Esse homo. Часть седьмая: ИСХОД


Часть седьмая: ИСХОД

  • I.Сегодня: Предчувствие
«Боже мой! Сколько неустроенных душ, в которых царствует хаос! Они словно Хиросимы после атомной бомбардировки. Человечество рвется в космос, а ему бы прорваться к себе и заняться, прежде всего, обустройством самого человека. Или душевная трансформация, или гибель – не сегодня, так завтра. Но как побудить людей к такой душевной работе?!»

Могильщик

1
– А почему бы тебе не продать свою квартиру, если ты не хочешь ее сдавать? – осторожно, словно между прочим, спросила по-женски практичная, но тактичная Алла, решившись, наконец, задать ему этот вопрос.
– Там мой дом и мой мир, а здесь, у тебя, я в гостях, и все это, – Янов обвел руками комнату, где они сидели, – твой дом и твой мир, который вряд ли когда-нибудь станет моим.
Алла, слушая, качала головой, не понимая и не одобряя его и удивляясь ему.
– И как я могу сдать в аренду, во временное пользование свой заповедный мир? – продолжал Янов, посмеиваясь. – Чтобы его истоптали, а возможно, и надругались над ним какие-то чужие и даже духовно враждебные мне люди?
– А-а-а, ты понимаешь все это именно так.
– Именно так, –-- категорично заявил он.
Алла ушла на кухню, больше ничего не сказав. Она уже начинала привыкать к его упрямству нередко с неожиданными, странными для нее доводами, но вступать в спор не в ее характере. Их союз стал дуэтом, где каждый ведет свою партию, а единство сохраняется обоюдным желанием его сохранить. А во что это выльется, им пока что неведомо.
Был душный июльский вечер. Окна открыты. Однако снаружи тянуло не прохладой и свежестью, а смрадным духом шумного автомобильного стада и слышался несмолкаемый рокот переполненного людьми и машинами города. От всего этого у Янова болела голова и наваливалась ненавистная ему слабость. К такому состоянию он не привык и злится, когда оно его настигает. И работа не клеится: мешают и духота, и непривычная обстановка, когда кажется, что и стол низок, и стул неудобен, и ручка не та, а та, к которой привык, забыта им дома. И вспоминается его дом на широком, обсаженном деревьями пешеходном бульваре, где ездят только велосипедисты и самокатчики и где свободно бегают дети и гуляют мамы и бабушки с колясками, а в двух остановках автобуса – Ботанический сад, за ним сосновая роща, а дальше, за окружной дорогой начинается лес. Сейчас там прохлада и привычный, желанный покой. Но он вынужден оставаться здесь, ожидая, когда Алла закончит работу, которую должна закончить, прежде чем они поедут на юг. Конечно, он мог бы подождать ее и дома, но она попросила его быть с ней, и ему не хочется ее обижать.
Янов прошел на кухню, но Аллы там не было, он нашел ее в комнате за столом, просторным и очень старым, традиционным, с резными ножками и толстым стеклом на столешнице, за которым она сиживала еще в школьные и студенческие годы. Этот раритет имеет для нее символическое значение. Здесь, по ее признанию, ей лучше думается и пишется, и это не мистика, это факт.
– Ну, как тебе творится сегодня? – спросил он, улыбаясь, подошел к ней сзади и обнял ее за плечи.
– С трудом, – сказала она и обернулась, тоже улыбаясь ему.
– Чего же так, милая?
– Материал трудный, судьбоносный в определенном смысле. Но я же тебе уже говорила о моих необычных героях. Да и в последнее время все сложнее нести этот желанный, но тяжкий крест.
Она встала с крутящегося кресла, уперлась ладонями в его грудь и спросила, глядя ему в лицо тревожными, грустными глазами:
– А может, мне хватит уже? Может, пора и на пенсию? Тем более и возраст уже давно пенсионный.
– Кто бы говорил о пенсии! – воскликнул он. – А впрочем, пожалуйста, увольняйся. Удерживать тебя не имеют право. Да только ты ведь не можешь без этого, – он повел рукой, словно в ней была ручка, – чтобы не водить перышком по бумаге, как говаривал Илья Эренбург. И я не могу, и ты не можешь. Это наша с тобой пожизненная страстишка. Разве не так?
– Так, но…
– Знаешь, давай поговорим об этом потом. А сегодня тебе надо закончить работу, завтра отправить материал в редакцию, а послезавтра нас ждет аэрофлот и Черное море. Все, работай, а я больше не буду тебе мешать, и ты не подходи ко мне ближе, чем на расстояние вытянутой руки.
– А то что? – повеселев, спросила она.
– А то мне захочется тебя утешить, обнять, приласкать, и работе конец. Все, все, ухожу.

2
Спать они легли уже за полночь, но Алла никак не могла успокоиться. Она начала было рассказывать о материале, над которым работала последние дни, но Янов ее остановил, умоляя перенести этот разговор на завтра, и она, вроде, угомонилась, даже отвернулась от него, но долго молчать не могла.
– Я хочу, чтобы ты знал… Мне очень важно, чтобы ты знал обо мне самое важное, – тихим шепотом говорила она, и этот ее доверительный голос, обещающий что-то необычное, для него неожиданное, заставил его насторожиться и внимательно слушать ее. – Я человек непростой («А кто из нас прост?», – подумал он), и мне даже самой бывает с собой тяжело. Вот видишь, какая заумная фраза.
Она усмехнулась и продолжала:
– Я, наверно, слишком цацкаюсь со своим душевным миром, ношусь с ним, говоря по-народному, как дурень с писаной торбой.
«А чем умней человек, – мысленно прокомментировал ее признание Янов, – тем сложней и тоньше его душа, и тем трудней ему ладить с собой».
– Ты почему-то молчишь. Тебе это не интересно? – с тревогой спросила она, всматриваясь в его лицо.
– Я молчу потому, что не хочу тебя прерывать. Ведь такая откровенность – как пугливая птица: чуть что, может и улететь. И когда еще опять прилетит?
– Сегодня ты меня не спугнешь. Сегодня я храбрая и доверчивая, но это только с тобой и только сегодня. – Она задумалась и легко коснулась его груди, там, где бьется сердце. – А впрочем, откровенность, она или есть, или ее нет, то есть нет никогда.
– Да, да, – согласился он, – с ней не играют. А если начинают играть, то это уже не откровенность.
– Я сегодня часто говорю «я, я». Это тебя не смущает?
– Нет… Ведь ты говоришь о себе, а для меня это ценность.
– Мы ищем друзей и соратников, но почему? – продолжала она. – Потому что нам одиноко и не самодостаточно.
– Да? – Удивился он. – Предположим. А что можно сказать об отшельниках, которые годами живут, например, в горах или в лесах, без людей?
– Они ищут общения с Богом, а Бог – это весь мир. Уходя от многих, они обретают всех. Я думаю так.
– Возможно. – Янов задумался. – А я, занимаясь медитацией, тоже мысленно ухожу от тех, кто меня окружает, и от того, что меня окружает, и на какое-то время ищу полного одиночества.
– Значит, ты уходишь к себе, к своей сути, – торжествующе произнесла она и засмеялась, довольная тем, что обрела в нем единомышленника.
– Возможно, и так, даже, скорей всего, именно так.
– Ну, вот видишь, дорогой мой, вот видишь!
– Но ведь я возвращаюсь к своему обычному бытию.
– Чтобы снова уйти от него.
– И вернуться.
– Конечно. Вот так мы и живем: убегаем от своего одиночества, чтобы снова окунуться в него с головой.
– Тогда в чем же дело? – спросил Янов. – Почему ты со мной? Разве тебе стало скучно оставаться с собой?
– Вот мы и подошли к самому главному, – быстро переходя от энергичной веселости к меланхоличной грусти, сказала она. – Мне иногда бывает тяжело, невыносимо оставаться с собой. Весь мой внутренний мир вдруг разрушается, добро кажется злом, и я теряю ориентиры, и словно почва уходит у меня из-под ног. А у тебя вот такое бывает?
Она склонилась к нему, как будто пытаясь и в темноте заглянуть в его глаза.
– Ну-у-у, – неопределенно протянул он, – минуты неуверенности, сожаления, даже стыда, конечно, бывают. А как же без этого самоедства.
– Нет, нет, это не то! – Кажется, она даже обрадовалась. – Я так и думала, что ты в этом смысле другой, какой мне нужен: чтобы рядом было еще одно одиночество, на которое можно всегда опереться. Даже само сознание, что оно есть, уже помогает оставаться самим собой.
– То есть одиночество может существовать только не в одиночестве, – радостно воскликнул Янов, – вот такой получается у нас с тобой парадокс!
– Вот видишь, – грустно и с некоторой завистью сказала она, – у тебя все окрашивается в светлые тона.
– А у тебя в темные?
– Увы, это так.
– А не слишком ли ты на себя наезжаешь?
– Может быть, – с готовностью согласилась она и добавила, улыбаясь, – чтобы ты меня похвалил.
– А-а-а, понятно. Значит, это такая женская хитрость. Мол, о своих недостатках я тебе расскажу сама, а ты будешь искать во мне только достоинства.
– Ну, вот, – сказала она, повернулась на спину и закинула руки за голову, – теперь, вроде, мне полегчало, отлегло.
– Выговорилась?
– Да, выплеснула беспокойство. Теперь можно и спать.
– Можно и спать, – согласился он. – Но один вопрос на сон грядущий. Почему именно сегодня ты вдруг вот так разговорилась?
– Герои моего материала душу мне разбередили. Грустно стало и очень тревожно за всю нашу жизнь. Представляешь…
Она приподнялась, готовая снова разговориться, но он ее остановил:
– Стоп, стоп, милая. Пожалуйста, об этом потом… Завтра… Прошу тебя, завтра…Точнее уже сегодня, но утром.
– Хорошо, остальное потом.
Она поцеловала его в щеку, пожелала спокойной ночи и повернулась на другой бок. И уже засыпая, Янов подумал, что в молодости по ночам бывает любовь, а в их возрасте еще и дискуссии.

