Евгений Иваницкий Лирика. Избранное на 2018 07 07


Евгений Иваницкий

Лирика. Избранное на 2018 07 07

Покидая Вавилон

В непосильные дни, дни любви, бесконечной тревоги,
Где тебя мне искать? Только в сон мой зайдёшь иногда,
Где ты робко ласкаешь смирённого единорога,
Белый агнец уснул, и мерцает серёжка-звезда.

Прохожу виноградник, не здесь ли с тобой повстречаюсь?
Обовьёшь мою жизнь виноградною щедрой лозой.
Я иду мимо розы, и роза бутоном качает,
Чуть задетая каплей дождя, а быть может – слезой.

Вавилон зазывает, морочит, за полы хватает,
А над шумом и гамом – безмолвная кроткая высь.
Финикийские перстни, хитоны, шелка из Китая, –
Как же много всего, без чего я могу обойтись!

Семиглавые звери, огонь в их глазищах-агатах,
Голоса лжепророков, послушные звону монет…
Я хочу позабыть мутно-жёлтые воды Евфрата,
Эти дни без тебя, эту башню, закрывшую свет.

От навязчивой яви хочу – не могу пробудиться.
И в прикрытых усталых глазах – мельтешение лиц.
Город пуст без тебя… В небесах одинокая птица…
Город пуст, как пустые глаза вавилонских блудниц.

Белый агнец пылает в костре, поднимается пламя,
И… мрачнеют жрецы, изучая оттенки огня.
Я ловлю твоё имя в гудящем вечернем бедламе,
Я ловлю жадным сердцем, и нежность сжигает меня…

Менуэт

Это тема для кларнета: едет граф, скрипит карета,
Цок и цок, – стучат копыта, начиная менуэт.
Что не взял огонь заката, догорит в костре рассвета.
В дни любовной непогоды ни на что надежды нет.

В старом замке реверансы и галантные поклоны,
Мимолётные измены, маски фавнов и наяд.
Маски кружатся по зале под присмотром Аполлона,
Розы кружатся по саду, «С» упала – вышел ад.

Эти розы безрассудны. Боль и страсть вплывают в двери.
Альт и скрипка беспощадны – всё расскажут наперёд,
И принцесса так печальна, юный граф самоуверен:
Просит чай и два бисквита, поцелуи сам берёт.

Голос скрипки выше, выше, и на самой горькой ноте
Замирает над беспечным, беспощадным цветником,
И принцесса замирает, понимая, что на взлёте
Хлынет кровь из горла скрипки, иссечённого смычком.

Если пальцы музыканта прикоснулись к телу скрипки,
Пальцы властны, звуки нежны, – им уже не прекословь.
Юный граф кружит принцессу. С повелительной улыбкой
Словно бабочку отпустит, а потом поймает вновь.

Что ж ты плачешь за колонной? Розы шествуют по зале,
На альте играет ревность, а судьба берёт кларнет.
Сердце бейся – не разбейся, всё забудь, и без печали
Делай па и улыбайся: это сон, тебя здесь нет.

Сказки Шахерезады

По гулкой лестнице воспоминаний
Ходят и ходят сновидения моей бедности.
Сказки Шахерезады!
Эта пряная книга за фанерной дверью
Изнемогала от своего богатства.
Какие улыбки дарила мне Шахерезада, –
Яркие и лёгкие, как шелка Бухары!
Ласковым голосом Шахерезады пела ночь.
Её восточные глаза,
Её душа небесной чеканки –
Пробуждали рассветы,
И новые зёрна печали
Прорастали в моём сердце.
Любит – не любит – семь лепестков недели…
Любит – не любит – двенадцать лепестков года…

На обратной стороне времени – дни, годы,
А я по-прежнему, с восхищением
Поглядывал на дверь со сломанной ручкой.
Там поднимались чаши радости,
А на них падала печальная тень птицы Рухх.
Гарун аль-Рашид пятого и двадцатого
Приносил домой несметные сокровища,
Не растеряв по дороге ни одного дирхема.
Слышался кашель шейха моря,
Шейха, так щедро затопившего соседей снизу…

Почему только сейчас джинн сожаления
Вылез из тесного кувшина моего одиночества?
Почему я уверен, что всё сложилось бы иначе,
Если бы в робкой душе моей юности
Вовремя поселился
Отважный Синдбад-мореход?

Забытый

А вас всё нет. Темнеют крыши,
Луну – и ту погрызли мыши,
И крошки звёзд шуршат всё тише…
Лишь темнота и маета.
Я вечно жду вас у порога.
Как не погладить хоть немного
Такого нежного, незлого,
Такого мягкого кота?

