу, равноценную заслугам Христовых апостолов). Государственная деятельность Ольги была чрезвычайно масштабной.
Итак, Ольга, в сущности, «вывела» Русь на мировую арену, установив взаимосвязи и с расположенной к югу от Киева Византией, и с Западной Европой в лице самой ее мощной тогда державы. Но достаточно сложна была проблема отношений с восточным соседом – Хазарским каганатом. У нас нет сведений о каких-либо военных столкновениях Руси с хазарами в период от 945 до 965 года, – когда совершился победоносный поход Святослава на Итиль. Но сам факт этого мощного похода, начиная с которого и развернулась героическая деятельность Святослава, ясно свидетельствует о грозной опасности со стороны Каганата. Видимо поиском возможных союзников можно объяснить тот факт, что едва приняв крещение от греков, Ольга направила посольство к Оттону I (936-973) c просьбой прислать проповедников. В германких хрониках Ольга названа королевой ругов. В Киев был послан видный проповедник Адальберт, но едва он достиг Киева в 961-962 гг, как встретил такой прием, что франко-латинские миссионеры едва унесли ноги. И об этом наверняка помнил Александр Ярославич, отвечая папскому посланнику на его предложение о помощи.
Император Константин писал между 948 и 952 годом о «крепости Киева, называемой Самватас». Это название, как подтвердило недавно тщательное филологическое исследование А. А. Архипова, имеет еврейское происхождение («Самбатион») и означает в данном случае пограничную крепость – то есть расположенную на западной границе Каганата. Другой исследователь положения в Киеве того времени, В. Н. Топоров, опираясь на целый ряд сведений, доказывает, что «ситуация… характеризуется наличием в городе хазарской администрации и хазарского гарнизона». Это всецело подтверждается тем фактом, что Ольга пребывала не в Киеве, а в созданной ею в двадцати километрах к северу от столицы крепости Вышгород; летопись под 946 годом констатирует: "бе бо Вышегород град Вользин" (Ольгин). Подчас Вышгород рассматривается как «загородная резиденция»; однако хорошо известно, что, помимо княжеского дворца в самом Киеве, существовал и действительно загородный (в двух-трех километрах от тогдашних пределов города) дворец в сельце Берестове.
Вышгород (это явствует уже из самого названия) представлял собой высящуюся на крутом холме над Днепром неприступную крепость, и, что особенно многозначи-тельно, и этом Ольгином городе, как доказано недавними археологическими исследованиями, были созданы железоделательные и железообрабатывающие предприятия, образовавшие (по определению археологов) целый "квартал металлургов. Поскольку в Киеве имелась высокоразвитая по тогдашним меркам металлургия, вполне очевидно, что Ольга считала необходимым иметь возможность производить оружие вне какого-либо контроля хазарской крепости Самватас. Важно добавить, что, как показали археологические исследования, при преемниках Ольги, когда в Киеве уже не было хазарского «присутствия», «квартал металлургов» в Вышгороде «суживается, на его месте появляются жилые усадьбы»
Далее, есть все основания полагать, что летописное сообщение о распределении древлянской дани – «две части дани идет Киеву, а третья Вышгороду и Ользе» – подразумевает прискорбное обстоятельство: «две части дани» доставались «хазарской администрации» Киева. Американский тюрколог Омельян Прицак не так давно высказал мнение, что упомянутая в летописи под 945 годом «Пасынъча беседа», расположенная у киевского урочища (района) «Козаре», – это шатер («беседа» в древнерусском языке означала не только «разговор», но и «палатку», «шатер» – ср. слово «беседка») сборщиков дани, ибо «пасынъча» – тюркское слово того же корня, что и позднейшее (уже монгольских времен) слово «баскак».
Так что ситуация в Киеве при Ольге была сложная и угрожающая, но княгиня не прекращала свою деятельность, соблюдая меры безопасности; это ясно и из наличия Вышгорода, и из установленного Г.Г. Литавриным количества воинов – более 1300 человек, – сопровождавших Ольгу в ее путешествии в 946 году в Константинополь. По сообщениям летописи, Ольга вынуждена была долго ожидать в заливе перед Константинополем, прежде чем ее пустили в город; возможно, греков встревожило такое обилие воинов при ее посольстве.
Наконец, нельзя не обратить сугубого внимания на тот факт, что, согласно вполне достоверным сведениям современника императора Константина, относящимся к 948-952 году, юный Святослав «сидел» не в Киеве, и даже не в Вышгороде, а в Северной Руси, в «Немо-гарде», который долго отождествляли с Новгородом, на самом деле построенном позже; речь шла о Невогороде-Ладоге, где еще Олег Вещий воздвиг первую на Руси каменную крепость (современная археология доказала, что Новгород возник не ранее второй половины Х века)". Согласно летописи, Ольга в 947 году отправилась в Северную Русь с целью восстановить в ней государственный порядок и прочную связь с Киевом; вместе с тем она поселила там юного сына, дабы обеспечить ему безопасность и условия для создания – вдали от хазарского контроля – мощного войска.