3
На следующий день они встали поздно, высыпаясь перед дорогой, после завтрака Алла заторопилась в редакцию, там и обедала, вернулась только под вечер и тут же занялась сборами, и отвлекать ее от этого важного для всякой женщины дела Янов, разумеется, не решился. Быстро собравшись (самое необходимое из одежды, бритву, блокнот, ручку, разумеется, книгу – на этот раз «Бесы» Достоевского), он наблюдал за Аллой, как она выбирала вещи, меряя то одно, то другое. И спрашивала у него: «Ну, как?», «А это?», «А может быть, взять сарафанчик?». Он все одобрял, а сарафанчик даже похвалил.
– Да? – радуясь, удивилась она. – Тебе нравится? А ведь я носила его еще студенткой. Представляешь? Правда, потом пришлось немного укоротить и расшить в талии и вот здесь. – Она шлепнула себя по бедрам. – Это моя любимая вещь. Тебе действительно нравится?
– Во всех ты, матушка, нарядах хороша, – посмеиваясь, заметил Янов. – Главное, чтобы мы успели на самолет.
– Все, закругляюсь. – Алла уложила сарафан и с усилием закрыла чемодан. – Как видишь, я готова. А ты тоже готов?
– Как по тревоге. Мне собраться – только подпоясаться. Чайку и спать, потому что завтра подъем в пять утра.
Но за ужином у нее опять возникло сомнение, которое мучило ее уже не один день: поскольку штампа в паспорте у них нет, они формально не муж и жена, и их поселят в разных номерах, скорее всего с соседями.
– Конечно, а как же иначе… Санаторий у нас военный, порядки там строгие. Но ты не волнуйся, все образуется, – посмеиваясь, рассуждал Янов. – А знаешь, можно разыграть курортный роман. Давай, а? Это ведь интересно, придаст нашему отдыху дополнительный шарм, эдакий перчик. Как будто мы познакомились только здесь, в санатории и закрутили любовь. Ты договариваешься с соседкой по номеру или я со своим соседом, и будем тайно встречаться. Запретная любовь сладка вдвойне. Разве у тебя никогда не бывало такого? Нет? Вот и попробуешь, наконец. А то нехорошо: жизнь уже на исходе, а курортного романа не было.
– А ты ловелас, оказывается. Что еще я не знаю о тебе?
– Узнаешь. Еще будет такая возможность. Чужие жизни, как и чужие души – это загадки. Разве не интересно разгадывать их?
– Интересно, конечно, но не всегда это радует. Обычно я с головой погружаюсь в материал, над которым работаю.
– Тонешь в нем?
– Иногда и тону, а потом не сразу из него выбираюсь.
– А может, стопочку коньяка? Как думаешь? За окончание трудной работы, за то, что ты все-таки выбралась из нее? И за наш отпуск? Кстати, первый совместный. Видишь, сколько поводов выпить.
– А что, – оживилась она, – у нас там, кажется, еще оставалось.
– Если ты не выпиваешь по ночам в тайне от меня…
– О, да! Жду, когда ты уснешь и тихонечко к холодильнику, дерябну рюмочку и тогда засыпаю. А без рюмочки сон не берет, – тоже шутила она, освобождаясь от своей меланхолии.
Янов принес коньяк (на донышке бутылки), ей налил рюмку, себе чуть-чуть для формальной компании, выпили.
– Ну, ты мне расскажи, наконец, чем тебя поразили твои герои.
– Не только расскажу, я их тебе и покажу.
Она открыла и включила ноутбук.
– Сначала просто фотографии. Вот смотри… Это отец Григорий. Я снимала его на уроке химии. Да, чтобы тебе было понятно, что это и почему. По первичному образованию он биохимик, но пришел к Богу, принял сан и за двадцать лет построил свою пустынь. Мне сказочно повезло, что он согласился на встречу со мной, на интервью и на съемки. У него в пустыни сейчас церковь, кельи для монахов, дома для семейных, сад, богадельня, гимназия для детей, детский сад, несколько библиотек со светской и духовной литературой, музеи – архитектурный, ботанический, живописи и скульптуры. Это настоящий духовно-культурный центр, оазис светлых, чистых знаний. Здесь, на этом снимке он ведет урок по химии в своей гимназии.
Перед классной доской с формулами стоял глубокий старик с белой окладистой бородой, с хохолком седых волос на голове, над высоким выпуклым лбом философа. С темными глазами, взгляд которых устремлен в себя, широкие сутулые плечи борца или штангиста, темное одеяние, руки устало упираются в стол.
– Я записала все, что он говорил на том уроке, но многое убрала, оставив только то, когда он отвлекся от собственно химии. Вот послушай…
– Вы получаете знания не для себя, – внушал гимназистам священник упругим, с хрипотцой голосом, опираясь рукой на стол с книгами и тетрадями, – но чтобы отдать эти знания людям, употребить на пользу человеку. Не все вы обратитесь к служению Господу в лоне Церкви, но и став, например, учителем, инженером, рабочим, да кем угодно, все равно смысл жизни человека – в служении. Не ты – мне, а я – тебе, тебе. Здесь вы приобретаете не только знания конкретных наук, но и знание Божественной истины и умение жить по Божеским законам.
– Так, прекрасно, – воскликнул Янов, когда она выключила изображение. – Но что же тебя поразило в нем?
– А ты обратил внимание на его лицо? Это лицо страдальца! Он столько сделал – построил все это, собрал детей, не простых, а обездоленных, из трудных семей, воспитывает, обучает их, дает, как раньше говорили, путевку в достойную жизнь, но не чувствует себя счастливым. У него были инфаркты, однажды он почти умер… Когда мы с ним беседовали, он сокрушался, знаешь, о чем? Что мы строим храмы, часто роскошные, но недостаточно радеем о душах тех, кто ходит в эти храмы, не всегда находим путь к душе каждого отдельного человека. Люди приходят к батюшке, но батюшка не идет к людям. А прихожанин помолился в церкви, ушел и забыл о Боге, снова целиком погряз в своем грешном мире. А надо, чтобы храм был в душе каждого. Бог не только в церкви, но и в миру, но пока этого нет, а мир живет по антибожеским законам, и потому сохранить в чистоте души людей невозможно.
Отец Григорий, оказывается, не отпускает гимназистов домой на побывку. Отпустил одного мальчика, а тот насмотрелся, как мать с отцом пьянствуют, ругаются и даже дерутся, вернулся и ухмыляется, слушая проповеди о доброте и милосердии. Другой отец забрал дочку из гимназии и стал сдавать ее напрокат желающим попользоваться юным телом. Его трагедия в том, что он не видит результата своего служения людям. И вот что еще меня угнетает, – сокрушалась Алла, – таких, как отец Григорий, страна не знает, о них не пишут в газетах, их не показывают по телевизору. У нас другие герои – их антиподы, которые с утра до вечера на экранах.
– Так, с этим все ясно, – не вдаваясь в обсуждение, сказал Янов. – А второй твой герой?
– А второй кинорежиссер. Вот смотри. – Она снова включила ноутбук. – Это Андрей Грачевский, известный в киношных кругах, лауреат всячески премий. Он тоже, как видишь, далеко не молод.
– Да, не мальчик.
Янов внимательно всматривался в его лицо на экране: волосы хоть и седые, но зачесаны не назад, а падают на лоб, по молодежной моде, и глаза с умным, скептическим прищуром.
– Если наше несчастное человечество вроде как развивается и движется куда-то, – с горькой иронией говорил режиссер, – то только к гибели, к своей могиле.
– Вы какое общество имеете в виду? – Это последовал вопрос Аллы, берущей у него интервью.
– Я говорю о европейской цивилизации.
– Но это только часть человечества.
– То же самое можно сказать и обо всем человечестве, о человеческой цивилизации в целом. Она уже духовно устала. Смертельно устала. Важно не как общество меняется, переходя, например, из феодализма в капитализм, а из него в социализм и обратно, а как при этом меняется человек. Все спорят о качестве общества, а главное – качество человека, все остальное – мертвая порода, отходы, балласт.
– Но человек ведь тоже развивается…
– Да? – Он усмехнулся. – Вы так думаете? Сегодня идиотов не меньше, чем их было при Юлии Цезаре, а, может, и больше. Критериев оценки как не было, так и нет. А что касается души человеческой, то она, на мой взгляд, дичает.
– Но как же… Университетов все больше.
– Это значит, что дикари становятся образованными, с дипломами.
Алла выключила и захлопнула ноутбук.
– Как тебе такие суждения умных, много поживших и повидавших людей? А ты хочешь, чтобы я, пообщавшись с ними, ликовала от радости?
– Но и хоронить себя, так сказать, досрочно, вместе с гибнущим человечеством тоже, знаешь, не стоит.
Она задумалась, поглаживая подбородок.
– А ведь и ты в своих медитациях, вроде как, заглядываешь то в прошлое, то в будущее. Что там, в будущем? Хотя бы поделился своими видениями… Или это не для меня? У тебя, вроде, есть и тетрадка заветная.
– Есть, и в ней я записываю картины, которые мне видятся, и мысли, которые мне при этом являются.
– И что там нас ожидает в будущем? Неужели страхи небесные?
Она спрашивала это с легкой улыбкой, с недоверчивым любопытством.
Янов встал, покопался в своей дорожной сумке, достал толстую тетрадь в коричневом переплете с закладкой, покачал ее в руке, словно взвешивая.
– Тут есть кое-что и о будущем, как оно мне представляется, всякие житейские детали – как люди питаются, лечатся, на чем передвигаются, как и где живут, природа и прочее.
– А главное, главное, – прервала его Алла, – что нас все-таки ждет? Апокалипсис?
– Если говорить коротко, потому что, милая моя, завтра у нас ранний подъем… Так вот, если коротко, то действительно будет катастрофа и гибель нынешней цивилизации, ее самоуничтожение, а вместе с ней не миллионов, а миллиардов человеческих особей, спровоцированное некой кучкой властителей мира, решивших сократить чрезмерно, по их мнению, расплодившееся человечество и заменить конфликтных, беспокойных людей на бесконфликтных, удобных для управления и несравненно более продуктивных роботов.
– А что потом? – не то веря его словам, не то сомневаясь в них, спросила Алла.
– А потом… Помнишь по Библии, по Ветхому завету исход евреев из египетского рабства в землю обетованную? Для человечества исход будет если не радостный, то все же оптимистичный. Так сказать, новая оптимистическая трагедия. Возникнет принципиально иная цивилизация. А какая, давай поговорим потом. Хорошо? Тем более уже без десяти минут полночь. Так что герои твоего материала правы, но лишь частично. Ну, будем спать?
Они улеглись, выключили свет. Положив голове ему на плечо, Алла быстро уснула. Но Янов, запустив мысли о будущем, остановить их уже не сумел. Он взбил подушку, подложил ее под спину, сел и включился в свою очередную медитацию.



II. Будет: И ВОЗДАСТСЯ ИМ ПО ДЕЛАМ ИХ

«Господь есть Бог ревнитель и мститель; мститель Господь и страшен в гневе своем…» так в Библии, в книге книг. И еще там же: «И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых я создал… ибо я раскаялся, что создал их».
И ведь истребляет, но не всех сразу, а тысячами и миллионами руками человеческими. Боюсь, что дойдет и до миллиардов убиенных. Это страшная, небывалая до сих пор кара, но она за страшные, небывалые прежде прегрешения людей друг перед другом, а значит, и перед Господом, ибо все мы – неразумные дети его».

Могильщик

«Великое растет на пепелище,
На пораженной ужасом земле».