Как не вернуться в царство лени?
Когда вокруг ложились тени,
Меня вы брали на колени,
Шептали добрые слова.
Я – кот любовного касанья,
Я – кот счастливого урчанья,
И ловля снов – моё призванье,
Тех снов, где больше волшебства.

Но вы погладили другого, –
Ловца мышей, убийцу злого,
Кота хитрющего, худого,
Поймите, это – западня.
Он вас обидит. Встанет шёрстка,
Сверкнут глаза нежданно-жёстко,
За всё – кровавая полоска, –
Тогда вы вспомните меня.

Тот кот – коварный сын помоек.
Он душит крыс и землероек,
Кротов и глупых пёстрых соек,
А усмехнётся он – беда!
Он просто кот, и нот хрустальных,
Снов безмятежных, беспечальных,
Надежд и блёсток карнавальных
Не принесёт вам никогда.

Двое

В мою бесследность, мимолётность
Река небесная впадала.
Лоза вплеталась в сновиденья.
Рвались в испуганное сердце
Четыре времени любви.
И я шептал: «Не понимаю!»
И я твердил: «Не понимаю!»
И я кричал: «Не понимаю! –
Не понимаю ничего…»

Из ожиданья создал розу:
Как мог, приманивал удачу.
Поил цветок живой водою,
Но умирал от жажды жизни.
Как трепетал – храня, лелея
Свечение цветка во тьме…

За розой девушка явилась.
Непостоянная, как счастье,
Подобная певучей флейте,
Смотрела долго, изумлённо.
Глаза, что снились мне, раскрыла,
Не понимая ничего…

Как хорошо! Теперь нас двое.
Нам всё равно, конечно, страшно.
Прижавшись спинами друг к другу,
Глядим на мир такой огромный,
Мир пробуждающийся, странный,
Не понимаем ничего…

Эрос

В путанице сновидений, в ласковом плеске прибоя
Солнце в сетях рыбацких рыбкой плывёт золотою.
Утром на цыпочки встанешь, тянешься к спелой черешне,
Тянешься к поцелую, – вот он, твой первый, вешний.
Эрос, тебя мы не звали, мы не мечтали стать старше.
Белый платок на верёвке нам на прощанье машет.
Даль в перламутровых бликах. Моря и чаек всевластье.
На циферблате крылатом ветреный полдень. Счастье.
Парус, как пёрышко в море. К нам не вернётся детство.
Как о тебе не думать, есть ли такое средство?
Что я посмею поведать той, кто стала богиней?
Небо, храни эту лодку. Парус растаял в сини.
Линии совершенства. Бёдер прохладных лекала.
Буря, минуй нашу гавань. Туча. Предвестие шквала.
Бог беспощадный, прекрасный, Эрос, тебя мы не звали,
Что же ты мчишься над морем с песней, полной печали?
Ах, золотые стрелы! Сколько смятенья и боли!
Волны, их сердцебиенье. Нежность. Желанье. Безволье.
Счастье, разбитое к счастью. Форточек слабые нервы.
Путаница в поцелуях: сотый становится первым.
Эрос, ты победил нас. Будет ли добрым семя?
Волны следы смывают, волны смывают время…

Подснежник

Где весна намечала прогалы,
Вновь ложился, казалось, навек, –
Нескончаемый, запоздалый,
Сновидений моих тихий снег.

Но когда затерялись тропинки,
И бродить больше не было сил,
Вешний ангел дохнул на снежинку,
Растопил и душой наделил.

Как непросто быть маленьким богом,
Как непросто быть первым цветком,
Раздвигать плотный снег, быть прологом,
Говорить на наречье людском.

Та весна обещала, томила,
Той весной так хотелось тепла, –
Посмотрела в глаза, поманила,
И цветком по губам провела…

Домовой

Улетаешь опять… Стало скучно со мной?
Погоди, не спеши, я ведь твой домовой.
Я сегодня на ёлку повешу
Старый лапоть, потерянный лешим.

Я весь год хлопотал, собирая добро:
Семена трын-травы и петушье перо.
Двух солдатиков, порванный мячик
То туда, то сюда перепрячу.

Ну, зачем улетать из такой тишины?!
В новогоднюю ночь снятся лучшие сны.
Этот год промелькнул не напрасно.
На душе дедморозно и ясно.

До утра будешь где-то летать на метле,
Из хлопушек стрелять, танцевать на столе.
Ты сегодня, хозяйка, устанешь.
Не забудешь меня? Приласкаешь?