Святослав
Существует летописная дата рождения этого князя – 942 год, но она противоречит не лишенному юмора сообщению самой летописи о том, как в 946 или, точнее, в 945 году Святослав «почал» сражение с древлянами, восседая на коне и бросив боевое копье: «и копье лете сквозь уши коневе». Ведь трехлетний ребенок вообще не мог бы управиться с весьма тяжелым тогдашним оружием. Кроме того, трое сыновей Святослава предстают в летописных статьях 975-980 годов как пусть и юные, но уже, так сказать, «совершеннолетние» люди, которые родились, следовательно, не позже второй половины 950-х годов; между тем, если признать годом рождения Святослава 942-й год, ему в 955 году было всего 13 лет. Словом, Святослав родился, надо думать, несколькими годами ранее 942 года, но, пожалуй, не ранее 937 года, поскольку во время похода Ольги на древлян ему едва ли было (судя по рассказу о броске копья) больше семи – восьми лет. «Участие» мальчика в военном походе, конечно же, оказало глубокое воздействие на его душу. Затем он, вполне вероятно, совершил с матерью путешествие в Константинополь и получил сильное впечатление от зрелища «Царягорода»; это, кстати, гораздо более правдоподобно, нежели предположение о том, что Ольга оставила сына в контролируемом Хазарским каганатом Киеве. Далее следует поездка в Северную Русь, в крепость Невогорода, где Святослав и «возрос» под патронатом воеводы Свенельда и «кормильца» Асмуда. Все это заложило основы характера и сознания будущего великого полководца и правителя. Ольга, увозя примерно десятилетнего Святослава в далекую северную крепость, имела в виду его безопасность и свободные условия для создания (вначале под руководством опытного воеводы Свенельда) могучего войска, – о чем ясно говорит и летопись: «Князю Святославу възраставшю и възмужавшю, нача воины совокупляти многи и храбры и легъко ходя, аки пардус (барс), войны многи творяше». Между прочим, тот факт, что Святослав «возрос» и «возмужал» в Ладоге, основательно подтверждается его полным неприятием христианства, которое в Северную Русь проникло гораздо позднее, чем в Киев (так, даже и в 990-х годах, при Владимире, его воевода Добрыня вынужден был для крещения новгородцев прибегнуть к жесткому насилию, – чего не было в Киеве, где христианство уже имело длительную историю). Не приходится говорить уже о том, что если бы Святослав вырастал под рукой принявшей христианство Ольги, он, вероятнее всего, как-то испытал бы его воздействие. Между тем летопись сообщает резкие слова Святослава: «Вера хрестьянска уродъство есть». И на просьбы матери принять христианство он отвечал: «Дружина моя сему смеятися начнуть». Ясно, что речь шла о дружине, собранной в Северной Руси, ибо уже при Игоре определенную часть киевской дружины, согласно летописи, составляли христиане, которые клялись соблюдать договор с Византией «в церкви святого Ильи».
Наконец, и в поход на хазар Святослав отправился, по-видимому, из Северной Руси, ибо он шел к востоку по Оке, а не через расположенные непосредственно восточнее Киева Северский Донец и Дон. Правда, этот путь Святослава имел и иное – и гораздо более существенное – значение. Выше подробно говорилось о грандиозном военно-хозяйственном лагере Хазарского каганата в области Дона, где были поселены вокруг мощных крепостей хорошо вооруженные (оружие изготовлялось здесь же) воины из аланских, болгарских и, частично, гузских и печенежских племен. Святослав не пошел по прямому пути, на котором русское войско, вероятно, не один раз терпело поражения. Он предпринял обходной маневр, в два-три раза удлинивший его путь, но позволивший атаковать Каганат на менее защищенных его рубежах.
Пройдя по Оке, Святослав уничтожил хазарскую власть над племенем вятичей (которая установилась еще в начале IX века, то есть полтора столетия назад), а затем двинулся к Итилю по Волге. «Повесть временных лет» содержит предельно краткое сообщение (поскольку речь идет о событии полуторастолетней давности); "Иде Святославъ на козары; слышавше же козари, изидоша противу с князем своим Каганом, и съступишися битися, и бывши брани, одоле Святослав козаром и град их и Белу Вежю взя". Во многих работах «град» понят как столица Каганата Итиль (вблизи современной Астрахани), а «Белая Вежа» (башня) – как весьма далекая от Итиля крепость в низовьях Дона Саркел (что и значит «белая вежа»). Хотя Святослав позже действительно захватил донской Саркел, гораздо более достоверна точка зрения, согласно которой в «Повести временных лет» речь идет о двух частях Итиля – левобережном «граде» и правобережном Саркеле (Белой Башне), где находилась резиденция кагана. После того как Итиль был захвачен Святославом, многоплеменные войска Каганата, расположенные в различных его областях, потеряли управление и просто рассыпались: археологические исследования показали, что мощный придонский военный лагерь с его крепостями начисто опустошился.
Как достаточно четко сообщают арабские источники, Святослав не ограничился взятием Итиля, а покорил также расположенные южнее хазарские центры, в частности Самандар (вблизи нынешней Махачкалы), а затем уже через Дон возвратился в Киев.
Итак, Святослав совершил беспрецедентный победный поход, преодолев несколько тысяч километров, захватив целый ряд крепостей и разгромив не одно сильное войско. Была полностью сломлена мощь Хазарского каганата, который, по определению современного историка А. П. Новосельцева, до этого похода Святослава «господствовал на обширной территории Восточной Европы, где многие народы… от него зависели» и был «главной политической силой Восточной Европы». Не раз народы и государства, подчиненные Каганатом, пытались сокрушить его, но победа в конечном счете оставалась за хазарами. Так, терпели поражение от Каганата и аланы, и булгары, и гузы (торки), и касоги (черкесы), а венгры и часть печенегов «спаслись» тем, что просто ушли от Каганата на запад. Словом, в самом факте полнейшей победы Святослава выразилось растущее величие Руси. И поход Святослава – и по замыслу, и по осуществлению – это, конечно, деяние великого полководца.
Хорошо известно, что Ольга правила от имени Святослава: так, в «Повести временных лет» рассказ о правлении Ольги озаглавлен следующим образом: «Начало княженья Святославля, сына Игорева».