Виктор Верстаков

1
Он стоял на берегу широкой медленной, словно уснувшей, реки. На противоположном берегу поднималось солнце, и на его расплавленном фоне неторопливо проплывали темные силуэты птиц. На изумрудную гладь реки, казалось, рассыпали миллионы золотых солнечных блесток, и они слепили глаза своим сиянием.
После многих лет небытия в этой жизни, и словно родившись заново, он воспринимал реальный мир с жадностью, открывая для себя все новые потребности в нем и наслаждаясь ими, особенно яркой прелестью восхода и заката у воды, будь то река, озеро или море. Он стоял бы здесь весь день, до самого вечера, пока не потухнет последний луч солнца и не станет темным последнее розовое облако на горизонте, но стрелки старинных часов на его руке, которые носил еще дед, а возможно, и прадед, уже показывали без десяти минут десять, а это значит, что ему нужно поспешить туда, где его ждут – в кабинет номер 77 на седьмом этаже. Он еще раз окинул взглядом реку, словно прощаясь с ней, и быстро пошел по аллее между высокими соснами к белой пирамиде медицинского центра.
Врач-невролог, смуглая мулатка с голубыми глазами, которая ему понравилась с первого взгляда еще два дня назад, когда они общались в сети, сейчас, как только он вошел в ее кабинет и сел перед ней по другую сторону стола, объявила категорично, словно судья обвинительный приговор, что лицензию на общественную деятельность она ему не подпишет.
– Но как же так? – воскликнул он, возмущаясь и удивляясь. – Все «за» и только вы «против»?
– А я вот такая вредная, – с ослепительно белозубой улыбкой мило сказала она, видимо, уверенная в том, что обидеться на нее, такую неотразимую, он, конечно, не сможет.
Не молоденькая уже и, стало быть, искушенная была этот доктор и знала силу воздействий своей женской природы на впечатлительные особи мужского пола, к тому же психолог, вооруженная современным искусством прочтения самых затаенных закоулков их душ.
– Тогда еще раз объясните мне свое решение, – сказал он официальным тоном.
Она вздохнула и, не отвечая ему, молча смотрела на него, подперев подбородок руками. В ее глазах было любопытство: ведь два дня назад она ему все объяснила, но он все-таки напросился на личную встречу с ней, и у нее не хватило настойчивости ему отказать, учитывая его особое состояние и особые заслуги перед людьми.
– Я бы рекомендовала вам заняться, например, музыкой, – улыбнувшись, вежливо сказала она, – ведь у вас, как мне известно, тонкий музыкальный слух, или литературой, потому что вы обладаете богатым воображением, с вашей эффектной внешность можно выступать на сцене, играя роли злодеев или героев- любовников. Но общественная работа – это не для вас.
Он постарался не заметить ее несколько ироничный или насмешливый тон, все еще надеясь ее убедить.
– Послушайте, но ведь я претендую всего лишь на должность члена совета нашего небольшого сообщества, – говорил он, стараясь поймать взгляд ее восхитительных редкостных голубых глаз. – Это, знаете, как бы должность рядового солдата в политической армии.
– Но ведь генералы вырастают именно из солдат… Или не так? Вы же бывший член героической группы Z, – по-прежнему улыбаясь и словно играя с ним, говорила она и поправляла, видимо, по привычке свою безупречно правильную высокую прическу.
– Я исполнил свой долг, как и все мы, кто тогда рисковал своей жизнью.
– Да, да, я знаю… Я о вас многое знаю, потому что у меня работа такая… Награды и даже Золотой крест…
Он поднял руку, прерывая ее, и сказал с досадой:
– И тем не менее вы лишаете меня такой малости, хотя этого хочу не столько я, сколько те люди, которые меня выдвигают.
– Я понимаю, что это из-за уважения к вам, и заслуженного уважения. Но поверьте мне, для вашей же пользы…
– Ах, не надо заботиться о моей пользе. О ней я как-нибудь позабочусь сам.
– Ну, вот видите… Ваша горячая, – она усмехнулась, – реакция на мое решение еще раз подтверждает, что оно правильное.
– Не понимаю...
Его лицо стало жестким, губы сжались, на скулах взбухли желваки.
– Вы человек эмоций…
– И что же в этом плохого? Человек не машина, он должен обладать эмоциями, это заложено в нем Господом Богом, его создателем.
– Но есть закон меры, пропорции. Ваша эмоциональность перехлестывает через край, она трудноуправляема. Вот вы человек убеждений. Не правда ли?
– Конечно, как и каждый человек.
– Но ваши убеждения категоричны, словно команды. В строю это хорошо, но в общественной деятельности могут стать злом и даже своего рода болезнью.
– Ну-у-у!
Он возмущенно развел руки.
– Скажу больше, – продолжала она с милой, но неумолимой твердостью, – ваша убежденность может стать непримиримостью, которая как бы заткнет вам уши, и вы уже не сможете слышать своих оппонентов, вы начнете ненавидеть их и никогда не будете с ними сотрудничать. А умение взаимодействовать с возражающими вам – это азбука, основа работы с людьми.
– Спасибо за популярную лекцию, – сердито сказал он, – и за то, что назвали меня упертым и еще хорошо, что не козлом.
Она качала головой, ее брови взметнулись, руки с длинными изящными пальцами протянулись к нему.
– Не обижайтесь, прошу вас, не обижайтесь. Это всего лишь еще один тест, это моя работа.
– А-а-а! – воскликнул он. – Я ведь забыл, перед кем и где сейчас нахожусь. Я ведь для вас всего лишь подопытная крыса… нет, нет, скажем так – кролик.
– Дорогой Рэд, позвольте я обращусь к вам именно так, по-простому, – сказала она и дружески тронула его руку.
– Пожалуйста, милая Джия, позвольте и мне называть вас по-простому.
Она улыбалась, соглашаясь.
– А знаете, мое имя означает «милая».
– Теперь не все помнят исчезнувшие народы и страны. Остались от них одни имена.
Оба они замолчали, лица стали серьезными.
– Вы, наверняка, знаете, – первой нарушила молчания Джия, – должны знать, я думаю, что ваша проблема – это только малая часть системы, которая действует в наши дни.
– Да, знаю, слышал о ней, но еще к ней не привык. Не могу, не в состоянии вот так сразу.
– Привыкните… Надо привыкнуть.
– Конечно, у меня ведь нет другого выхода, если я не хочу оказаться в Австралии. А я этого не хочу.
– Они, уехавшие в Австралию, выбрали свою судьбу сами. Однако я повторяю вам то, что уже говорила. – Она снова улыбнулась, сжимая его руку. – Вы достойный человек, сильный телом и духом.
– Был сильным, а сейчас не уверен…
Говоря это, он тоже улыбался, благодарный ей за ее слова о нем.
– Потому и выжили за двадцать с лишним лет в коме, – продолжала она. – Говорю вам как профессионал – у вас быстрый, живой ум, вы смелый и мужественный человек, правда, склонный к излишнему риску, подвержены вспышкам эмоций и потому не всегда объективны…
– Хорошо, хорошо, – перебил ее Рэд, – эмоций – да… истерик, говоря по-простому.
– У вас предрасположенность к ней первой степени.
– Слава Богу, что не десятой.
– Их всего три. Ваша самая безобидная и не требующая психологической коррекции, но она закрывает вам дорогу в политику, потому что там, именно там, среда, которая может… Я подчеркиваю – может, но не обязательно приведет к истеричному неприятию всякого инакомыслия, что случалось со многими, даже великими, как их считали, политиками.
И как бы желая смягчить этот не очень приятный ему приговор, она добавила с веселой игривостью:
– Признайтесь, ведь вы вошли ко мне в состоянии, как бы точнее определить ваше изначальное ко мне отношение…
– Очарования вами, чего уж там, – сказал он, но без улыбки, резко, и словно упрекая себя за это. – А кому вы можете не понравиться? Разве что манекену или трупу и то, если он в могиле.
Она засмеялась, довольная таким, хоть и мрачноватым, но все же признанием ее достоинств.
– А сейчас, когда вам не угодили, нарушили ваши планы, я стала вам неприятна. – Она подняла руки, протестуя против его возможного возражения. – Да, да, это так, согласитесь. У вас, как и у всякого человека вашего типа, все люди делятся на две группы – наши и не-наши. Так? Хотя не всякий раз вы это осознанно признаете, но на уровне чувств это именно так. – Она смотрела на него пристально, словно гипнотизируя его. – По-моему, вы даже хотели сегодня пригласить меня поужинать с вами.
– Точно, хотел, – согласился он, удивляясь и чувствуя, как возникшая было неприязнь к ней неумолимо тает в его душе, словно весенний снег под мартовским солнцем. – А ведь и сейчас хочу, и вот приглашаю – сегодня и там, где вы хотите, в любом месте нашей планеты, а можно и вне ее, в космосе, например.
Она подумала, щурясь, словно присматриваясь к нему.
– Значит, вы не совсем безнадежны и еще можете перешагнуть через свои отрицательные эмоции, победив их в себе.
– Значит, вы меняете свое решение? – спросил он и даже привстал, готовый обрадоваться.
– О, нет, свое решение я не меняю, а повторяю еще раз – для вашей же пользы, уберегая вас от возможных ошибок, о которых вы потом будете сожалеть, глубоко и драматично, ибо такой вы человек. У вас все нередко сверх меры – горе и радость, утверждение и отрицание, любовь и ненависть.
– Хорошо, хватит, сдаюсь…– Он поднял руки. – Вы меня разложили по косточкам... Но, а как мое предложение?
– Ваше предложение. – Она, улыбаясь, помедлила пару мгновений. – Оно принимается. Только без космоса.

2
Доктор Джия, отметившая неделю назад свой сорокалетний юбилей, заинтересовалась этим не совсем обычным пациентом не случайно. И дело не в том, что он, конечно, красив, причем истинно мужской красотой: в его смуглом лице с прямым носом и крепким, энергичным подбородком была категоричная, непреклонная резкость и даже жесткость, а выражение темных глаз упрямо и неуступчиво. А главное – эта исходящая от него уверенная и напористая энергия, чего почти не встретишь у мужчин ее возраста, пришедших из той, исчезнувшей и проклятой эпохи, и только еще начинает прорастать в молодом поколении.
– Но зачем же ждать вечера? – спросила она, когда Рэд уже уходил.
Он задержался в дверях и обернулся с удивленным лицом.
– Или у вас есть дела, которые нельзя отложить? – снова спросила она, уверенная в том, что он, конечно же, согласится, потому что не может не согласить на все, что бы она ни предложила.
Рэд вернулся и снова сел против нее.
– Видимо, вы решили продолжить эксперимент? Я готов отдаться в руки науки. Тем более, такие красивые.
Он коснулся ее ладони, а она засмеялась, уверенная в себе и довольная собой.
– Разница между нами не только в том, что вы мужчина, а я женщина, – сказала она, – но и в том, что я читаю ваши мысли, а вы мои нет.
– Выходит, перед вами я безоружен и потому беззащитен.
– Не опасайтесь: это вам только на пользу.
– Хотелось бы верить, доктор Джия. И какие еще будут вопросы?
Она уперлась локтями в стол, подперла подбородок (видимо, это была ее любимая поза) и смотрела на него так, словно он экспонат в научной лаборатории, но этот взгляд, тем не менее, не давил, не смущал его и не мешал смотреть в голубую бездну ее глаз и будто тонуть в ней, но без паники, а с наслаждением.
– Вопрос у меня такой, – сказала она. – Вы любите море, точнее быть на его берегу, плавать в нем?
– Конечно! – Воскликнул он. – Я долго, очень долго был без обычных человеческих радостей, и теперь хочу все наверстать.
– Тогда я предлагаю вам пойти на пляж. Вы как?
– Прямо сейчас?
Он опять удивился.
– Минут через двадцать.
– А как же ваша работа?
– У меня есть помощник.
– А-а-а, ну да. Безотказный железный зам, который, делает нашу работу даже лучше нас.
– Именно – вместо и лучше.
Ему хотелось спросить, так зачем же она здесь сидит, когда есть умный и все знающий робот, но это для нее и для многих других уже давно не проблема, а он несколько поотвык от обычных норм жизни, и ему надо снова к ним привыкать. Он подумал, что ему надо бы отлучиться на пару минут.
– Это рядом, вторая дверь направо, – усмехнувшись, сказала она.
«О Господи, – опять удивился он. – Для нее мои мысли, словно вывески на дороге», сказал ей «спасибо» и пошел в туалет, а когда вернулся, хозяйки здесь не было. И он стал внимательно осматривать кабинет.
Это небольшая комната без окон, из мебели только стол и два кресла, на двух стенах – экраны от пола до потолка, вместо третьей, которая против двери, – экзотические растения, что-то вроде микрооранжереи. Он попробовал найти кнопки управления креслами, но не нашел их, и тогда догадался, что они, как и многие вещи в сегодняшнем мире, управляются голосом, скомандовал спинке отклониться, и она отклонилась, скомандовал еще раз и так до тех пор, пока из кресла ни получилась лежанка. И пока он так забавлялся, на одном из экранов изобразилась живая картина океана с плавным прибоем, широким пляжем, а вдали – белые башни домов. Это проявился уже знакомый ему и самый близкой от его жилья берег океана, очищенный от последствий войны и облюбованный ветеранами группы Z, которые еще остались в живых, и прозванный ими Янтарным из-за того, что иногда волны выбрасывают на песок кусочки янтаря. Вместе с картиной зазвучала и музыка – старинные мелодии, которые родились еще в двадцатом веке и которые он очень любил, а когда раздался бархатный доверительный голос саксофона, в душе у Рэда защемило, и всплыли чувства из далекого времени, когда он играл в университетском оркестре, в том числе, и эту мелодию, которая звучала сейчас. У него, как и у многих других ныне живущих людей сознание распадалось на две неравные части – то, что было до, и то, что стало после страшной катастрофы, ополовинившей человечество. И если это новое, принципиально отличное от старого, для многих уже привычно, то он только начинает осваиваться в нем, то и дело спотыкаясь о необычные для него правила жизни.
То, что тогда, до катастрофы, начиналось, как эксперимент, теперь уже становится нормой. Например, сегодня доктор Джия видит его сознание, словно скелет под рентгеновскими лучами. Надо спросить, эта ее способность от чипа, который ей вшили, или они уже научились развивать в себе то, что прежде было только возможностью, больше фантастической, чем реальной, данной нам Богом, но не реализованной нами. Или теперь люди творят себя, словно Боги?
Доктор Джия решила с ним поиграть? Прекрасно! Он тоже готов к этой игре, пусть и на ее условиях, любых, какие ей вздумается. Умная, красивая женщина! Настоящая, во плоти, а не те человекоподобные милочки, с которыми он забавлялся после того, как вернулся из комы. Андроиды – это тоже забавно, и, если забыть, что ты все-таки человек, они удобны и даже приятны. А иметь дело с живой плотью он до сих пор опасался: в душе поселился страх общения с женщиной, и это угнетало его в собственных, гордых, глазах. Так, может, Джия и есть спасение от этого мерзкого состояния? И если она хочет с ним поиграть… то почему бы и нет? И что мешает им доиграться до физической близости? Кроме своего женского обаяния, она еще и врач, профи, значит, поможет ему переступить то, что мешает проявиться его естеству.
Она появилась из-за второго экрана, который в данный момент не действовал, словно прошла сквозь него, и он ее не сразу узнал: уже не брюнетка, а блондинка, и волосы не до плеч, а собраны в пучок на затылке, а вместо белого, традиционно медицинского, одеяния что-то облегающее серебристого цвета, и выражение лица не изучающе докторское, а милое, завлекающе женское.
– Как вам это? – Она указала на экран. – Подходит?
– Вы опять угадали то, что мне нравится.
– Не угадала, нет. Я не гадалка. Я тот человек, который читает ваши мысли. Словно… Да, да, – она улыбнулась, – словно вывески вдоль дороги, как вы подумали несколько раньше.
– Это значит, что личных тайн у людей больше не существует?
– Да, человек сегодня прозрачен, и ничто в нем больше скрыть невозможно – ни хорошее, ни плохое, ни низкое, ни высокое, ни злое, ни доброе. Это и есть одна из основ новой цивилизации, которая сейчас формируется. Но все это вы должны уже знать. Так что, может, пойдем?
Они спустились вниз и на стоянке воздушных судов сели в ожидавшее их такси без водителя.
– Значит в Янтарное? – спросила Джия, включила автоуправление и назвала пункт назначения.
Они летели на высоте двух километров, а внизу мелькали перелески, желтые квадраты полей и группы строений – высоких, стоящих по кругу, с бассейнами и садами, и одиночных, одноэтажных, но тоже у воды и среди деревьев, и через двадцать три минуты приземлились на берегу океана.