О тебе буду думать и слушать сверчка,
Буду ждать. Ты вернёшься, нальёшь молочка
Мне в щербатую древнюю чашку.
Хохотунья…певунья…
Бедняжка…

Русалочка

Качается высь, рассыпается высь.
Спасибо мечтам, пусть они не сбылись.
В прекрасных глазах незнакомки
Воздушного замка обломки.

Среди ламинарий качается спрут,
А между столов сослуживцы снуют,
В размеренном шуме и гаме
Ворочают плавниками.

Но как далеко этот офисный гам!
Русалочка плачет, отдавшись волнам.
– Попутного ветра, мой милый,
Плыви, я тебя отпустила!..

Корабль уплывает из девичьих грёз.
Вся горечь морей – горечь пролитых слёз.
Спешат, приближаясь к итогу,
Часы, заведённые Богом.

Теряя надежду, находишь скорей
Участие неба и милость морей,
И ночь, что живёт в человеке,
Смыкает прозрачные веки.

Волна набегает, стирает «люблю».
Твой принц уплывает, махни кораблю.
Тебя утешают ундина,
И семь лебедей Лоэнгрина.

Любить – это быть! Ты останешься здесь
Среди пузырьков, где придонная взвесь,
Пусть кажется веком минута
В холодных объятиях спрута.

«Любить – это быть», – повторяет луна,
Но гибнет влюблённая в берег волна,
Прибоя лилейная пена
Стекает с камней постепенно.

Голубка

О, голубка моя…
Себастьян Ирадьер

Голубка взлетела, душа опустела.
Открытая клетка – хорошее дело.
Бескрайнее небо – начало пути.
Тебя отпустил я, и ты отпусти.

Забытый, как зонтик, пустой, как скворечник,
Забытый, как снег, и как паводок вешний,
Я слышу, как дышит цветущий миндаль:
Вдох-выдох – весна, и вдох-выдох – печаль.

А ветер рассветный так ласково веет,
Любовное шепчет фиалковой фее.
В глаза загляни – в них движенье планет,
И свет сновидений, обманчивый свет.

Слезам подчиняюсь, улыбке, капризу,
Иду, как лунатик идёт по карнизу,
В лагуне воздушной качаю звезду,
Забылся, очнулся, и дальше иду.

Когда же тебя вспоминать перестану?
Любовь так похожа на старую рану.
Моря испарятся, измелется соль,
Изменится всё, но останется боль…

Дама с собачкой

Стояли, прощались до позднего часа…
Мерцал равнодушно фонарик баркаса,
Смотрел полусонно: ему надоело –
Опять кто-то плачет. Обычное дело.
А сколько их было – курортных романов,
Надежд, обещаний, беспечных обманов!
Мужчина, целующий женщине руки,
Смычок, что поднялся над скрипкой разлуки, –
Так было, так будет, – луны безмятежность,
Прибой и его исполинская нежность…
Но двое боялись и ждали развязки,
Воруя у счастья последние ласки.
И были безумье, тоска и отрада,
Познание неба, предчувствие ада.
Пустые мечты и печальная кода
В темнеющем небе, в гудке парохода…
Но люди, решаясь, тянули невольно –
Рвануть по живому и страшно, и больно…
Шпиц слушал хозяйкины вздохи и охи
И думал: «Пустое! Вот если бы… блохи!»
Пушистый, весёлый, носился у моря,
То чаек пугая, то с крабами споря, –
Пёс, чистый душою, пёс, белый, как пена,
Не знавший сомнений и слова «измена».
С хозяйкою милой он будет навеки:
«Зачем расставаться? Эх, вы, человеки…»
А люди прощались, округа дремала.
Собачка смотрела и не понимала…

Часовщик

Это тема для валторны, двух фаготов, клавесина,
Двух свистулек, двух снежинок, колокольчиков зимы.
Открывается шкатулка, где Щелкунчик с балериной, –
Музыкальная шкатулка, где с тобой кружились мы.

Флейте – петь, снегам – искриться, нам – разгадывать загадку:
Неужели мы вернулись, неужели влюблены?
А над нами две снежинки, и несут нас две лошадки
В наше кукольное царство и игрушечные сны.

Мы – две сущности, две ноты царской радостной охоты.
Нас с тобой не испугает волчий вой из детских книг.
Позади большая вьюга, и ликуют два фагота.
Бунтовавший тёмный ангел нынче – тихий часовщик.