Первое упоминание о косогах имеется в русских летописях под 965 годом и связано оно с походом Святослава в 965 году на хазар. Узнав об этом походе, хазары выступили против Святослава с каганом «и была сеча, и одолел Святослав хазар, и Белую Вежу взял, город их, и ясов победил и косогов, и привел (их) в Киев». Ныне известно расположение Белой ВежиСаркела также и локализация поселений ясов-алан ниже Белой Вежи на Дону. Нет оснований думать, что битва с ясами(аланами) и косогами ( черкесами) происходила на Сев. Кавказе. Осетинское слово каесаег – кабардинец-черкес. Но этническое «косог» русскими скорее всего заимствовано у подонских ясов-алан.
В византийской анонимной пасхалии 7-го века говорится: « Знают же собственные письмена: каппадокийцы, иберы, они же тиранны, табарены, латины, ими же пользуются римляне, сарматы, испанцы, скифы, греки, бастарны, мидийцы, армяне»
Византийский историк Лев Диакон создал повествование о событиях в Византии в 959-976 годах – повествование, один из главных и наиболее подробно изображенных героев которого именно Святослав (что само по себе говорит о громадном значении этого русского исторического деятеля). Незадолго до того, как Святослав предпринял наступление на Хазарский каганат, 16 августа 963 года в Константинополе начал править Никифор II Фока – один из самых выдающихся императоров за всю историю Византии. И в 964 году (то есть когда на Руси правил уже Святослав, а не Ольга) русское войско участвует в борьбе Никифора с арабами – так что говорить о конфликте Святослава с Византией нет пока никаких оснований. Далее, в 966 году назрела война Никифора с Болгарией, и он решает пригласить на помощь Святослава (исходя, понятно, из союза своих предшественников на византийском троне с Ольгой). Для этого он отправляет к Святославу своего полномочного представителя Калокира – человека, который принадлежал к знати города Херсонеса, то есть столицы византийских владений в Крыму; здесь важно иметь в виду, что херсонесцы непосредственные соседи Руси, лучше знали и понимали ее настроения и интересы. Для весомости посольства Никифор присваивает Калокиру один из высших и наиболее почетных византийских титулов патрикия. Кроме того, Калокир везет с собой в Киев в качестве дара огромное количество золота (около 450 килограммов). По-видимому, в 967 году Калокир прибыл в Киев и вскоре, как сообщает Лев Диакон, «завязал дружбу» и даже принял «побратимство» со Святославом. И в самом деле, византийский патрикий уже почти не расставался со Святославом во время его последующих походов. Но далее в рассказе Льва Диакона появляется заведомое искажение реальности. Он утверждает, что Калокир-де «уговорил» Святослава «помочь ему… в борьбе за овладение престолом и ромейской (византийской) державой», обещая за это «несказанные богатства из царской сокровищницы», а также и власть над Болгарией (дунайской).
Итак, в 968 году Святослав, "будучи мужем… – по описанию Льва Диакона, – отважным и деятельным, поднял на войну все молодое поколение тавров (так в Византии нередко называли русских). Набрав, таким образом, войско, состоявшее из шестидесяти тысяч цветущих здоровых мужей, он вместе с патрикием Калокиром, с которым соединился узами побратимства, выступил против мисян" (болгар). В августе 968 года войско Святослава достигло Болгарии и чрезвычайно быстро одержало победу. Когда Святослав подплыл к Дунаю, болгары – рассказывает Лев Диакон, – «собрали и выставили против него фалангу в тридцать тысяч вооруженных мужей. Но тавры (русские) стремительно выпрыгнули из челнов, выставили вперед щиты, обнажили мечи и стали направо и налево поражать мисян (болгар). Те не вытерпели первого же натиска, обратились в бегство и постыдным образом заперлись в безопасной крепости своей Дористол». Так Византия была избавлена от болгарской опасности, а сами болгары даже обратились к Никифору с просьбой о мире и о спасении их от русского войска.
Лев Диакон далее утверждает, что Святославу пришлись по душе земли в низовьях Дуная у города Малый Преслав (Переяславец), и он решил обосноваться здесь.
Это предприятие Святослава вроде бы являло собой захват чужой земли, но М. Н. Тихомиров уже давно показал, что дело обстояло сложнее. Между прочим, в «Повести временных лет» содержится неточность: Святослав говорит здесь: "…хочю жити в Переяславци на Дунае, яко то есть середа земли моей", – то есть «середина», «центр». Но ясно, что Малый Преслав, расположенный в дельте Дуная, находился на самой окраине владений Святослава. И, очевидно, более точно определение из Архангело-городского летописца, сохранившего целый ряд первоначальных деталей летописи: "…хочю жити в Переславци на Дунаю среде земли моея", – то есть среди, в пределах своей земли, а не в ее середине. Но почему Святослав имел основания считать своею эту Придунайскую землю у Черного моря? М. Н. Тихомиров напомнил, что восточнославянские племена уличей и тиверцев, согласно летописи, «седяху бо по Днестру, приседяху (соседили) к Дунаеви… оли (вплоть) до моря». Но тиверцы по меньшей мере к 940-м годам вошли в состав Руси; так, они участвовали в походе Олега («второго») на Константинополь, притом в летописи отмечено: «тиверци, яже суть толковины», – то есть толмачи, переводчики; находясь поблизости к Византии, тиверцы (очевидно, какая-то их часть) владели греческим языком.
Знаменательно, что область в устье Дуная, которая ныне носит название Добруджа, византийцы называли «Малой Скифией», связывая ее тем самым с «Великой Скифией». М. Н. Тихомиров небезосновательно говорит, что император Никифор Фока «готов был согласиться на передачу Добруджи русскому князю», – тем более, что «население Малой Скифии (Добруджи) издавна было связано с уличами и тиверцами».