3
Плавать здесь в океане не совсем удобно: берег очень пологий, и до нормальной глубины далеко. Они расположились у одного из бассейнов, соединенных с океаном каналами, перегороженными сетками, чтобы закрыть доступ для нежелательных морских гостей. Вода в бассейнах идеально чистая, для экзотики снуют стайки рыбок, а для удобства отдыхающих – мягкие лежаки и кресла с зонтиками или без них, вход в воду по лесенкам, для детей – мелководье, в случае дождя или иной непогоды бассейны покрываются прозрачными крышами, вокруг цветы, чуть в стороне – кедровая роща.
Джия легко сбросила свое серебристое одеяние, осталась в смелом открытом купальнике (значит, надела его заранее, еще у себя в кабинете), разместилась на лежаке под солнцем, а Рэд рядом под зонтиком.
– Это правильно, – сказала она. – Тебе (перешла на «ты») избыток прямых солнечных лучей пока нежелателен.
– Я под колпаком у медицины, – с усмешкой ответил он, – так что многое нежелательно.
Рэд оглядывался по сторонам. Людей было немного, в основном солидного возраста, а какого, трудно определить: подтянутые, не обрюзгшие, потому что сегодня все они от мала до велика занимаются физкультурой. Профессионального спорта нет, но есть десять ступеней физического развития, и человек переходит от низшей к высшей, постоянно участвуя в соревнованиях в любимых им видах спорта. У каждой группы домов – спортивные центры, где есть все – от бассейнов до полей и площадок для игры с мячом, не говоря уже о снарядах для занятий гимнастикой.
Одна пара, оба без ног, а мужчина еще и с короткой, без кисти, правой рукой, медленно подвигались к бассейну. Рэд приподнялся, намереваясь помочь им, но Джия остановила его.
– Не надо, – сказала она, – этим ты можешь их даже обидеть.
– Какие гордые!
– А ты разве не горд, что остался жив, вопреки всему?
Невдалеке размещались молодая женщина и широкоплечий мускулистый мужчина. Она высокая, стройная, светлокожая и светловолосая.
– Любуешься? – спросила Джия.
– А разве она не стоит того? – улыбаясь, спросил Рэд. – Теперь таких беленьких встретишь редко. Или я не прав?
– Да, европейцев осталось немного.
– А эта… Глянь, на той стороне бассейна, – удивляясь, сказал Рэд, заметив еще одну пару. – Вот та красотка с пожилым мужиком. Неужели это звезда экрана еще времен моей молодости! И так сохранилась… Не может быть! Уже не помню, как ее имя.
Джия засмеялась.
– Это не живая Анет Пирс, это ее биокопия. Сейчас модно заводить биокопии знаменитых подружек или друзей и демонстрировать себя вместе с ними. Правда, это пристрастия в основном нашего с тобой поколения.
– А у тебя кто в друзьях? Наверняка, не простой биоробот.
Его насмешливый тон ей, видимо, не понравился, она нахмурилась и ничего не ответила.
– Понятно, – сказал Рэд. – И для меня эти человекообразные куклы остаются все-таки куклами. И не больше того.
– Это естественно. – Она подумала и добавила. – Хотя кое-кто заказывает себе друзей с вполне человеческими особенностями. Например, чтобы ревновали, капризничали, устраивали сцены, словом иллюзия реальных человеческих отношений.
– То есть от чего ушли, к тому возвращаемся? Потому что без сложностей и жизнь не жизнь?
– Но такому изделию в отличие от живой подружки всегда можно сказать «заткнись».
Оба они засмеялись, а потом Рэд спросил:
– Но скажи мне откровенно, милая Джия, для чего я тебе нужен? Неужели только как пациент, подопытный кролик? Я же вижу, что ты решила со мной поиграть. Для чего? И что это за игра? Я, знаешь ли, не твой биодружок. Я человек.
Она легла на живот, помолчала, а потом сказала совершенно не то, что он от нее ожидал:
– Многим мужчинам, живым, а не куклам, которых мы заказываем, так вот мужчинам мои формы не очень нравятся, – она провела рукой по своим бедрам, – вот эти детали, к примеру. Говорят, они слишком обильны.
– Ну, почему же! – воскликнул он. – Они хорошо! Можно даже пышнее.
– Нет, больше не надо, – повернув к нему голову и глядя на него открыто и откровенно, сказала она. – Я тебе нравлюсь, и ты мне тоже. И я с тобой не только как доктор, хотя нужна тебе и как доктор.
– Да, да, и как доктор, потому что у меня проблема.
– Я знаю, и я тебе помогу, причем, с удовольствием. – Она села. – А может быть, все-таки немного поплаваем?
– Обязательно. – Он тоже поднялся. – А потом я приглашу тебя в гости к себе домой, и там ты будешь меня лечить.
Смеясь, он разбежался и с берега нырнул в бассейн.

4
– А что, если я рожу от тебя ребенка? – спросила она, наклонившись к нему через стол.
Они обедали и одновременно ужинали, потому что был уже ранний вечер. И солнце клонилось к закату, касаясь верхушек высоких сосен по другую сторону узкого, не более двухсот метров, и длинного рукотворного залива с тихой, зеркально неподвижной водой.
– Ты думаешь, у нас получится? – спросил он.
– Дорогой мой, уже получилось.
– Возможности мужчины оценивать женщине, – скромно заметил он.
– А я уже оценила. Можешь проститься со своей биоподружкой.
– Уже простился. Это удовольствие не для меня. – Он помолчал и спросил с тайной тревогой. – Значит, со мной все нормально?
– Боже мой! – Она всплеснула руками. – Конечно, нормально! Утверждаю это не только как доктор, но и как женщина, которая получила от мужчины, то есть от тебя, все, что хотела. И с ребенком я не шучу.
– А разве у тебя детей нет?
– Были. Двое. Но их уже нет. Не успели вырасти. Погибли, как и миллиарды других людей.
– А больше ты не хотела?
– Нет. Это тоже последствие катастрофы, когда многие выжившие боялись рожать детей.
– Но ведь они не хотели рожать и до катастрофы.
– Потому человечество едва не исчезло. Но, кажется, высшие силы его и на этот раз пощадили. А ты веришь, что есть эти силы? – спросила она, заглядывая в его глаза.
Он, не отвечая, отошел к краю платформы у самого края залива, облокотился на перила, а она встала с ним рядом.
– Я думаю, есть, – сказал он, наконец. – Вот как ты играла со мной, так и она, эта сила, играет со всеми нами, наказывая и прощая нас. Иначе невозможно объяснить то, что с человечеством происходит.
Через залив была такая же висящая над водой платформа и пристань, и припаркованный к ней катер, и дом из белого материала, и сад, и там изредка появлялись люди – мужчина и две женщины, молодая и в возрасте, натуральные люди, не биороботы. Увидев Рэда и Джию, мужчина махнул им рукой.
– Хорошие соседи? – спросила Джия.
– Он не просто сосед, он мой соратник. Его зовут Петр, он славянин.
– О-о-о! – Она удивилась. – А вот ты кто? А я кто?
– Ты помесь негритянки и… – он запнулся, не зная, что сказать дальше.
– В том-то и дело … В наших жилах настоящий коктейль из крови разных народов.
– А вот Петр уверен, что он истинный славянин, и имя у него русское или болгарское. Хотя это не имеет значение, а главное то, что он один из моих соратников по группе Zet. Нас осталось немного, всего двенадцать человек, и шестеро поселились вдоль этого залива.
– Встречаетесь?
– А как же! Нам есть о чем говорить.
Они устроились на креслах-качалках, рядом, Рэд рассказывал, а Джия слушала, покачиваясь взад-вперед.
– После учебы, я работал на Большом кольце, – говорил он спокойно и привычно, как уже говорил об этом не один раз, поглядывая то на нее, то на противоположный берег залива, где сидел Петр и тоже смотрел на них. – Мы очищали приземное пространство от космического мусора. А потом начался массовый мор людей и эти суициды… Что-то безумное… Миллионами, сотнями миллионов… То в Китае, то в Европе, то в Америке, то в Африке, то в Азии. Земля наполнилась трупами. Но ты же помнишь…
– Да, да, – повторяла Джия, – я тоже помню этот кошмар, хотя и была не вполне взрослой.
– Тогда я и вступил в армию спасения. Это были добровольцы из тех, кто не сошел с ума от ужаса и безысходности или не стал зомби и не позволил себя уничтожить. А таких зомби было тогда большинство. Мы убирали мертвых. Не хоронили, нет. Всех похоронить невозможно. Специально запрограммированные роботы собирали трупы, а на заводах превращали их в биомассу, для чего и были такие заводы построены.
– Может, тебе не надо об этом рассказывать? – настороженно наблюдая за ним, сказала Джия.
– А наша группа или отряд, нас называли по-всякому, – это смертники, добровольцы из добровольцев, – тем не менее, продолжал он, испытывая странное, болезненное желание делать то, что приносит ему страдание. – Да, сейчас все знают, что мы совершили, когда началась война железных солдат…
Он замолчал, закрыл глаза, судорожно сжимая кулаки. А Джия быстро пошла в дом и принесла широкий браслет.
– Давай-ка надевай, чтобы ты был не только под моим визуальным, но и приборным контролем. Вот смотри, – она показала на круглый датчик, – он уже красный, почти бардовый. Все, хватит воспоминаний.
Она сдвинула кресла и молча, осторожно гладила его плечи, шею, а он нагнул голову и придержал ее руку своим подбородком. Помолчали, слушая, как мерно чмокает об опору набегающая волна и кричат чайки, стремительно скользящие над заливом.
– А может, ты еще раз объяснишь мне эту вашу великую идею спасения безумного человечества. – Попросил он, с опаской поглядывая на браслет на своей руке. – Ну, вот, он уже розовый, глянь. Это что означает? Еще поживу?
– Состояние твое еще не нормальное, но уже не критическое, – сказала она, уселась удобнее, вытянув ноги. – А наша система…Ты ее должен знать, как верующий утреннюю молитву, с которой он начинает свой день.
– Все в этом браслете?
– Браслет – только начало, самое простое. Главное, что должны иметь все – это прибор Универсал. Кстати, а где твой Универсал? Он у тебя есть? Он у тебя должен быть.
Она смотрела на него строго, как учительница на ученика, который опять не выучил уроки.
– Универсал? – Рэд оглядывался по сторонам. – Где-то был.
– Сейчас готовится закон… Да, да, именно закон, настолько все это строго, о том, что Универсал должен постоянно носить каждый человек.
– Постоянно?
– Постоянно, как только выходит из дома. Это как часы на руке, которые люди носили когда-то. Но желательно, чтобы и в доме он был у тебя на виду.
– Как часы?
– Как часы.
– Ну и зачем? – снисходительно, насмешливо спросил Рэд.
– Универсал – это прибор, который фиксирует душевное состояние человека и сигнализирует об отклонении от некой нормы, естественно, не универсальной и не всеобщей. Он строго индивидуален, настроен на тип и особенности личности. А вообще, самыми распространенными отклонениями мы считаем, например, состояния злости, ненависти, ярости, агрессии, презрения, то есть любое возбуждение психики, опасное для окружающих. Это психологическая основа любого насилия, убийства, личных и общественных конфликтов и, в конечном счете, крайней из них, – войны. Все беды человечества начинаются с личности человека. Психически больные, уже признанные таковыми, само собой, их всегда изолировали и лечили. Речь идет о нормальных людях, которые вокруг нас.
– Хорошо, засекли такого ненормального нормального, – иронизировал Рэд. – А дальше что?
– Нет, он нормальный, просто данное его состояние может быть опасно для других и вредно для него. А дальше… Сейчас создается специальная система и служба реагирования на таких людей.
– Что-то вроде скорой медицинской помощи?
– Да, только психологической помощи.
– Боже мой! – Он в удивлении поднял руки. – Где набраться таких спасателей? К тому же, их просто не будут слушать. Пошлют подальше, чтобы не лезли не в свое дело. Да злость, ненависть, зависть людская на каждом шагу. Вы утонете в океане этой черной энергии. Она всюду, ею пронизано все вокруг нас.
– В этом и основная беда человечества. А спасение в том, что есть и энергия света – любви, доброты, сочувствия, сострадания, взаимопомощи, например. – Она коснулась рукой его груди. – Надо начать это доброе, великое и неизбежное дело… Подчеркиваю – неизбежное, иначе новой катастрофы не избежать. Формируется новая цивилизация, где основа – формирование и воспитание человека. Человек – главное, все остальное – вторично.
– Но как переломить эгоистичную, подлую природу людей?
– Ты ошибаешься. Не переломить, ломать ничего не надо, да и не получится ничего, если ломать. Хватит уже, наломали дров за всю историю человечества. Не ломать, а приспосабливать к добру, перенастраивать души людей, как рояль, который может выдать и прекрасную мелодию, симфонию Бетховена, например, и грубые, бессвязные звуки, похожие на грызню голодных собак. Это – как бы перелив энергии из одного сосуда в другой. Ты же знаешь, наверняка знаешь, что создаются специальные центры, где рядом, вместе работают наука и религия – ученые, деятели церкви, причем всех конфессий, психологи, педагоги, врачи – все в комплексе. Опыт робототехники, самосовершенствования искусственного интеллекта позволил найти пути совершенствование и разума человека. И все это с благословения Всевышнего. Когда человек захотел уподобиться Богу, не рождая, как Всевышним задумано, а создавая себе подобного, то Богом и был наказан.
– Ты имеешь в виду последнюю катастрофу?
– Это стало уроком для всех разумных людей. И для церковников тоже. Они начали движение к сущностному, духовному объединению всех религий. Когда-нибудь это, возможно, приведет и к единой вере.
Рэд недоверчиво качал головой.
– Мы этого вряд ли дождемся, разве что наши потомки. – Он задумался. – Я в таких центрах был. Впечатляет. Но ведь ваша система не может нравиться всем – ее тотальный контроль, ограничение свободы личности.
– А тебе тоже не нравится? – пристально наблюдая за ним, спросила Джия.
– И мне, разумеется, тоже.
– Не все сразу, дорогой мой воитель. Ты ведь по характеру, по духу своему воитель, гордый и независимый.
– Но ты говоришь, тебе это нравится.
– Нравится. Но и тебя, и других надо убеждать, воспитывать с малолетства.
– Меня уже поздно воспитывать.
– Ставить в рамки никого и никогда не поздно. А та свобода, на которую молились прежде, привела к ее приватизации узкой группой генеральных собственников, которые и ее сделали своей личной собственностью, а полную несвободу оставили остальным, что и привело к катастрофе. А кто категорически не согласен с новыми правилами жизни и не в состоянии их принять, может переместиться в Австралию. Там все, как прежде – святая частная собственность, деньги, биржи, конкуренция, предпринимательство, культ прибыли, потребления и, конечно, богатства – как цель и смысл всей жизни человека. Там все это раскручивается по прежнему кругу.
– Но с этим миром у нас мира нет и не будет, я знаю. Но и войны тоже. Воевать мы им не позволим.
– Об этом судить не мне, а тебе. Ты у нас воин. А я доктор. – Она загадочно, призывно улыбнулась. – И еще женщина.
– А что если…
Он не договорил, и его взгляд скользнул по ее телу.
– А знаешь, почему у тебя опять возникло это желание? Нет? – спросила Джия и положила свою руку на его грудь. – Потому что и я захотела того же. – Она тихо смеялась. – Одно желание питает другое.
– А вот об этом судить тебе. Ты же у нас и психолог, и еще биохимик.
Он помахал рукой соседу, и они с Джией, обнявшись, ушли в дом.