Чёрный пластырь вместо глаза на лице его совином.
Словно крылья старой птицы, свисли полы сюртука.
Заржавели зодиаки, и растянуты пружины,
А в сердцах так мало счастья, тут работы на века.

Фея-флейта гасит свечи. Бьют часы, но как-то странно.
Надо смазать шестерёнки износившихся миров.
Спит усталый старый мастер, сполз парик его стеклянный.
Осторожная кукушка не выходит из часов.

Часовщик сердец бесплотных, часовщик миров полночных
Спит, а облако, как птица, звёзды бледные клюёт.
Пусть кружиться нам недолго, наше счастье пусть непрочно,
Но счастливая валторна начинает свой полёт.

Фламенко

Как двоение огня
На дощатом полукруге,
Как двоение беды –
Две вчерашние подруги.
Ай, стучите каблуки!
С молнией влюблённой схожи,
Чёрный гром вбивайте в пол,
Маету любовной дрожи!

Пусть, когда на море штиль,
А душа штормит и плачет,
Чёрный голос нам поёт
О несбыточной удаче.
Где она, твоя любовь,
Где маяк, объятый мраком? –
Лишь пиратские костры
Под лукавым зодиаком.

Ай, красавец, выбирай,
Хватит странствовать по свету, –
Две соперницы-беды.
Выбирай не ту, – так эту.
Их глаза скрывают гнев,
Красота несёт проклятье,
И над грешною землёй,
Словно пламя, вьётся платье!

Путь

Так и душа моя идёт путём зерна…
Владислав Ходасевич
Зерна удивительный путь,
Путь бабочки, путь стрелы…
Август, густея, течёт
Душистой полоской смолы.
Наша любовь – янтарь,
Пойманный солнечный свет.
Биение неба унять
Вы можете? Мы – нет.

Зерна удивительный путь,
Да не оскудеет рука.
Бабочка бьётся в груди,
Песнь Песней поют облака.
Осколками тишины
Изранена чья-то душа.
Беспечный трамвайчик ночной
Гудит, что жизнь хороша.

В тесных снах горожан
Город измучен, помят.
Под циферблатом луны
Пасынки неба спят.
Мы же с тобою родня,
Бледный мой городок.
Крови моей хлебни,
Да будет щедрым глоток.

Трамвайчик «Желанье» спешит
И будит влюблённых в ночи.
Меж небом и сердцем искра.
Библейской звезды лучи.
Лишь нежностью неземной
Земное преодолеть.
Счастливо, приятель ночной!
Качай проводов медь.

Бёдер томительный блюз,
Цветок, потянувшийся вслед…
Когда трамвайчик стучит,
Нельзя говорить «нет».
И ангел отводит глаза,
И зверь отводит глаза.
Наша любовь – янтарь
И новой волны бирюза.

Дом

Дом – живая душа. Память лестниц, перил…
Он заждался тебя, занемог, захандрил.
В тёмных окнах его – погрустневших глазах –
Отблеск старой любви, одиночества страх.
Дом так верил тебе, вдаль смотрел столько дней,
И мечтал, словно пёс, о хозяйке своей.
Буду с ним говорить – заговаривать боль.
Так и сходят с ума, отыграв свою роль.
Ни единой звезды за квадратом окна,
А звериная нежность проста и темна.
Дом тихонько скулит, и бывает, поверь,
Что сама по себе открывается дверь,
Но стучат каблучки и не то, и не так –
Той мелодии нет, а она не пустяк…
Спит кирпичная плоть, и зеркал западня,
Где печаль с каждым днём размывает меня.
Как строги зеркала, как бесшумна волна!
О тебе – скрип дверей, о тебе – тишина.

Распродажа

Женщина у метро
Продаёт свой аленький цветочек.
Прекрасное чудовище,
Навсегда поселившееся в её юности,
Умрёт без этого удивительного цветка,
Цветка с ароматом забытой верности…
Чего только нет в рядах у торговцев:
Здесь и белый плащ с кровавым подбоем,
И черепаха по имени Справедливость.
На неё мне не хватит денег.
Бард, я не куплю твой диск:
Зачем из весёлых девушек
Ты делаешь грустные песни?
А ты, ловец чужих снов, ответь,
Почему твой улов столь печален?
Я не возьму зеркало:
Оно смотрит на меня слишком внимательно.
Вот слово «люблю», подслушанное у листопада,
И потаённая нежность,
Так похожая на неотправленное письмо,
И воздушный поцелуй,
Посланный с башни воздушного замка.
Неужели продаётся всё?
Даже крылья заблудившегося ангела?
Не предлагайте мне часы, –
Их стрелки похожи на ножницы,
Но они не умеют резать время.
Когда-то здесь, у метро,
Я купил свою первую гвоздику –
Мой аленький цветочек.