Стоит отметить, что земля в дельте Дуная, которую Святослав считал своею, но которая затем надолго была утрачена Русью, все же в XVIII веке вернулась в границы России. Правда, само то место, где стоял Святославов Переяславец (сейчас там селение Нуфэру, еще в начале XIX века называвшееся Приславой), находится на территории Румынии, но нынешняя граница Одесской области проходит всего в полутора десятков километров от этого села, и совсем недалеко от него находится прославленный Измаил, где в 1945 году был воздвигнут памятник Суворову, но еще ранее мог бы стоять и памятник Святославу. Уместно здесь же сказать о взаимоотношениях Святослава с болгарами, которых он пришел «усмирить» по просьбе императора Никифора Фоки. Святослав быстро подавил сопротивление болгар, и те даже обратились к Никифору, прося о мире, и, более того, о защите от Святослава. Но когда позднее Святослав оказался в остром конфликте со свергнувшим императора Никифора и занявшим его место Цимисхисмем, положение изменилось.
«Византийские источники, – писал М.Н. Тихомиров, – говорят о зверствах русских в завоеванной Болгарии, но многие факты находятся в явном противоречии с этими известиями. Прежде всего, и Лев Диакон, и другие византийские авторы подтверждают наличие болгар в войсках Святослава… вторичное появление Святослава в Болгарии не было простым завоеванием… Царский дворец… не был разорен русскими, как и царская сокровищница, а царь Борис не лишился знаков царского достоинства… Все это чрезвычайно мало напоминает варварское завоевание страны, приписываемое русским византийскими авторами. Особенно становится это ясным при сравнении действий русских и византийцев»: по воле Цимисхия «царь Борис лишен был престола, а Болгария сделалась окончательно византийской провинцией». Итак, заключает М.Н. Тихомиров, "Святослав и не ставил своей задачей покорение Болгарии, а довольствовался Добруджей (где он опирался на уличей и тиверцев) и… вступил в союзные отношения с болгарским царем, обещав ему свою поддержку против греков (точнее, против Цимисхия), угрожавших независимости Болгарии и спустя некоторое время осуществивших свою угрозу… становится понятным участие болгар в русском войске… Во второй войне Святослава… русские и болгары были не врагами, а союзниками".
Но более сложны, чем долгое время считалось, были и отношения Святослава с Византией. Нет никаких оснований говорить о конфликте Святослава с пригласившим его на помощь Никифором Фокой. "Усмирив болгар к осени 968 года, Святослав провел зиму в полюбившемся ему Переяславце. Однако весной 969 года к нему пришло известие, что Киев, где находилась Ольга с тремя сыновьями Святослава, осаждают печенеги. До сих пор распространено мнение, что печенегов якобы натравили на Киев византийцы, ибо император Никифор, мол, уже стал к тому времени врагом Святослава, но гораздо более убедительна точка зрения Т.М. Калининой, полагающей, что «толкнуть печенегов на Киев» сумели уцелевшие отчасти после Святославова похода «верхи Хазарии, осведомленные об отсутствии князя». Как сказано в «Повести временных лет», «то слышав Святослав, вборзе вседе на коне с дружиною своею, и приде Киеву. И собра вои, и прогна печенеги в поли (степь), и бысть мир».
Но Святослав рвался из Киева назад, на Дунай: «…хочю жить в Переяславци на Дунаи… яко ту вся благая сходятся: от Грек злато, паволоки, вина и овощеве розноличныя, из Чех, из Угорь (Венгрии) сребро и комони (кони), из Руси же скора (меха) и воск, мед и челядь». Из этих слов, между прочим, ясно, что у Святослава вовсе не было планов завоевания Византии или иных государств: он только хочет, чтобы в его дунайскую столицу «сходились» все богатства окрестных стран. И далее приво-дятся задушевные слова Ольги, которые едва ли бы были уместны, если бы действи-тельно существовал измышленный некоторыми историками острый конфликт матери и сына: «Видиши мя болну сушю: камо хощеши от мене ити?.. Погреб мя иди, ямо же хочеши». «По трех дне умре Ольга, и плакася по ней сын ея…» Это произошло 11 июля 969 года, и «заповедала Ольга не творити трызны над собою, бе бо имущи презвутер (священник), сей похорони блаженую Ольгу».
По свидетельству Феофана о сыновьях Куврата в 9-м веке часть Паннонии была еще занята гунно-болгарами.
В середине 9-го века значительная часть Черных болгар уже исповедовала православие, в то время как другая их часть оставалась в язычестве.
Во второй половине 9-го века варины ассимилируются славянами в процессе совместного противостояния их и других племен южного берега Балтики наступлению франков и саксов.
В Восточную Европу варяги приходят в середине 9-го века и появляются вначале в северозападных землях среди ильменских славян а затем спускаются к среднему Поднепровью.
Уже в первой половине 9-го века печенеги находились в придонских степях.
О Гостомысле говорится в целом ряде современных ему западноевропейских хроник, где указана даже дата его кончины – 844 год.
Рюрик (Рорик) – всецело достоверная личность, сын (ютландского) конунга, родившийся в начале IX века (как полагают, около 817 года) и имевший яркую, изобилующую всякого рода «поворотами» судьбу, которая запечатлена во многих западноевропейских источниках и освещается там с 826 по 873 год,
Необходимо еще отметить, что Рюрик-Рорик, как и его отец конунг Хальвдан, был в союзнических отношениях с германским императором Людовиком I Благочестивым (в 814-840 годах) – т.е. с сыном и наследником власти Карла Великого.
Людовик в 826 году окрестил Рюрика, правда, позже тот вернулся к язычеству, а впоследствии утвердил его в качестве правителя Фрисландии, ранее этот пост занимал – по указу Карла Великого – отец Рюрика. Однако сын Людовика, Лотарь, ставший императором после смерти отца, дважды «отбирал» Фрисландию у Рюрика – в 843 году – до 850-го, и, окончательно, в 854 году. И не исключено, что именно поэтому Рюрик ответил согласием на приглашение стать правителем в дальней Ладоге. В 838 (или в 839-м) году из Северной Руси прибыли в Константинополь послы «русского кагана», которые оказались норманнами-свевами.