5
Рэд лежал, закрыв глаза, и прислушивался к себе, наслаждаясь покоем и тем блаженным состоянием, когда все прекрасно и больше ничего не хочется. Наверно, это и называется счастьем.
– А знаешь, я думал о ребенке, когда был в тебе, – не открывая глаз, сказал Рэд.
– Я это чувствовала, и потому ребенок обязательно будет.
– Ну, конечно, у меня же нет от тебя секретов. Наверно, это дисциплинирует мысль. Ведь стыдно думать какие-нибудь гадости, глупости или что-то злое и неприятное о другом человеке, – устало рассуждал он.
– Конечно, если есть чувство стыда. Я не о тебе, а вообще. Я знаю, что ты человек совестливый.
– Спасибо. – Он повернулся к ней. – Может, будем одеваться?
– А то что? – улыбаясь, спросила она.
– А то я за себя не ручаюсь.
– Это, дорогой мой, совсем не порок.
– Но я боюсь тебе надоесть. Ты же со мной все-таки на работе.
– Опять? Неужели не можешь поверить, что здесь просто женщина, которой с тобой хорошо?
– Верю…И все-таки доктор всегда остается доктором, даже в постели с мужчиной. Итак, встаем, одеваемся?
– Ну, ты и упрям. Зови своего…Ты хоть как-то его называешь?
– Джеком…Хоть на человека, как ты уже видела за обедом, он не похож.
– А тебе не скучно с этим ящиком с ручками и скрипучим голосом?
– Как слуга он меня устраивает.
– Пусть принесет что-нибудь выпить.
Они пили кофе, там же, где и обедали, на воздухе, у залива. Рэд включил свет, и почти тут же вспыхнуло освещение у соседа, и Петр призывно махнул рукой.
– Смотри-ка, он явно хочет с тобой поговорить, – сказала Джия.
– А ты не против? – спросил Рэд.
– Говори. Почему я должна быть против.
Включили связь, и раздался веселый голос соседа:
– Рэд, дружище, тебя можно поздравить?
– Поздравляй, – ответил Рэд, догадываясь о том, что он имел в виду.
– Как вас зовут, прекрасная дама?
– Мое имя Джия, и вас я знаю, зовут Петр.
– Будем знакомы, Джия. Жду вас обоих в гости.
– Возможно, но только не сегодня вечером.
– О, я понимаю. Вам сейчас не до меня. Я понимаю.
Они трое, мужчина и две женщины, стояли на краю платформы и махали им рукой. А Рэд и Джия ответили им тем же.
– Перед сном она попросила его включить экран.
– Надеюсь, он у тебя есть. – Она оглядывала комнату: прозрачные стены, сквозь них было видно небо, и под слабым ветром покачивались цветы на высоких ножках, кроме тахты в углу – стол с креслом, против двери проход в другое, хозяйственное, помещение. – Он где?
– А тебе зачем? Могу опустить, а там все, что мне надо – от событий в мире до моей селезенки.
– Вот я и хочу глянуть на твою селезенку.
– Я же говорил, что ты всегда остаешься доктором, – недовольно сказал он, но сделал то, что она просила: сверху, от потолка до пола и во всю ширину стены опустился экран.
– И правильно говорил. Дай мне пульт управления и надень браслет.
На экране высветилось тело Рэда, и Джия последовательно просмотрела все его органы, а система контроля показывала отклонение от нормы и степень этого отклонения.
– Что скажешь, доктор? – посмеиваясь, но не без тревоги, спросил Рэд. – Какова плата за полученное мной удовольствие?
– Неужели ты думаешь, что я пришла к тебе, чтобы нанести тебе вред? Я же все-таки доктор. Не волнуйся – наш контакт пошел тебе только на пользу.
– А как же иначе! – воскликнул он. – Ты же пришла меня, прежде всего, лечить.
– Хорошо, пусть будет так, если тебе угодно.