Одиссей

I

Ночь прилетает на крыльях бесшумных, совиных,
Ночь, за которой, похоже, не будет рассвета,
И Одиссей засыпает в объятиях нимфы.
Выпита терпкая влага, попадали кубки.

Чёрными водами Стикса клянётся Калипсо,
Вечную молодость нимфа сулит Одиссею.
Ночь пахнет бездной и вечной виной, и забвеньем.
Небо пугает своей высотой непосильной…

Ночь на Итаке. Над пряжей поёт Пенелопа.
Боль, растворённая в песне, стала слезою.
Чайка кружит над простором любви и печали.
Утренним светом звезды согревается сердце.

Ах, Одиссей! Ты бросаешь вёсла в тумане
В сумерках жизни и в сумерках горестной смерти.
Годы и волны многое перемололи.
С чем ты вернёшься? В ладонях – ракушка пустая…

II

Вот и подъезд у дорожного круговорота.
– Здрасте! – басит Одиссею Харибда Петровна.
Сцилла Ивановна, губки поджав, замолкает,
Много чего порасскажет она Пенелопе,

Вспомнит волшебницу Кирку, детей Одиссея –
Щедрое семя далёких и долгих скитаний,
И пробежит скорпион – порожденье улыбки.
Время – по кругу. В ладонях – ракушка пустая…

Обетованная

Ловлю твоё имя в обрывках речей Ханаана.
Подставишь ладони – то снег, то небесная манна.
Все слёзы, что вытер хамсин изнуряющим летом,
Как росы, опять проступают и тают с рассветом.
Потрескались губы… Земля, распалённая зноем…
Но я – где струя родника, где-то рядом с тобою.
Я там, где тебе доверяет, поёт – не боится
Так близко на ветке сидящая добрая птица…
Ты – словно река, поменявшая русло в пустыне.
Засох тамариск, и песками засыпан отныне.
Падение звёзд караулю, а что остаётся? –
Хрипеть твоё имя иссохшею глоткой колодца?
Закат и костёр догорели, а боль – постоянна.
Любовь – это тоже земля, земля Ханаана…
Струятся песчинки, где гладь бирюзовая пела.
Скудела душа, а потом и земля оскудела.
Ловлю твоё слово. Пески, помолчите. Я внемлю.
Я корни пускаю в бесплодную горькую землю.
Оливою должен я стать и доверчивой птицей.
И это случится, когда-нибудь это случится…

Не сумевший сказать люблю

Сейчас, когда за лепестками вслед
Полетели снежинки,
Я знаю, о чём ты думаешь…
На запах Луны летят светлячки.
Люди-птицы танцуют фламенко.
Созвездие Рыбы воспевает молчание ленивой воды,
И уносит комету-блесну.
А ты… плывёшь против течения времени!
Ты победоносно шагаешь
По весенним фронтам сопротивления любви,
И невредимая возвращаешься
Из отпылавшей осени
К мгновению моего имени.
Ты приносишь цветок,
На который нужно смотреть вдвоём.
Тебе нужно услышать гимн, исторгнутый из камня,
Прочитать прозрачные мысли ветра,
Отбившегося от своей стаи.
Твоей душе необходимо быть мидией,
Вынашивающей жемчужину.
Твои дни – то гулкие как барабаны,
То тихие, как котёнок, засыпающий под ласковой рукой.
Как удержать тебя?
Паутинка удерживает
Хрустальную каплю здравого смысла –
Всё обретает смысл,
Когда есть ты.
Растерянные деревья своими извилистыми когтями
Впиваются в шкуру земли,
Чтобы не улететь вслед за тобой.
Волны твоих морей рисуют знак бесконечности,
А ты не считаешь километры удачи,
И не знаешь рассветов, умирающих без поцелуя…
Но сейчас ты встрепенёшься, и опять
Страницами своих несочинённых стихов
И аккордами несбывшихся песен
Будешь растапливать семейный очаг.

* * *

Когда я беспомощно дрейфовал по юности
От девушки к девушке,
Какое счастливое течение
Вынесло меня к тебе?
Как случилось, что в твоих руках
Оказались ключи
От лучших моих сновидений?
С тех самых пор я не знаю,
Когда мы ближе:
На расстоянии дня
Или на расстоянии ночи,
Я и ты –
Настойчивая, как стук щедрого сердца,
Упорная, как ток первородной крови?
И самое главное:
Смеёшься ты или плачешь,
Когда я говорю,
Что люблю тебя?