В 871 году, когда в Северной Руси давно уже правил Рюрик, на Западе было известно, что в Восточной Европе имеются два правителя с титулом кагана (хагана) – хазарский и норманнский – о чем извещает дошедшее до нас письмо германского короля Людовика(в 843-876 годах) к византийскому императору Василию I (867-886).
С 837 по 843 год в Константинополе находился высокообразованный араб Муслим ал-Джарми, который написал затем фундаментальное сочинение о Византии и соседних с ней странах, включая Русь. Имеется древнейшее арабское сообщение… о «русах», которые торгуют с халифатом через Хазарию и характеризуются как «вид славян», живущих «в отдаленнейших частях Славии» («отдаленнейшие», с арабской – южной точки зрения, означает наиболее северные, то есть ладожские. Вывод: не позднее 830-х годов в Северной Руси имелось государство, правитель которого присвоил себе тюркско-хазарский титул «кагана». Титул «каган», как уже отмечено, сохранялся в Северной Руси и в 871 году – то есть при Рюрике.
С целью закрепить свое положение на Руси, Рюрик около 874 года вступил в брак с представительницей одного из местных знатных родов Ефанда, по известиям извле-ченным В. Н. Татищевым из Иоакимовской летописи.
В 879 году данные русской летописи о смерти Рюрика.
Под 879 годом в «Повести временных лет» сообщается: «Умершю Рюрикови, предасть княженье свое Олгови. Под 882 годом сообщено о наследовании его владений другим лицом.
После погребения Ольги Святослав к зиме 969 года возвратился на Дунай. Но вскоре ситуация крайне резко изменилась. Опальный византийский вельможа, выдающийся полководец Иоанн Цимисхий совместно с Феофано – изменницей-женой императора Никифора – подготовил заговор, и 10 декабря Никифор Фока был предательски и зверски убит ночью в своей спальне. Именно после этого ставший побратимом Святослава Калокир призвал его выступить уже не против Болгарии, а против Византийского злодея-узурпатора Цимисхия. "Лев в своем повествовании объединил два похода Святослава (имеются в виду походы 968 и 969 года в Болгарию; уже это явное искажение свидетельствует о недостоверности повествования Льва Диакона) в один, так что, помимо прочих недоразумений, произошло смешение целей начальной и последующей деятельности Калокира… Лишь тогда, когда Калокир получил сообщение об убийстве Никифора (своего покровителя), он решил при опоре на Святослава поднять мятеж и захватить власть. Версия о начальном этапе действий Калокира (что он будто бы побуждал Святослава бороться еще с самим Никифором), изложенная Львом, исходила от официальных кругов правительства Иоанна Цимисхия" (которое стремилось представить Святослава непримиримым врагом не нынешнего императора, а Византии как таковой). Следует знать и о недовольстве военной аристократии (византийской) по поводу расправы над Никифором и возведения на престол его убийцы; известны и тогдашние прямые византийские восстания против Цимисхия. И трудно усомниться в том, что Святослав понимал войну против организатора подлого убийства Никифора (который был союзником Святослава) как требование воинской чести и долга. Византийские хронисты и историки – прежде всего Лев Диакон – запечатлели и действия, и сам образ Святослава во время его противоборства с императором Иоанном Цимисхием; сведения русской летописи гораздо более скупы и отрывочны. Поэтому для знания и понимания личности Святослава необходимо опереться на эти первоисточники – к тому же мало известные широкому кругу интересующихся отечественной историей людей. Правда, Лев Диакон, который в своем сочинении, написанном в 980-х годах, подробнее всех рассказал о русском князе, во многом, как уже говорилось, искажает реальность; иначе, впрочем, и не могло быть, ибо Лев, по-видимому, служил «придворным дьяконом» самого Иоанна Цимисхия в последний (975) год его правления (это доказывал знаменитый византинист К. Б. Газе) и проникся той ненавистью, которую, без сомнения, питал сей император к своему опаснейшему врагу. Тем не менее историк волей-неволей воссоздал многие замечательнейшие черты русского полководца. Лев пытается утверждать, что Святослав будто бы покушался свергнуть еще и императора Никифора (чтобы посадить на его место своего «побратима» Калокира). Однако в «Истории» Льва не приведен ни один факт, который доказывал бы, что Святослав действительно выступал против Никифора. Более того: Лев сам свидетельствует, что вообще первая враждебная акция в тогдашних русско-византийских отношениях исходила не от Святослава, но от Цимисхия, который вскоре после своего прихода к власти «отрядил» к Святославу "послов с требованием, чтобы он, получив обещанную императором Никифором за набег на мисян (болгар) награду (неожиданно убитый император, оказывается, не успел передать эту награду), удалился в свои области… покинув Мисию, которая принадлежит ромеям… Ибо… мисяне покинули родные места (болгары и в самом деле жили до середины VII века не у Дуная, а в степях севернее Кавказа) и, бродя по Европе, захватили… эту область (будущую Болгарию) и поселились в ней". В определенном смысле Цимисхий вроде бы был прав: придунайские земли, населенные болгарами, когда-то входили в Империю. Однако уже почти три столетия на этих землях существовало независимое Болгарское царство. И Святослав имел основания ответить Цимисхию, что пусть-де византийцы «тотчас же покинут Европу, на которую они не имеют права, и убираются в Азию, а иначе пусть и не надеются на заключение мира с тавроскифами» (русскими). В этих суждениях Святослава выразилось, между прочим, недюжинное знание истории, поскольку за триста лет до того, в VII веке, воинственные славянские и тюркские племена почти полностью вытеснили византийцев из европейской части их Империи. Цимисхий снова отправил послов, высказавших от его имени резкие угрозы и, в частности, напомнивших Святославу о поражении Руси под стенами Константинополя за тридцать лет до того, в 941 году. «Если вынудишь ромейскую силу выступить против тебя, – угрожал Цимисхий, – ты найдешь погибель здесь со всем своим войском». Разгневанный Святослав отвечал: «Я не вижу никакой необходимости для императора спешить к нам… Мы сами разобьем вскоре свои шатры у ворот Константинополя». Далее Лев сообщает: «Получив известие об этих безумных речах, император ромеев решил незамедлительно со всем усердием готовиться к войне. Он тут же набрал отряд из храбрых и отважных мужей, назвал их „бессмертными“ и приказал находиться при нем… приказал собрать войско и отправить в ближайшие и пограничные с Мисией (Болгарией) земли…» Но выяснилось, что Святослава невозможно остановить. Весной 970 года его войско мощным стремительным броском двинулось от низовьев Дуная, пересекло Балканские горы, разметало передовые отряды Цимисхия, захватило целый ряд городов и, преодолев таким образом около четырехсот километров, осадило Аркадиополь, расположенный всего в ста с небольшим километрах от Константинополя. Здесь произошло сражение, о котором Лев пишет: «…успех битвы склонялся то в пользу одного, то в пользу другого войска», но в конечном счете русские, по его словам, «обратились в бегство».