6
Утром Рэд вызвал воздушный корабль, а после завтрака проводил Джию до стоянки. Перед тем, как захлопнуть дверцу корабля, она наклонилась к нему и строгим тоном доктора предупредила:
– Лететь в Центральный музей катастрофы тебе не обязательно: рано еще, и я боюсь за тебя. Войди в сеть, там все выставлено, а станет плохо, выйдешь одним нажатием кнопки. Я говорю о событиях, которые… Ну, ты понимаешь, что я имею ввиду.
– Я все понимаю.
– Наблюдай за браслетом, но лучше за Универсалом – это надежней. Обещай, чтобы я оставалась спокойной.
– Обещаю.
– Ну, до свидания.
Она захлопнула дверцу и махнула рукой. Корабль взмыл и через пару минут скрылся за горизонтом.
А как только Джия улетела, с Рэдом связался сосед и предложил встретиться: видимо, ему не терпелось поговорить. Он непоседливый, энергичный, рискованный, даже можно сказать авантюрный, но именно эта готовность и его, и многих других членов их группы идти на смертельный риск, в конце концов, и остановило войну. Правда цена была высока – гибель более половины участников той героической операции по нейтрализации сначала штабов, а потом вдохновителей и организаторов этой небывалой в истории человечества бойни. А Петр не только остался живым, но даже не пострадал.
Между их жилищами через залив был протянут трос с передвижным креслом, которым они и пользовались при необходимости. Едва выпрыгнув из этого кресла, Петр стиснул Рэда своими сильными руками старого гимнаста и хлопал по спине, повторяя:
– Хороша у тебя женщина, хороша. Ты искал именно такую голубоглазку? Я ее разглядел, знаешь. Хороша, клянусь богом Перуном.
Он не только считает себя славянином, но и знатоком истории славянства с древнейших времен.
– Она доктор, и я ее не искал, –-- освобождаясь из его объятий, сказал Рэд. – Это дело случая.
– Чтоб меня так лечили! – воскликнул Петр и включил экран. – А что тебе сказал твой милый доктор?
Он усмехнулся и многозначительно подмигнул Рэду.
– Она сняла с меня проклятие больного, а значит и все наложенные медициной табу.
– Прекрасно! – обрадовался Петр. – Тогда ты снова можешь пройти весь наш безумный путь?
Рэд медлил с ответом, все еще опасаясь восстанавливать в своей памяти их героическую и безумную, как сказал Петр, эпопею.
– Ну, – настаивал Петр, – вечно ты не сможешь бегать от самого себя. Когда-то надо решиться… Ну…
– Включай! – скомандовал Рэд.
– Вот то-то…
Петр развернул тахту, чтобы, и лежа на ней, было удобно смотреть, улегся, включил экран и нашел программу передач из Центрального музея Великой Катастрофы.
– Давай как бы подойдем к нему со стороны Вашингтона, точнее от того, что него, Вашингтона, осталось. Все это, как ты знаешь, сегодня возможно, и мы побываем там, не поднимаясь с нашего удобного ложа.
Через несколько секунд, виденные с высоты птичьего полета, появились обугленные останки бывшей столицы бывшего государства США и развалины Белого дома – бывшей резиденции его президентов, специально оставленные в качестве внешней части музея.
Здание музея – огромная полусфера красного цвета, которая сверху выглядит раскаленной опухолью на теле мертвого города. Рядом собирается группа туристов числом около пятидесяти, без явно выраженных национальных или расовых признаков, примерно четверть – инвалиды, половина – молодежь. Распахивается дверь, и они входят в музей. А вместе с ними как бы входит и Рэд и оказывается в пустом полутемном пространстве, и в этом пространстве проявляется широкое поле, разрезанное оврагами, и в лучах низкого, встающего из-за горизонта красного кровавого солнца его заполняют толпы дикарей с каменными топорами и палками, и начинается побоище – истошные вопли, люди, обливаясь кровью, падают с проломленными головами, но постепенно эти толпы сменяют стройные ряды воинов с круглыми щитами, короткими мечами, в шлемах с перьями, и – скрежет железа, команды, крики раненных, а вот и конница выскакивает из-за холмов с одной и с другой стороны, и – пыль от копыт поднимается к небу, ржание встающих на дыбы лошадей, летящие стрелы, и боевые слоны, укрытые шкурами, подняв хоботы, топчут людей, словно травинки в поле, а вот и танки, как и боевые слоны, только железные, атакуют солдат, но не с мечами, а с винтовками или автоматами, и давят их гусеницами или засыпают в окопах, где они прячутся, хороня там живых и мертвых.
Потом все поле на экране разделилось на две половины: слева высветились прекрасная головка Нефертити и портрет загадочной Моны Лизы, а справа возникла сцена отсечения голов и забрасывания их катапультами за стены осажденной крепости, и надпись «Век одиннадцатый», а следом другая – «Век двадцать первый», и новая сцена такого же отсечения голов у развалин античного города Пальмира.
Слева продолжали возникать очередные произведения искусства – скульптуры Венеры Милосской и Аполлона Бельведерского, картины великих художников, которые рисовали тело человека, особенно женское тело, любуясь, восхищаясь им и преклоняясь перед его совершенством, а справа разворачивалась сцена казни через повешение: мужчины и женщины раскачивались на веревках, не касаясь ногами земли, а их фотографировали одетые в военную форму любители экзотических снимков, и тут же следующая картина – горы обнаженных человеческих тел, главным образом женских и детских, изможденных, скелетообразных, ужасных, сваленных в глубокий и длинный ров.
Рэд отвернулся, сдерживая приступы тошноты, а Петр негромко прочитал надпись, возникшую на экране, «Европа, середина двадцатого века» и еще одну «Так кто же ты человек? И каким хочешь быть?»
– Все, хватит! – воскликнул Рэд. – Это программа для молодых, в жизнь вступающих. Пусть нашу историю поймут хотя бы они и учтут ее уроки, а нам уже поздно. Давай ближе к теме.
– А вот и по нашей теме.
На экране белым шрифтом на черном фоне высветилась надпись на английском: «Цивилизация, где деньги – Бог, рынок – Храм, а люди – источник получения прибыли, сама уничтожает себя».
А у Рэда болела голова, жало, давило в висках, и только усилием воли он продолжал смотреть на экран.
– Это уже признанная всеми истина. Давай то, с чего все началось, – ворчливо сказал он.
– Старт катастрофы, как известно, был дан на Совете Ста. Помнишь о такой компашке? Помнишь, конечно. Запись того судьбоносного заседания стала доступна для всех только после окончания процесса над ними. И вот как этот шабаш происходил, – посмеиваясь, говорил Петр.
На экране появился зеленый солнечный остров с пальмами вдоль набережной, с белыми вилами в глубине леса, с воздушными кораблями на стоянке у высокого круглого здания. Там, в этом здании, в просторном зале за столиками, уставленными напитками и едой, собралась компания, в основном мужская – элита человечества, владеющая почти девяноста процентов его богатств и фактически управляющая всеми правительствами всех государств земного шара. Выступали, не сходя с места, но лицо говорящего появлялось на большом экране.
– Надо, в конце концов, решать проблему численности людей на нашей планете, – это была резкая, категоричная реплика седоголового господина, лицо которого, конечно, знакомо сидящим сейчас в этом зале, и тем не менее на экране появилась его фамилию – Родфеллер-двенадцатый.
– Меры по сокращения рождаемости, спровоцированные эпидемии принесли свой результат: рост численности населения прекратился. Но этого недостаточно. Тем более армия роботов вполне заменяет людей, которые уже становятся лишними. Они обуза для плодотворных производителей и слишком большая нагрузка на планету Земля. Отключенные от процесса производства, они погрузились в виртуальный мир. Для них он реальнее и желаннее мира материального. Они там живут, влюбляются, женятся, путешествуют. Но…– Он поднял руку с выставленным указательным пальцем. – Их все-таки надо кормить, одевать, лечить, строить для них дома. Это недешево, а главное, бесполезно.
Его прервал другой участник дискуссии – человек с выбритым черепом по фамилии Бьянка.
– Я считаю, – громким, трибунным голосом провозгласил он, – что мир станет намного, коренным образом лучше, если на земле останется примерно полмиллиарда способных работать и работающих людей. И вот тогда все мы, я подчеркиваю – все, а не только избранные, будем жить в комфорте, не причиняя вреда природе.
Он приподнялся из-за стола, раскланялся, и многие в зале ответили ему аплодисментами.
Рэд громко выругался и погрозил ему кулаком.
– Этот Бьянка попал в меня лазером, когда мы их брали. Я эту суку запомнил. Моя кома – его работа. Мало того, что они подонки и звери, так еще и психи. Видеть их не могу.
Петр отключил экран, а что было дальше, рассказал своими словами:
– Эта группа, известная сейчас как «Группа 100». Они приняли тогда решение запустить процесс массового суицида. Ведь сознание очень многих людей, а таких было не менее четырех миллиардов, управлялось из одного центра. А Бьянка один из тех немногих из этой шайки, кому удалось улизнуть в Австралию.
– Они о чем-то спорили? Или у них там, по-моему, полное единодушие?
– Ты приукрашиваешь шакалов. – Петр усмехнулся. – Они тоже могут не поделить добычу.
– Им было мало всего человечества?
Рэд встал и, разминаясь, вращал плечами, а Петр продолжал:
– «Группа 100» не была монолитна. Она делилась на азиатов и евро-американцев, не по национальному признаку, а по сфере господства. Каждая защищала свое поле выгоды, и они спорили, с кого начинать эпидемию суицида. Выбрали африканцев, на том пока примирились. Но потом из-за этого противоречия и началась война.
Петр, не вставая с тахты, вытянулся, подложил руки под голову и спросил:
– Ты как себя чувствуешь? Не очень? Или продолжим?
– А что было дальше, происходило на моих глазах.
– Но все-таки можно и посмотреть, что предложили потомкам наши историки. Включить?
– Включай, хотя я и без них помню это массовое безумие, как падали из окон высотных зданий люди, словно их кто-то выталкивал оттуда, и у меня до сих пор звучит в ушах этот глухой хлопок упавшего на тротуар тела, или падали на деревья, ломая ветки, и с воем проносились машины с красными крестами или полумесяцами. Ты откуда пришел в Армию спасения? Кажется, что-то строил в океане?
– Да. Мы строили подводный город у атолла Бикини.
– Только те, кто был занят настоящим делом и не торчал у экранов, оказался вне влияния этих уродов, поработивших сознание людей… Подлая эпоха нового рабства: власть не над телом, а над духом, мышлением и волей человека.
– И все-таки они просчитались. – Петр поднялся с тахты и рассуждал, энергично жестикулируя. – Всех оболванить нельзя, не все возможно в этом мире. И если Всевышний… Предположим и такой вариант… Если Всевышний решил наказать непослушное и начавшее Его забывать человечество, то не до такой же степени беспощадности. Да, когда-то Он сжег Содом и Гоморру, но ведь это всего лишь два города с их грешными жителями. А тут…
– Почему никто не насторожился, когда начали ускоренно строить заводы по переработке биоматериалов?
– Ну, почему же никто? – возразил Петр. – Насторожились и начали объединяться.
– Среди них был и ты?
– Да, был и я, – с гордостью заявил он. – Мы подняли тревогу уже тогда, когда ничего трагического не началось. Правда, кое-кому это стоило жизни.
– Боже мой! – воскликнул Рэд, наблюдая за происходящим на экране. – Они же убивали не только себя, но и тех, кто был рядом, заодно и рушили то, что могли разрушить. И вот тут еще один просчет этих подонков. Все, хватит…Хотя стоп, подожди…
На экране появилась группа мужчин и женщин в белых накидках с крупными буквами SA на спине и на груди.
– Наконец-то и мы! – снова воскликнул Рэд. – Сподобились попасть в историю.
– Но нас с тобой там не видно, –-- усмехнулся Петр.
– А мне слава не нужна. Там работали главным образом роботы, собирая трупы. Так что… А-а-а… А это что? – он подошел ближе к экрану. – Ну, да, это уже война…
Промелькнула группа человекообразных роботов с ручными лазерными пушками, а в следующем кадре, раскалываясь на части, рушилась высокая плотина, и сквозь образовавшиеся проломы хлынул поток воды, смывая постройки, подхватывая и увлекая за собой людей; следующие сцены – взрывается, оседая, огромный небоскреб, не прячась, расстреливают друг друга отряды роботов, горят дома, падают с неба воздушные корабли, и толпы, толпы разбегающихся в панике людей, крупным планом – женщина тянет за руку ребенка, на коленях, крестясь и кланяясь, стоит мужчина, возможно, священник, и вокруг него тысячи верующих молятся, протягивая руки к небу.
– Роботы воевали не с людьми, а друг с другом, но гибли в основном люди. Таков был тот мир, да будь он…, – сказал Петр и длинно выругался, чего не делал никогда, насколько знал Рэд.
– А о нашей группе что-нибудь есть? – спросил он.
– Почти ничего.
– Жаль. У меня в памяти полный провал.
– И отлично, – сказал Петр. – Плохо помнишь, хорошо спишь. Я хоть и не пострадал, но тоже, знаешь, не очень… Когда идешь на смерть, не думаешь о том, что будешь рассказывать потомкам, если выживешь.
– И все-таки… Что было? Как?
– Мы разделились на две группы, чтобы взять штабы воюющих армий. Они этого не ожидали. Это еще один их просчет и, видимо, самый главный.
Петр увлекся своим рассказам. Он больше всего в жизни гордился тем, что они тогда сделали, и особенно гордился собой и не скрывал этого. Он уже много раз выступал перед людьми, его воспоминания, как и воспоминания немногих оставшихся в живых свидетелей тех событий, записаны и остались в истории,
– Эти сволочи, захватившие власть над миром, потеряли чувство опасности, – говорил он так, словно его слушала большая аудитория. – Безграничная власть рождает безграничную самоуверенность, а самоуверенный впадает в беспечность. Ну кто им мог угрожать, кроме членов их же банды, с которыми они заключили пакт о неприкосновенности. Других можно было убивать бессчетно, миллиардами, но своих – ни одного. Но вот нашлась группа Z. Внезапный налет на штабы. Налет хоть и внезапный, но там ведь есть группа охраны. Из нашей сотни с лишним осталось всего тридцать семь человек. Из вашей, а у вас было, по-моему, сто семьдесят семь, осталось сорок шесть. Но главное мы прекратили это бессмысленное побоище: нет штабов – и солдаты, которыми они управляли, превратились в груды железа.
А во время их разговора на экране разворачивались события на побережьях морей и океанов: гигантские волны от рукотворных цунами накатывались на города и накрывали их вместе с людьми.
– Ладно, все, хватит, наконец, – взмолился Рэд. – Ты это уже видел, и не один раз, а мне больше не надо.
– Боишься гнева своего доктора? Подчинился ей?
– Она стоит того, чтобы ей подчиниться.
– А ты знаешь, я бы тоже… – он многозначительно подмигнул Рэду, – у нее полечился.
– Дружба дружбой, даже на крови, – сурово заметил Рэд, – но женщины врозь. Ты это учти.
– Все, учел. А где твой роб? Пусть что-нибудь принесет.
Робот выкатил из второй комнаты тележку с выпивкой и закуской.
Потягивая вино, они говорили о том, что война разрушила все живое на западном и восточном берегах Америки, на севере Европы, на Британских островах, на побережье Китая, Индии, Индонезии, были стерты с лица земли столицы многих государств мира.
– А есть ли что-нибудь, как мы брали «Группу 100»?
– Самого штурма их убежищ, к сожалению, нет. Кто снимал, погиб: ребята сгорели вместе с приборами. Свою запись эти подонки успели уничтожить. Тебя и еще нескольких из вашей группы, которых еще можно было спасти, доставили в оставшийся целым Центр катастроф в предгорьях Гималаев. И вот это есть.
На экране Рэд увидел, как люди в халатах, в основном женщины, выгружали раненных из воздушного корабля и заносили их в широкие двери Центра. Третьим по номеру 97, его личному номеру, на обгоревшей одежде он опознал себя, хотя лицо было почти полностью заклеено.
– Ты как, дружище? – спросил Петр, внимательно наблюдая за ним. – А браслет, где твой браслет? А, вижу – есть. Тогда надо включить. Береженого Бог бережет – так говорим мы, славяне, и правильно говорим.
– Ничего, переживу, – включив браслет на правой руке и обхватив лицо ладонями, сказал Рэд.
– Позволь я гляну на него. – Петр склонился над ним. – Что-то он у тебя порозовел, друг мой. Если тебе плохо, соединимся с врачом. – Он не удержался от шутки. – Можешь и полюбезничать с ней.
– Ничего, переживу, – повторил Рэд. – Мне надо через это пройти. А что с теми, которым удалось сбежать и укрыться в Австралии?
– Над ними на Большом кольце висят некие приборчики, которые все видят и слышат, и мы в курсе не только их действий, но и замыслов. Так что они у нас под колпаком.
На суд Рэд смотрел уже спокойней, сожалея лишь о том, что среди приговоренных к пожизненному заключению были не все члены «Группы 100». На экране высветилась строка из Библии: «Горе тебе, опустошитель… Когда кончишь опустошение, будешь опустошаем и ты…» А Петр сказал, перекрестившись:
– Да простит меня Бог, но я бы добавил сюда еще одно: «Когда кончишь убивать других, будешь убиваем и ты».
Рэд обратил внимание на то, что в последнее время люди стали чаще обращаться к религии и к священным текстам с искренней верой в их мудрость, и он сказал об этом Петру.
– После того, что мы пережили, всем нужна духовная опора. А где ее обрести, кроме религии? И в ком можно найти нравственный авторитет, если не в Боге, Аллахе, Будде? Важно только, чтобы церковники были едины, сами не плодили конфликтов и противоречий и не втягивали в них верующих, а за ними и всех остальных, что было в истории неоднократно.
– Я слышал о совете всех мировых конфессий.
– Был такой. Посмотрим, что из этого выйдет. Первые шаги внушают надежду. Хорошо, если бы вместо политико-экономической элиты, которая обанкротилась, человечеством управляла элита духовная. У апостола Павла есть мудрое замечание о малой закваске, которая квасит все тесто. И вот он советует, я запомнил это дословно: «Очистите старую закваску, чтобы быть вам новым тестом». После катастрофы прежнего человечества больше нет, а сейчас квасится новое. Чтобы очистить его, каждый из нас должен очистить себя. Разве не так, друг мой? А вообще это проблема большая и разносторонняя, и, если тебе она интересна, поговори о ней со своим доктором.
Он подошел к экрану, встал перед ним и спросил:
– Ну, что, отключаемся? Хватит с тебя для начала?
– Отключай!
– А может, хочешь увидеть, как живут бывшие владыки мира? За решеткой, разумеется. Правда, решеток там нет, но и свободы тоже.
– А где они? – спросил Рэд без особого интереса.
– Об этом знают не все, а только те, кому положено знать.
– Сколько их осталось в живых?
– Было сто с небольшим, сегодня около двадцати, точно не помню.
– Их лечат, если они болеют?
– Видимо, лечат. Мы ведь люди, а не звери, в отличие от них. Хотя и звери тоже как-то лечат себе подобных в меру своих звериных возможностей.
– Но я бы их не лечил, – тихо заметил Рэд. – Пусть подыхают.
– Вот видишь, – Петр усмехнулся, – ты тоже еще не стал человеком нового мира. Но пока ты был там, – он неопределенно махнул рукой, – мы, твои соратники, построили для тебя этот дом.
– Да, я знаю, – сказал Рэд и обнял его в знак благодарности.
– А построили потому, что верили – ты вернешься.
– Я потому и вернулся.
– А ты знаешь, кто еще, кроме нас, старых солдат, ждал твоего возвращения?
Рэд в удивлении вздернул брови.
– Из родственников, вроде, никто: мать погибла, отец не установлен. Братья и сестры? Но разве мы с ними знались в те проклятые времена?
– И все-таки, все-таки… – загадочно говорил Петр. – Есть такая женщина, хотя ты ее, хоть и видел, но почти не знаешь. – Он, улыбаясь, сделал паузу. – Это моя любимая дочь, которая сейчас живет вместе с нами.
– Да, да, я разговаривал с ней, когда был у тебя. По-моему умная, тактичная, воспитанная девушка, – осторожно, без каких-либо эмоций, заметил Рэд. – Я ее часто вижу на берегу залива, даже однажды видел, как она плавала… Хорошо плавала, профессионально. Молодая… Когда она родилась?
– Перед катастрофой. Ей уже тридцать.
– И что же… У нее так никого и нет?
– Были, как и у всех нормальных взрослых людей. Но...
– Не пойму… Она что, меня видела еще до того, как я появился здесь?
– Она видела тебя в коме, – торжественно объявил Петр.
– Это зачем? Это ты ее потащил вместе с собой? Смотреть на живой труп?
– Почему труп? Нормальный, даже красивый мужчина. Только уснувший, может быть, с перепоя, – пошутил Петр. – И ты ей понравился. Представляешь?
Посмеявшись, он стал серьезным и продолжал:
– С мужиками ее возраста и, разумеется, старше, как ты знаешь, у нас проблема.
– Я понимаю, – размышляя, заметил Рэд. – Катастрофа, война… Но ведь гибли все, а не только мужчины. И с нормальными бабами нашего возраста тоже проблема. Ты же знаешь это не хуже меня.
– О, да! Когда умирает цивилизация, идет массовое вырождение человеческих типов. Так было всегда. Я об этом читал, – важно рассуждал Петр. – Но сейчас все начинается заново. Люди нового поколения, и мужчины, и женщины, решили иметь детей, а женщины захотели рожать. Сами! И возможно больше и, конечно, лучше здоровых. Возник банк элитного мужского семени. Ты это знаешь? – Рэд молча кивнул. – Там очереди, дефицит. А суррогатное материнство – как исключение. Искусственное выращивание прикрывается: оно себя не оправдало. Почему, спроси у медиков. Словом, идет возвращение к естеству, к природе, сотворенной Богом или возникшей сама собой по своим законам. Вот такая у нас сейчас ситуация. Зачем я тебе это рассказываю? А чтобы ты понял мою дочь. Она хочет нормального здорового мужчину, и родить от него детей. Сегодня это всячески пропагандируется и поощряется. Да ты и сам это видишь.
– А биороботы выходят из моды? – усмехнувшись, спроси Рэд.
– Наше поколение без них уже, вроде, не может: привыкли. А молодые предпочитают натуру. Правда, забеременеть можно и от искусственного мужика, если у него член с естественной спермой. Такой вариант тоже есть. Но моя Гуля этим брезгует. Разве она не радует, не привлекает мужской глаз? Ведь у нее все, – он повел руками по своей фигуре, – все как надо. Разве не так?
– Так, так, – согласился Рэд, с улыбкой вспоминая, как она появлялась рядом с отцом, когда он был у него в гостях, а пару раз и одна, возможно, случайно или преднамеренно, и улыбалась, может быть, не ему, Рэду, а каким-то своим мыслям, стоя вполоборота, приподняв плечо, и густые черные пряди закрывали часть лица, и, будто по делу, уходила в глубь двора, покачивая крутыми бедрами, стройная и плотная – действительно привлекательная молодая женщина, но он подавлял в себе влечение к ней, боясь этого влечения, а стало быть, и ее.
– А ты становишься свахой? – насмешливо спросил он. – Это тоже сейчас востребовано?
– Вот заведешь свою дочь, вырастишь ее, тогда ты меня поймешь, – не обижаясь, сказал Петр. – Ты сейчас под обаянием своей докторицы, я понимаю. Она вернула тебе мужскую уверенность. Так? – Рэд молчал и хмурился. – Ладно, чего там. Это ведь между нами. Но ты для нее, прежде всего, пациент. Это забавы искушенной бабы. Ей сколько? Пятый десяток? А тебе?
– Мне тоже, – буркнул Рэд, которому не нравилось, что сосед его откровенно обрабатывал.
– Формально да, – продолжал нажимать Петр, – но душой, сознанием ты юнец. И не обижайся, это действительно так. Ведь ты больше двадцати лет не жил, и все, что происходило в это время, прошло мимо тебя. А вернулся каким? Каким был в двадцать два года. Или не так? Ну, признайся в этом хотя бы себе. А ей, доктору твоему, ты нужен, чтобы с тобой поиграть. И еще, может быть, для исследования.
Самое неприятное было то, что и Рэд подозревал то же самое, но увлекся ею и забыл об этом, ибо хотел забыть, потому что правда бывает горька, а заблуждение сладко.
– Сегодня вечером мы ждем тебя в гости, – сказал Петр. – И пожалуйста, не обижайся на мои слова. Я должен был тебе их сказать. Ты сильный, ты выдержишь.
– Но ей нужен здоровый мужчина, – уже поддаваясь ему, но по-прежнему сомневаясь, заметил Рэд.
– Тебя отправляли на Большое кольцо, а туда отбирают людей с идеальным здоровьем.
– Но я еще не знаю, что будет со мной завтра.
– Гуля ждала тебя не один год, подождет и еще.
– А сегодня я к вам все-таки не приду. Извини. Мне надо о многом подумать.
На том они в тот день и расстались.