* * *

Дорогая,
Если меня, как футболку, вывернут наизнанку,
Только ты, глянув на шов,
Заметишь это
И сделаешь всё, как было.

* * *

Был бы голос – песню спел
С тихой строчкою небесной.
Жаль, что небу в песне тесно.
Как сказать мне о любви?

Может быть, она – костёр?
Нам глядеть в него веками,
Но меняет форму пламя.
Как сказать мне о любви?

* * *

Если бы ты была птицей,
Я бы нашёл тебе клетку.
Если бы ты была клеткой,
Я бы влетел в неё сам…

* * *

Старею я понемножку,
Тебя же помиловал Бог.
Время, ласковой кошкой,
Трётся о дамский сапог…

* * *

Откуда ты ушла, уйдёт и Бог в печали,
Когда уходит Бог, то остаётся Босх…

Исход

Растрескались камни в струящемся зное.
Тень беркута гонит мечту о покое.
Покатится камень, под камнем – гадюка,
Шипенье, и снова – ни слова, ни звука…
В песок раскалённый ложатся верблюды.
Веди, Моисей, обещай своё чудо.
Ты вывел из рабства, ты выказал силу.
Но…сила пустыни меня победила.
Уже не боюсь я ни хлада, ни глада, –
Боюсь твоего беспощадного взгляда.
Я следом иду, и тебе я послушен,
Молю об одном: не заглядывай в душу…
Идём за тобою, идём неустанно
К земле наших снов, земле Ханаана.
Могучего старца могучая воля
Ведёт нас пустыней, изъеденной солью,
Долиной камней и ночных скорпионов.
Но было ли плохо в плену фараона?
И кажется сладкой неволя былая,
И кажется вкусной похлёбка гнилая…
Пойми, Моисей, мне не жаль нажитого,
Не слушал я рёва тельца золотого.
Устал я! Устал! Я останусь в пустыне
С последней надеждой – молитвой о сыне,
О дочери милой, о внуках, о многом...
Мы – люди исхода, мы призваны Богом…
Лишь только бы дети дошли, увидали
Молочные реки, медовые дали…

Уезжаем...

Я ищу глазами тех, кого не встретить,
Я не знаю: за кого теперь в ответе.
В белый домик с белым аистом на крыше
Не вернёмся, скрип калитки не услышим.

Что захочешь сохранить – присвоит пламя,
Что полюбишь – не избегнет увяданья.
Листья кружатся, как мы кружились прежде,
Постигая географию надежды.

Но зачем нам уезжать, куда не звали,
За мгновенье до немыслимой печали?
Уезжаем от себя – вот незадача.
Дует в спину свежий ветер неудачи.

Чистый ключ, не иссякай на дне колодца!
Гордый город не полюбит, посмеётся,
Поиграет с нами город и обманет.
А душа? Моя душа? Что с нею станет?

Где мы? Кто мы? Объясните Бога ради!
Заплутали, затерялись в листопаде,
А «любовь, что движет солнце и светила»,
Так устала, что на нас и не хватило…

Красивая пара

Какая красивая пара! И в старости счастье возможно:
Придерживать счастье под локоть, и крепко, и осторожно.
Вот падают хлебные крохи, голубка кидается в ноги.
Давайте делиться бессмертьем. И люди щедры, словно боги.
Пусть некуда им торопиться и надо беречь силы,
Есть время вымолвить: «Радость!», услышать в ответ: «Милый!»
И можно болтать бесконечно о внучке в немыслимой Польше.
Если любовь старше, нежности в ней больше…
Не ветер – само милосердье качает усталые клёны.
Слетают последние листья. Смиренье в душе просветлённой.
Не надо учиться прощанью, давайте учиться прощенью,
Преодолевая земное двойной неразрывною тенью…
Затерянные в листопаде, шаги и слова – тише.
Уходят счастливые люди, всё дальше они, выше.
Летят над крестом золочёным храма Бориса и Глеба.
Какая красивая пара! И нам бы вот так – в небо.