Однако многие историки выразили глубокое сомнение по поводу сведений Льва о таком исходе битвы. До нас дошло свидетельство непосредственного участника событий – византийского епископа Иоанна, который в момент приближения Святослава к Константинополю обратился с горькими словами к покойному императору Никифору, выражая тем самым неверие в победу Иоанна Цимисхия: «…восстань теперь, император, и собери войска, фаланги и полки. На нас устремляется русское вторжение».
«Повесть временных лет» рассказывает об Аркадиопольском сражении: «И пошел Святослав к столице (Константинополю), воюя и разбивая города, что стоят и доныне пусты. И созвал царь (Цимисхий) бояр своих и сказал им: „Что нам делать, не можем ведь ему сопротивляться?“… И сказали бояре… „Плати ему дань“. И послал к нему царь, говоря так: „Не ходи к столице, возьми дань сколько хочешь“, ибо только немногим не дошел он до Царьграда. И дали ему дань… Взял же и даров много и возвратился в Переяславец со славою великою». По всей вероятности, «Повесть временных лет» ближе к истине, ибо ведь Цимисхий безоговорочно требовал от Святослава «удалиться» на Русь, а между тем и после битвы при Аркадиополе Святослав (о чем сообщает и Лев Диакон) продолжал спокойно пребывать на Дунае.
Но Цимисхий, конечно же, слишком опасался Святослава, чтобы смириться с его пребыванием на Дунае, и начал долгую и чрезвычайно тщательную подготовку к войне с русским полководцем. Он обратился к войскам, находившимся в азиатских провинциях Византии, приказав им «переправиться через Геллеспонт в Европу и провести зиму в расположенных там зимних укреплениях… Ожидая весны, он ежедневно обучал… войско умению передвигаться в полном вооружении во всех направлениях и упражнял его в различных военных приемах»… Кроме того, Цимисхий заблаговременно "отправил на продовольственных судах в Адрианополь (город, близкий к границе Болгарии) много хлеба и корма для вьючных животных, а также достаточное количество оружия для войска". Наступил следующий, 971 год, и весной Цимисхий повел свою армию в Болгарию: "Впереди… двигалась фланга воинов, сплошь закрытых панцирями и называвшихся «бессмертными», а сзади – около пятнадцати тысяч отборнейших гоплитов (пеших воинов) и тринадцать тысяч всадников. Заботу об остальном войске император поручил проедру Василию; оно медленно двигалось позади вместе с обозом, везя осадные и другие машины".
И эта грозная армада, вобравшая в себя всю мощь Империи, должна была обрушиться на Святослава. Тем не менее Лев Диакон не скрыл, что Цимисхий, уже познавший мощь Святослава, испытывал сильнейшие опасения. Он говорил перед походом своим приближенным, что «счастье наше поставлено на лезвие бритвы». И единственную возможность избежать поражения в противоборстве со Святославом Цимисхий видел в том, что нападение будет целиком и полностью неожиданным. Для этого он, в частности, потребовал провести войска в Болгарию «по ущельям и крутым теснинам». Понимая заведомое воинское превосходство русских, Цимисхий сказал: «Если мы… неожиданно нападем на них, то, я думаю, – да поможет нам Бог… – обуздаем безумие росов». Как установил ряд историков, действительная неожиданность нападения могла иметь место лишь при том условии, что после Аркадиопольской битвы (которая на деле вовсе не была выиграна византийцами) Цимисхий договорился со Святославом, что оставит его в покое, признав его владения на Дунае. Именно поэтому русские никак не ожидали новой войны, и Цимисхию удалось обрушиться на них врасплох. 14 апреля 971 года довольно быстро, за два дня, Цимисхий сумел захватить болгарскую столицу Преслав, где был небольшой русский гарнизон, и двинулся к дунайской крепости Доростол, в которой в это время находился сам Святослав. Как сообщает Лев, после вторжения армии Цимисхия болгары (ранее бывшие в союзе со Святославом) «переходят на сторону императора», еще более увеличивая его силы.