7
Через двое суток Рэд прилетел к Джие, потому что она позвала его. От стоянки воздушных судов он пошел пешком через парк по длинной аллее между цветочными клумбами. Слева в глубине парка голубели бассейны с вышками для прыжков, справа тянулась цепь спортивных площадок, и в этот предвечерний час везде были люди всех возрастов, слышались свистки, стук меча, возгласы играющих. Он знал, что спортом теперь занимаются все, но еще не избрал, чем ему интересно и полезно заняться. Сегодня нет избранных, нет исключительных – нигде и ни в чем. И везде, где есть дети, можно увидеть мудрый завет древнего Сократа: «В каждом человеке – солнце, только дайте ему светить».
Рэд постоял у бассейна, наблюдая за игрой в поло, и только отошел, его обогнали бегуны, мужчины и женщины в шортах, а когда обогнали, остановились, обернулись, и ему показалось, что они ожидают кого-то. Он подошел, они ему улыбались, а девушка небольшого роста, худенькая, похожая на китаянку, с раскосыми веселыми глазами спросила:
– Ведь вы Рэд Марьятти? Правда? Вы Рэд?
– Правда, я Рэд, – тоже улыбаясь ей, ответил он, уже начиная привыкать к тому, что его узнают и приветствуют незнакомые ему люди.
– У вас все хорошо? – спросила она.
– Отлично! – ответил он и вдруг неожиданно для себя заявил. – Я даже могу побежать вместе с вами.
– Да? Здорово!
Рэд был одет не для бега, конечно, но туфли легкие и удобные, брюки летние, рубашка свободная, и без особого напряжения он включился в их ритм, хотя они, конечно, и сбавили скорость из-за уважения к заслуженному ветерану. И все-таки на первый раз он пробежал немного, остановился у поворота к дому Джии, и бегуны ему аплодировали.

8
Рэду показалось, что Джия встретила его холодно и настороженно. Он потянулся к ней, чтобы ее обнять, но она уклонилась. И странно, что он не обиделся и сказал, усмехаясь:
– Понятно: с глаз долой – из сердца вон. Так говаривали наши предки.
Она засмеялась, щуря своя голубые глаза, которые, когда она их вот так щурит, словно присматривается или прицеливается, они становятся почти темными.
– Ничего, меня ты скоро забудешь. У тебя же там есть молодая соседка, которую твой друг прочит тебе в подруги.
Его не удивляла ее осведомленность, но вновь убеждаться в этом было не очень приятно.
– Но это нормально, – продолжала она. – Проходи, садись, поговорим.
Они стояли на пороге ее квартиры на двадцать девятом этаже, Рэд вошел, сел на диван, оглядел: большая полукруглая комната с двумя большими окнами, между ними традиционный экран от пола до потолка, где в данный момент была картина жизни тропического леса – резвилось семейство обезьян, прыгая по деревьям. Из второй комнаты вернулась Джия, вместе с ней робот-слуга с обликом одного из членов «Группы 100», ныне отбывавшего пожизненной срок заключения.
– Это такая мода у вас? – удивленно спросил Рэд, указав на него.
– А! Чепуха, конечно, – отмахнулась она, – но в этом есть своего рода урок: мечтающий господствовать над всем человечеством кончит слугой у обычной бабы вроде меня, будет подавать чай, а прикажет – и подтирать ей задницу.
– Даже так? – усмехнулся Рэд.
– Ладно, давай поговорим.
Они ужинали за раздвижным столиком. Робот удалился во вторую комнату, и оттуда слышалась негромкая, приятная, спокойная музыка.
– Заводить постоянный союз мы с тобой не можем, – сказала она, вытирая салфеткой губы. – А почему, я тебе объясню. Жить вместе хотя бы какое-то время, а это союз типа Б, тоже у нас не получится по той же причине.
– Но у нас, вроде, планируется ребенок. Или это тоже твоя игра?
– Нет, не игра, я думаю.
– Тогда удобные периодические свидания без взаимных обязательств?
– Не смотри на меня как на предательницу или потаскушку. Я бы, может, и рада была закрутить с тобой любовь. Честное слово! Ты отличный, стоящий парень. Да, да, именно парень, потому что очень молод душой. Такого, кроме тебя, мне не найти. Но мне поручили, нет, почти приказали отправиться на Большое кольцо, а потом в Серебряную колонию на Луне. Я не одна. У нас группа связанных очень серьезным делом людей. И связаны мы давно. Вот так, милый Рэд. А ребенок будет мне памятью о тебе. Я бы рада начать новую жизнь как бы с чистого листа, но…И рада бы баба в рай, да грехи и дела не пускают. А тебе лучше жить с молодежью.
– Чем рекомендуешь или так – чем разрешаешь мне заняться? – посмеиваясь, спросил он.
– Чем угодно, чем сможешь. Ограничений по состоянию здоровья у тебя больше нет. Другое дело, что ты по своей подготовке сильно отстал. За последние годы все разительно изменилось. Так что смотри, куда тебя возьмут, или садись за учебу вместе с юнцами.
– Мне еще этого не хватало, – презрительно кривя губы, сказал Рэд. – Нет, немного позаниматься придется, это факт, и пойду в чистильщики, мне уже предлагали.
– Иди, – одобрила она и продолжила тоном учителя – Это великое дело, одна их основных идей новой цивилизации. Речь не только о том, в чем ты будешь участвовать.
Он поморщился, потому что никогда не любил, что бы с ним вот так разговаривали, поучая его. Она же, прочитав его мысли, по-дружески коснулась его руки, успокаивая его, и продолжала:
– Но очищение это надо начинать с самого человека. Разве не человек своими руками загадил все вокруг себя? И разве сам человек не есть самая грязная и зловонная на земле помойная яма?
– Ну, это ты слишком, пожалуй, – возразил Рэд, правда, не очень решительно.
– Слышать такое неожиданно и неприятно, я понимаю. Когда-то аплодировали красивой фразе популярного русского писателя Максима Горького, если не ошибаюсь: «Человек – это звучит гордо! Надо уважать человека!» Но ведь главные беды для человека исходят именно от самого человека. Или не так?
– Ну, – опять неуверенно отвечал Рэд, – после Большой катастрофы возражать этому утверждению невозможно.
– Вот и надо заниматься, прежде всего, человеком. Сегодня мы идем вглубь – исправляем, очищаем его геном. Процесс начинается еще в утробе матери и продолжаться должен всю жизнь. Во всяком случае, так задумано. И параллельно –нравственное, духовное воспитание, которое начинается с пеленок. И еще одно. Мы подошли к управлению головным мозгом человека, воздействуя на его центры, ответственные за те или иные качества или способности личности.
– То есть, ты хочешь сказать, – усмехнулся Рэд, – что скоро не будет ни дураков, ни идиотов?
– Как болезнь такое состояние будет, конечно, и его придется лечить. Но в чисто житейском понимании…
– Значит, – веселясь, перебил ее Рэд, – я больше никому не смогу сказать, что он абсолютный дурак?
– Пожалуйста, говори, если сам не боишься показаться дураком, – пошутила она и продолжала серьезно. – И бездарности тоже нет, а есть не выявленная или не реализованная одаренность. Недавно созданы три Главных управления – Человеком, Средой (экономика, климат, сохранение природы) и Космическим пространством. А что касается человека, то здесь – главное научить его эффективному самоуправлению. Он никогда не будет судим, если умеет судить себя сам. Новая цивилизация – это общество самоуправляемых личностей.
– Прекрасно! А если я не захочу быть таким правильным, что тогда? Вы меня заставите?
– Это крайняя мера.
– В семье не без урода?
– Но главное, ты сам не захочешь быть уродом, изгоем среди людей.
– Спасибо за урок и тебе, доктор Джия, – посмеиваясь, сказал Рэд. – Мне в последние дни везет на общение с мудрыми учителями.
– А кто еще? – спросила она, поднимаясь из-за стола. – А, твой друг и соратник Петр. – Подумала, пристально смотря на него, словно на постороннего, с которым пора и прощаться. – Петр умный, искушенный жизнью человек. К его советам можно прислушаться.
– А как же мы?
– А мы, конечно, будем общаться. По космической связи. – Улыбнулась, возвращая сердечный тон. – И встретимся, если захочешь. А родится ребенок, я с тобой посоветуюсь, как его назвать. Уважение к отцам должно возвратиться.
– Ну…
Рэд стоял в нерешительности, но потом резко вскинул голову и грубовато спросил:
– Будем прощаться?
Она медленно к нему подошла, обняла, поцеловала в губы и сказала, отклонив свою голову:
– Я сделала для тебя все, что могла и что считала нужным сделать.
– А я тебе благодарен. За все.
– Вот и хорошо. Теперь я спокойна. А тебе надо включаться в нашу новую жизнь. Ты это сможешь.
– Я постараюсь, – уверенно сказал он. – Прощай. Желаю успеха там. – Он махнул рукой в потолок. – Я на Кольце был и знаю, какая там жизнь. Заведи себе друга… Лучше сердечного, не формального.
– И ты заведи.
– Заведу, ведь совет врача – как приказ командира. А приказ свят. И его нельзя не исполнить. Разрешите идти?
– Иди, мой любимый солдат.