Старик

Старик,
Я уже не могу представить твоё лицо.
Ночь уходит, расплываясь от слёз…

Ты говорил мне о смысле угасания людей и галактик,
О родстве и первородстве,
О том, как шумы и перебои сердца становятся прибоем.
Мимо тебя проносились планеты, кометы,
А ты улыбался и, позвякивая ложечкой,
Помешивал кристаллы звёзд и ломтик луны.
Пусть твои внуки смеются над пространством,
И не верят, что Время временно…
И сейчас ты не хочешь вспоминать,
Как бродил по закоулкам страданий.
Ты не заглянешь в старое зеркало,
И не встретишь взгляд одинокого мальчика.
Теперь некогда спорить с вечностью.
Никто не раскроет пыльные альбомы твоей юности.
Никто не услышит медленное шарканье твоего одиночества.
Уже никому ты не объяснишь, что небесный хлеб
Важней и трудней земного,
Что дорога к Храму заняла всю жизнь.
В кострах твоих снов уже не сгорает усталость.
Блажен – чьё сердце остановится
На слове любви.
Блажен, чьё молчание – любовь…

На третий день в мою форточку впорхнула бабочка,
На девятый – стриж.
Я выпускал их, распахивая окно…

Попытка оглянуться

Колеблется пламя, дрожит, угасая,
Свеча затухает… Займётся ль другая?
И что же запомнилось, что же осталось?
Был шарик воздушный, надежда и жалость,
Мишень паутины и тонкие струны
Над пентаграммами пыльных петуний,
Июнь первых ягод и дачного чая,
Июнь, что сломался, как ветка сухая…
Шатается память, ведь ей не по силам
Обратный отсчёт, возвращенье к могилам,
Тот запах лекарств и молчанье кукушек,
Кардиограмма еловых верхушек.
Слоняется память в толкучке больницы,
Она не забыла угрюмые лица.
Не тешься надеждой, не жалуйся другу:
Несчастье – кругами, несчастье – по кругу…
Так дайте мне время! Забуду о яме.
Трава эту глину скрепляет корнями,
Скрепляет – не может. Стою в чистом поле
С душою озябшей, а глина глаголет…
Но были не только несчастья, больница.
Я видел другие, счастливые лица,
Улыбку мальчишки на площади скучной,
Взлетающий в небо шарик воздушный.
Был в храме гудящем огонь нисходящий,
Огонь нисходящий над жизнью пропащей.
Дыхание Бога, дыханье любимой,
Движение жизни неизъяснимой…

Храм

Росток из пепла, из беспамятства,
Росток, поднявшийся из тени цветов зла – Храм.
Я знаю,
Страшны и безнадёжны тёмные песни земли.
Но молитва становится камнем,
И, отражаясь в ясных душах,
Храм поднимается к облакам.
Храм! Ты даёшь надежде язык и чистый голос,
Достойный неба,
Неба, которое держится на поднятых перстах святого старца.
Все аллеи героев, все тропинки мучеников
Ведут к тебе.
Кладка стен твоих впитала солнце,
И стала надёжной и тёплой, как ладони рабочего.
Когда у планеты озноб,
Ты слушаешь пульс измученной жизни.
Твои стены дают приют израненному ветру,
Утешают людей, чьи души питают бурю.
Кто знает! Может быть, новый праведник,
Спасшийся от словесного потопа,
Простит нас,
А новый святой,
Чей лик ещё не отобразила ни одна икона,
Нам улыбнётся?
Мы видим пророка, под взглядом которого
Мелькают, сливаются в круг стрелки часов.
Мы заглядываем в очи небесных пахарей,
И видим даль бесконечную, как любовь.
Ты открываешь дверь всем,
Чьё сердце стучится к тебе.

На вокзале, на вокзале...

На вокзале, на вокзале
Набирали кипяток.
Там толкались и кричали,
И опять ревел гудок.

Грохотала, скрежетала
Новой битвы шестерня,
Но беззвучное звучало:
«Только помни, жди меня».

А над всеми – небо! Небо!
Исцеленье, высота.
В тихом слове – кротость хлеба
От пяти хлебов Христа.

Перетерпим это лето.
Перетерпим этот век.
Перетерпим, ждал бы где-то
Верный, милый человек.

И в бинтах, в обрывках бреда,
В снах, холодных, как зола,
Мы спешим, как пёс по следу,
За остатками тепла.

Кто забыт – вернётся тенью
В дом холодный без огня…
Но и в небо есть ступени:
«Только помни, жди меня».