23 апреля Цимисхий подошел к Доростолу. На подступах к крепости был первый бой: "Росы, стяжавшие среди соседних народов славу постоянных победителей в боях (Святослав действительно не знал ни одного поражения)… дрались, напрягая все силы". Позднее русские и оборонялись на стенах крепости, и совершали почти ежедневные вылазки из нее. Армия Цимисхия имела безусловное «техническое» превосходство, употребляя, в частности, «военные машины», метавшие камни на большие расстояния: «каждый день от ударов камней, выбрасываемых машинами, погибало множество скифов» (русских). Но еще важнее было то громадное преимущество Цимисхия, о котором поведано в хронике византийца Иоанна Скилицы: он писал о воинах Святослава, что «на помощь им не приходилось надеяться. Одноплеменники были далеко, соседние народы… боясь ромеев, отказывали им (русским) в поддержке, у них не хватало продовольствия… К ромеям же каждый день притекали, как из неисчерпаемого источника, всевозможные блага и постоянно присоединялись конные и пешие силы». Русских же «внутри города терзал голод, снаружи они терпели урон от стенобитных орудий». Тем не менее ожесточенные сражения под Доростолом продолжались почти три месяца! Естественно, что Лев Диакон, который вообще-то отзывается о войске Святослава негодующе и даже просто злобно, все же написал: «…этот народ безрассуден, храбр, воинственен и могуч».
21 июля 971 года "на рассвете Святослав созвал совет знати… Когда они собрались вокруг него, Святослав спросил у них как поступить. Одни высказали мнение, что следует поздней ночью погрузиться на корабли и попытаться тайком ускользнуть, потому что невозможно сражаться с покрытыми железными доспехами всадниками, потеряв лучших бойцов, которые были опорой войска… Другие возражали, утверждая, что нужно помириться с ромеями… Тогда Святослав глубоко вздохнул и воскликнул с горечью: «Погибла слава, которая шествовала вслед за войском росов, легко побеждавшим соседние народы и без кровопролития подчинявшим целые страны, если мы теперь позорно отступим перед ромеями. Итак, проникнемся мужеством, вспомним о том, что мощь росов до сих пор была несокрушимой… Не пристало нам возвращаться на родину, спасаясь бегством; мы должны либо победить и остаться в живых, либо умереть со славой». Не следует удивляться тому, что византийцы были осведомлены обо всем происходящем в лагере Святослава; Лев Диакон не раз говорит о многочисленных знающих русский язык лазутчиках, засылавшихся Цимисхием в расположение русских войск (это было обычным делом в высокоразвитой византийской военной практике). Но заветные слова Святослава переданы в «Повести временных лет», по всей вероятности, точнее:
«Уже нам некамо ся дети (некуда деться), волею и неволею стать противу; да не посрамим земле Русские, но ляжем костьми, мертвыми бо срама не имам. Аще ли побегнем, срам имам. Не имам убежати, но станем крепко, аз же пред вами поиду: аще моя глава ляжеть, то промыслите собою» (позаботьтесь сами о себе).
О том, что Святослав исполнил свое обещание – «пред вами пойду», – свидетельствовал Лев Диакон; «…выслушав речь своего повелителя, росы с радостью согласились вступить в опасную борьбу… они… построились в мощную фалангу и выставили вперед копья… с неистовой яростью бросался Святослав на ромеев и воодушевлял к бою ряды своих» (это происходило 21 июля 971 года, а сражения под Доростолом начались, как уже сказано, еще 23 апреля). Тогда лучший из византийских воинов, телохранитель Цимисхия Анемас, «вырвался на коне вперед… устремился на предводителя росов и, ударив его мечом по ключице, поверг вниз головой наземь, но не убил. Святослава спасла кольчужная рубаха и щит». Соратники князя тут же уничтожили Анемаса и с воодушевлением "начали теснить ромеев… Но вдруг разразился ураган… поднялась пыль, которая забила им (русским) глаза (Лев далее приписывает это божественному вмешательству в битву)… Ромеи преследовали их до самой стены, и они бесславно погибали. Сам Святослав, израненный стрелами, потерявший много крови, едва не попал в плен: его спасло лишь наступление ночи… Всю ночь провел Святослав в гневе и печали… Но, видя, что ничего уже нельзя предпринять против несокрушимого всеоружия ромеев (вспомним: к ним «каждый день присоединялись конные и пешие силы»), он счел долгом разумного полководца… приложить все усилия для спасения своих воинов. Поэтому он отрядил на рассвете (22 июля) послов к императору Иоанну". Святослав предложил следующее соглашение: русские «возвратятся на родину, а ромеи… не нападут на них по дороге… а кроме того снабдят их продовольствием… Император… с радостью принял эти условия» (значит, он вовсе не считал, что Святослав уже побежден и должен капитулировать без всяких условий). Для переговоров Цимисхий отправил к Святославу свое доверенное лицо – епископа Феофила. Итак, поражения в прямом смысле слова Святослав так и не потерпел. Согласно «Повести временных лет», он в конце сражения, "видев же мало дружины своея, рече в себе: «Пойду в Русь, приведу боле дружины», то есть собирался позднее вновь вступить в борьбу с Цимисхием.
После переговоров с Феофилом Святослав пожелал встретиться с самим императором – вероятно, захотел увидеть в лицо своего упорнейшего противника. Лев Диакон рассказал, как Святослав подплыл в ладье к берегу, у которого на коне, «покрытый вызолоченными доспехами», ожидал его Цимисхий: «Он сидел на веслах и греб вместе с его приближенными, ничем не отличаясь от них… умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносый… широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные… Одеяние его было белым и отличалось от одежды его приближенных только чистотой. Сидя в ладье на скамье для гребцов, он поговорил немного с государем об условиях мира и уехал».