9
Вынырнув из своей медитации, Янов не сразу осознал реальность, так глубоко был погружен в тот возможный или воображаемый мир, в котором пребывал эту ночь. Несколько минут он смотрел в потолок, еще не понимая, где он находится. И почему рядом с ним кто-то лежит? Этот кто-то живой? Он повернулся на бок и узнал спящую Аллу, которая дышала спокойно и ровно, слегка приоткрыв рот. И это окончательно вернуло его в сегодняшнюю действительность.
И он обрадовался и проступающей в рассветном полумраке комнате, и спящей рядом с ним женщине, и своему состоянию, неожиданно бодрому, несмотря на бессонную ночь, и предстоящему полету в санаторий, и отдыху у Черного моря, а главное тому, что он не в кошмарном будущем, а в милом сегодня, и до того будущего, слава богу, не доживет, ибо дожить до него просто не может.
Он присмотрелся к часам на стене и разглядел черные стрелки на белом циферблате: было двадцать минут пятого. Значит, через десять минут прозвенит будильник. Он склонился к лицу Аллы и легко провел подушечкой пальца по ее щеке, и она проснулась, несколько мгновений непонимающе смотрела на него, а, узнав, улыбнулась, протянула руки и обняла его за шею.
– Ты уже не спишь?
– Не сплю.
– И давно?
– Да как сказать, – неопределенно ответил он.
– Что-то тебя беспокоит, тревожит? – спросила она и потянулась.
– Все прекрасно! – весело воскликнул он.
И тут зазвенел будильник.
Сборы были недолги, тем более, что все уже собрано, и он даже побрился вечером перед сном. Заказали такси, и, пока умывались и завтракали, оно и пришло.
Уже в самолете Янов сказал, что почти всю ночь во время медитации его сознание было в далеком будущем, куда он заглядывал уже не впервые, насколько далеком на этот раз, ему не понять, и он насмотрелся там немало жутких явлений, а главное – как гибла нынешняя цивилизация и почему это произошло.
– Ты все-таки думаешь, что она обречена? – спросила Алла, но спросила спокойно, как о чем-то теоретически возможном, но что совсем не обязательно должно произойти и тем более уже происходит.
– Понимаешь, я тебе уже, кажется, говорил, что в процессе медитации не я думаю, а мне думают. Извини за такую неуклюжую словесную структуру.
– Ну, и как все это происходило? – все еще не веря ему, спросила она.
– Сейчас в этой железной коробке на высоте девяти километров я тебе всего рассказать не хочу.
– Почему?
– Боюсь, тебе станет не по себе.
– Да? – Она улыбалась, у нее было прекрасное настроение, и ей не верилось ни во что плохое, а верилось только в хорошее. – А я не трусиха. Я храбрая дама.
Янов покачал головой.
– А кроме того, мне надо хотя бы немного поспать.
– А-а-а-а, ну, тогда спи. Но рассказ о предстоящем апокалипсисе за тобой.

10
– Вот видишь, все и устроилось. А ты переживала, – говорил Янов на второй день пребывания в санатории, когда они лежали на пляже. – Переночевали в разных номерах всего одну ночь, а потом освободился люкс, и я его занял, и у нас с тобой начался романтический санаторный роман.
– А почему этот номер достался тебе, ведь претендентов, ты сам говорил, сколько угодно?
– А потому, милая моя, что я все объяснил о нас с тобой начмеду.
– Вот так все и рассказал?
Она хмурилась и качала головой.
– Да, что у нас любовь еще с самого, самого… И вот, наконец, мечта юности осуществилась.
– И он поверил этой сказке?
– Но ведь это не сказка, это самая настоящая правда. Или ты не веришь в нее?
– Я-то верю. А вот как он в это поверил?
– А потому, что хотел поверить и помочь мне.
– Почему?
– А потому, что он мой старый и хороший знакомый, еще с курсантских времен в военно-морской медицинской академии.
– То есть счастливый случай?
– Счастливый случай выпадает счастливым людям. А разве мы с тобой не счастливые люди?!
– Конечно, счастливые!
Она смеялась, поворачиваясь на лежаке.
– И все-таки мне надо привыкнуть шастать в номер к постороннему мужчине. Ведь формально мы с тобой посторонние. Мне так и кажется, что дежурная по этажу смотрит на меня как-то… не так.
– А как? Нормально смотрит. Ей к такому не привыкать. Подумаешь, пошла дамочка не в свой номер.
– И осталась там на всю ночь.
– Ай-яй-яй! Как ей не стыдно спать не в своей кроватке. И в таком-то возрасте.
– Да ну тебя! Давай, иди под грибок. А то солнце вышло из-за туч.
Янов спрятался в тень, а она лежала рядом, загорала, и ему было приятно видеть ее, и он вытянул ногу и подсунул ступню под ее бедро.
– Моя клешня тебе не мешает? – спросил он.
– Нет, она напоминает мне, что ты здесь и еще не ушел в свое ужасное завтра. – Она подняла голову, пытливо глядя на него. – И все-таки, чем там все кончилось?
– А ты как думаешь, умница моя? Помнишь вещий приговор гениального Маркса?
– Того, который Карл? – улыбаясь, шутила она.
– Да, да, тот самый Карл Маркс, которого и мы с тобой, и другие студенты изучали в советские времена, но которого в последнее время все забыли.
– А ведь улицы его имени существуют в наших городах до сих пор.
– Улицы существуют, а что он писал, уже мало кто знает и не хочет знать. И вот то, что не хочет, и есть корень всех наших нынешних и будущих бед. Великое и мудрое нельзя забывать. А кто забывает, тот и страдает от своего преднамеренного, шкурного и глупого беспамятства. Помнишь, что он писал о капитале и прибыли?
Она задумалась, потирая лоб пальцами.
– Сейчас, сейчас… Когда-то на отлично сдавала политэкономию.
– Не трудись, я напомню, недавно специально восстановил в памяти. Вот этот текст: «…при 100% прибыли он (капитал) попирает все человеческие законы, при 300% нет такого преступления, на которое он не рискнул бы пойти. Хотя бы под страхом виселицы». А в итоге это и привело к финишу того порядка, в основе которого лежит капитал и прибыль, и где капитал получил абсолютное, безраздельное господство, а значит, и возможность делать то, что ему заблагорассудится.
– И это конец всему? Ты это хочешь сказать?
– К счастью, конец одного означает начало другого. Так было всегда.
– И так будет?
– Будем надеяться.
Солнце снова спряталось за тучи, Янов перебрался на лежак рядом с Аллой и спокойно, тщательно подбирая слова, рассказал ей то, что было в его ночной медитации.
– Я думала, у тебя это забава, – поразмыслив, сказала она, – но там серьезные вещи, особенно о том, каким быть человеку. А знаешь, у меня есть предложение… Только, пожалуйста, отнесись к нему серьезно…
– А я ко всему, что ты говоришь, отношусь очень серьезно. И вообще, я серьезный человек, – шутя, сказал Янов.
– Нет, давай без шуток.
– Хорошо, давай. Итак, твое предложение.
– Почему бы тебе не записать все эти твои видения, фантазии, предвидения, уж не знаю, как их назвать.
– Я подумаю, – сказал Янов.
Они постояли у моря – по колено в прохладном прибое, окунулись, доплыли до буйков и, уже вернувшись и греясь на солнце, Янов сказал с улыбкой:
– А ведь я рассказал тебе не о всем.
– Если о мрачном, то хватит.
– Нет о приятном. Во всяком случае, для моего героя.
– Это Рэд, который долго был в коме?
– Да, Рэд. Так вот он, как и я с тобой, тоже лежал на пляже с прекрасной, как и ты, дамой.
– Такой же облезлой и старой? – с усмешкой спросила она.
– Каждый из нас видит своего сердечного друга таким, каким хочет видеть. И каким он запечатлелся в его сознании.
– Как на фотографии? Ты это серьезно?
– Абсолютно. Можешь верить, а можешь – нет, но я тебя нередко вижу такой, какой ты была, когда мы целовались в подъезде. Помнишь?
– Это тоже твои выдумки? Хотя, конечно, не скрою, мне слушать их очень приятно. Очень.
Она подвинулась на лежаке и прижалась к нему.
– Мои выдумки, как ты их называешь, это моя реальность.
– Не буду с тобой спорить, тем более твоя реальность мне тоже приятна. Так что же там Рэд и его дама?
– Она доктор, которая его лечит.
– И совместный пляж был у них лечебной процедурой?
– Вроде того. И этот Рэд тоже прятался от солнца.
– Но там, видимо, были и другие, более приятные процедуры.
– Представь себе, были.
Она легла на живот и, повернув к нему голову, лукаво смотрела на него.
– И представь себе! – воскликнул он. – Она, доктор, тоже смотрела на него, Рэда, вот так же соблазнительно, как ты сейчас смотришь на меня, и Рэд, как и я тебя, обнимал ее горячие плечи.
– А как ее, доктора, звали?
– Ее звали Джия, что означает Милая.
Янов провел ладонью по ее спине, как это делал и Рэд, лаская Джию, и она закрыла глаза и затихла, словно затаилась, а потом сказала:
– Еще раз говорю тебе: ты должен писать о своей жизни и своих видениях, назову их так, потому что в них есть некий несуетный смысл. Вот, например, эта твоя Большая катастрофа. Это что? Наказание Божье за грехи человеческие? Ты это хочешь сказать?
– Я ничего не хочу сказать. Еще раз уточняю – это мне кто-то что-то сказал и показал. И я уверен, что не только мне. Может быть, так будет, а может, и нет. Может, это еще одно предупреждение неких высших сил обезумевшему человечеству, что, живя так, оно погубит себя. – Он усмехнулся. – А может, это всего лишь моя придумка, забава старого журналиста. А чем ему заниматься на склоне лет? Вот и решил попугать людей. А вдруг поверят? Ведь они склонны верить и не в такие байки. Вся история человечества – это бесконечная история заблуждений и надувательств одних другими, потому что одни слишком доверчивые и наивные, а другие слишком хитрые и подлые. А писать – давай попробуем.
– Хорошо. – Она села, обхватив руками согнутые ноги и оперев подбородок о колени. – Давай будем работать вместе. Если хочешь, я тебе помогу.
– Конечно, хочу.
Когда они шли в санаторий, медленно поднимаясь по крутым ступеням, он сказал:
– Тогда нам нужно быть все время вместе.
– Ты предлагаешь мне руку и сердце? Вот это новость! И прямо здесь? – Она улыбалась, опираясь на его плечо. – И когда же?
– Да хоть сегодня. Вот давай возьмем паспорта и пойдем в местный загс. Я думаю, у них тут есть таковой.
– Ну и…
Его предложение ей, конечно же, нравилось, но она смотрела на Янова хоть и весело, однако с недоверием, воспринимая все это как шутку, очередную забаву, на которые он горазд.
– Ну и уговорим работницу загса, все ей объясним. А потом ты, представь это, подойдешь к дежурной по этажу и покажешь ей свой паспорт, и пусть не хихикает больше и не воображает о тебе всякие фривольные штучки. А? Каково?
– А почему бы и нет! – вскинув голову, весело и решительно заявила она, тоже заразившись этой идеей. – Вот и пойдем. Честное слово! Просто интересно, что у нас получится. И продолжим мечтать дальше.
– Не мечтать, милая, не мечтать, – с воодушевлением поправил ее Янов, – а планировать, как разумные взрослые люди.
– Хорошо – планировать. А где будем жить? Ведь в Москве ты не хочешь.
– Конечно же, у меня. У мужа, как и положено, а в твоей московской квартире пусть живут молодые – Артем и его подруга.
– А вообще-то, им тоже пора обзаводиться нормальной семьей с детьми и постоянной крышей над головой.
Уже после обеда, идя из столовой, Алла спросила:
– Слушай, Кирилл, а мы это серьезно? Мы с тобой не шутим сегодня?
– Я серьезно. А ты?
– Я тоже.
– Вот и прекрасно. Вот так тоже могут решаться самые важные для человека вопросы. Берем паспорта и отправляемся в загс. А вдруг и получится. А нет, так в Москве.













































Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 13
© 11.07.2018 Владислав Иванов
Свидетельство о публикации: izba-2018-2314591

Рубрика произведения: Проза -> Роман












1