Так подробно (здесь приведены к тому же далеко не все детали) изобразил византийский историк Святослава, чувствуя, что он призван запечатлеть облик одного из величайших полководцев. Предельную простоту Святославова бытия отметила, как известно, и «Повесть временных лет»: «…не имел он и шатра, но спал, постилая потник с седлом в головах». Тот факт, что русский полководец, не победив Цимисхия, все же и не потерпел действительного поражения, ясно выразился еще и в следующем: после описанной встречи с императором в конце июля 971 года он, очевидно, еще долго находился на Дунае. Ибо на не столь далеком Днепре Святослав оказался уже поздней осенью. У грозных днепровских порогов его поджидали печенеги. Иоанн Скилица сообщает, что ранее Святослава на Днепр прибыл посол Цимисхия – уже упомянутый Феофил. Скилица уверяет, что, согласно договоренности Святослава с Цимисхием, Феофил должен был, в частности, предложить печенегам «беспрепятственно пропустить росов», но те, мол, «отказались» это сделать, недовольные-де примирением Святослава с Цимисхием. Едва ли можно верить этой версии; она, скорее всего, выдумана ради прикрытия низкого коварства Цимисхия, который только что оказал Святославу знаки высокого уважения. И, надо думать, Феофил, напротив, даже заплатил печенегам за нападение на возвращающегося на Русь Святослава. Воевода Свенельд, о котором шла речь выше, убеждал Святослава: «Обойди, князь, пороги на конях, ибо стоят у порогов печенеги». Но гордый полководец не захотел обходить опасность. Правда, он отложил свое возвращение в Киев до весны, – вероятно, потому, что Днепр уже замерзал: "И остановился зимовать в Белобережье (у устья Днепра), и не стало у них еды, и был у них великий голод, так что по полугривне платили за конскую голову, и тут перезимовал Святослав. В год 972, когда наступила весна, отправился Святослав к порогам. И напал на него Куря, князь печенежский, и убили Святослава, и взяли голову его, и сделали чашу из черепа, оковав его, и пили из него. Свенельд же пришел в Киев к Ярополку".
Ясно, что голодная зимовка окончательно подорвала силы уцелевших в войне с Цимисхием Святославовых воинов. Печенеги же, по своему поверью, стремились воспринять из сделанной ими «чаши» великую воинскую мудрость и доблесть погибшего полководца. Но византийский император не надолго пережил своего русского соперника: не прошло и четырех лет после гибели Святослава, и в начале января 976 года узурпатор Цимисхий, против которого не раз составлялись заговоры, был, согласно сообщению Льва Диакона, отравлен одним из своих приближенных. На византийский престол взошел законный император Василий II – внук того самого Константина Багрянородного, который в свое время заключил союз с Ольгой. При Василии союзные отношения Византии с Русью были восстановлены; есть сведения, что уже в 980 году сын Святослава Владимир отправил в Константинополь. Разумеется, между Ольгой и Святославом были определенные разногласия (так, мать очень огорчало его неприятие христианства, и она, очевидно, считала ошибкой его попытку прочно обосноваться в дунайском Переяславце). И все же сам поход Святослава на Дунай был естественным порождением того самого прочного союза с Византией, который утвердила именно Ольга. Сторонник узурпатора Иоанна Цимисхия Лев Диакон искажал реальность, пытаясь приписать Святославу агрессивные намерения в отношении пригласившего его на помощь императора Никифора. Святослав, начав затем борьбу против Цимисхия, предательски убившего его союзника Никифора, очевидно, полагал, что он действует вовсе не против истинных интересов Византии; нельзя не упомянуть, что в 987 году, через пятнадцать лет после гибели Святослава, когда на Руси правил его сын Владимир, в Византии вновь возник военный заговор против тогдашнего законного императора Василия II, Владимир без промедления послал шеститысячный отряд в Константинополь. Этот отряд явился вовремя, чтобы изменить ход войны и спасти Василия II» (вскоре император отдал свою сестру Анну в жены Владимиру). Василий II, обратившийся в 987 году за военной помощью к Владимиру Святославичу, без сомнения, досконально знал всю историю предшест-вующего приглашения – с той же целью – Святослава. Он родился в 957 году и в 963-м, после ранней смерти своего отца, Романа II (сына Константина Багрянородного) формально стал императором, но правил страной Никифор Фока (963-969) и, затем, убивший последнего Иоанн Цимисхий (969-976). Приглашение Святослава Никифором Фокой и последующая борьба русского князя с Цимисхием совершались на глазах юного Василия; когда Святослав был вынужден вернуться на Русь (осенью 971 года) Василию пошел пятнадцатый год. И если бы русский князь действительно проявил себя как «принципиальный» враг Византии и по сути дела как предатель (ведь он пришел в страну в качестве союзника), а не как враг узурпатора Цимисхия, едва ли бы Василий спустя всего полтора десятка лет решился бы пригласить в Византию Святославова сына, к тому же еще не принявшего Христианство, с крупной военной силой.
Василий II, не убоявшийся прихода войска Святославова сына, конечно же, знал суть действий русского князя гораздо лучше, чем все хронисты. По инерции представляют Святослава «антивизантийцем» и многие нынешние историки, но даже намерение Святослава сделать столицей Руси дунайский Переяславец, своего рода южный Петербург, вовсе не означало стремления завоевывать Византию и вообще вступать с ней в конфликт. Во времена Ольги и Святослава, благодаря различным по своему характеру, но все же, в конечном счете, устремляющимся к единой цели действиям этих, без сомнения, великих созидателей, в судьбе Руси впервые ясно обозначились черты великой державы.





Рейтинг работы: 2
Количество рецензий: 1
Количество сообщений: 1
Количество просмотров: 10
© 12.08.2018 Александр Евгеньевич Ставцев ставцев
Свидетельство о публикации: izba-2018-2337477

Рубрика произведения: Поэзия -> Поэтические манифесты


Эдельвейс       12.08.2018   22:15:16
Отзыв:   положительный
Отличная тема.
с уважением.



Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  












1