Дорога навеки

Нас делали старше военные марши.
Стучат барабаны о юности нашей.
Зачем и куда? Ответ у порога:
Призванье мужчины – война и дорога.
Пусть флейты бравурно готовятся к бою.
Лишь вашу улыбку я взял бы с собою.
Вы смотрите грустно, вы смотрите строго,
Такою и будет эта дорога.
Дорога на годы, дорога навеки,
Лишь тёмное небо, бессонные реки,
Лишь стук эшелона, и в нём все ответы:
Не с вами закаты, не с вами рассветы…
И всё же спасибо ветрам и дороге:
Не так уж и мало в конечном итоге,
Где тайная нежность и тайное имя,
Где люди, как листья, ветрами гонимы.
Крупинки, снежинки военной метели, –
Запомнить друг друга почти не успели,
Но, если бы вы меня полюбили,
Меня б ни за что на войне не убили…

Солдатики

Всё в будущем,
за морем одуванчиков.
Мне кажется, что я – один из мальчиков.
Александр Кушнер

Нам снились воины, бои в развалинах.
Кричали воины: «Вперёд! За Сталина!»
И прорастали мы из камня битого,
Из фотографии отца убитого.
Ах, сны огромные, послевоенные!
По нашим улицам шагали пленные.
Наш бедноватый рай трещал атаками.
Мы всё татакали, а мамы плакали.
В солдатиков играли мы, в солдатиков!
Катали пулечки из липких фантиков.
Война опять звала в свои пожарища,
Где у солдатика – лицо товарища…
И сами мы судьбу свою накликали.
Стальные скрипки вволю попиликали.
Не оловянные сражались лейтенантики.
В чужой земле гниёт зерно романтики…
Так далеко от мам своих зарытые,
Изломанные мальчики, забытые –
Не вспомнить имени, не вспомнить отчества.
Служить Отечеству – путь одиночества…
В руинах времени не спят мечтатели.
Царица-боль взошла, и снится матери, –
Звездою мальчик стал. Любви! – не мщения.
Дух захватило от высот,
Высот прощения…

Мать

Свирепея, бьются ветры, на развалинах гудя,
Раскачали грузный город в ледяной петле дождя.
Мать идёт, держась за сердце, средь пылающих машин.
Страшен хруст побитых стёкол из разгромленных витрин.
Прежний ветер, гнавший ливни над воюющей толпой,
Сатанеет, негодует, ледяной сечёт крупой.
Там Петро швыряет камни, он всегда средь бунтарей.
Там в прожжённом камуфляже со щитом стоит Андрей.
От бутылки-зажигалки кто-то вспыхнул. Плачет мать.
Чёрный дым смешался с белым, брат – на брата, рать – на рать.
Всё раздельно, всё едино: город-сад и город-ад.
Перемалывает судьбы ярость новых баррикад.
Снова всё идёт по кругу. Не задался новый век.
Сапоги, кроссовки, берцы с новой кровью месят снег.
Скоро сердце станет пеплом. Пышет пламя мятежа.
Сколько там по Фаренгейту, чтобы вспыхнула душа?
Между поднятых дубинок, пролетающих камней,
Ходит мать, и в едкой гари ищет, ищет сыновей…

Гости

Между войн заплутал, между звёзд и столетий,
Где ты, лучший мой друг? За тебя я в ответе.
Стал весенней листвой, стал движением соков?
Словно древо, растёт сила новых пророков.
Позабыли друзья, их удел – вдохновенье,
Сокрушенье миров, и опять сотворенье.
Не заходят друзья, разлетелись родные, –
Много дел в небесах, забывают земные.
Я заждался гостей, я люблю наши встречи.
Пусть заходят в мой дом мудрецы и предтечи,
Пусть поэт воздаёт добрым винам и пище.
Без гостей на могилу похоже жилище.
У черты немоты я вас встречу, как прежде
С полновесною чашей любви и надежды…

* * *

Я стоял у распахнутых настежь дверей
В бесконечности залов, в плену галерей.
Со своею судьбою один на один,
Средь божественных статуй, бессмертных картин
Я дрожал, как дикарь в окруженье огня –
Это выше меня, это больше меня!
Непосильно душе средь заломленных рук,
Окровавленных стрел, Себастьяновых мук.
Я растерзан: в картинах – мои облака,
Вот на этой – мой взгляд, а на этой – рука.
Не помочь, не собрать. Помолчу о своём,
Там, где с Марсия кожу содрали живьём…
Вот и вечность прошла. Я её не постиг.
Сердце скупо, а значит, я вечный должник.
Ах, душа-первоцвет, я припомнить могу
Только палец, что поднят у сомкнутых губ.
Только кисти и флейту, цветок в хрустале –
Вот и всё, что оставлю я здесь на земле.
Мой рисунок Вселенной один к одному
Растворяется в снах, уплывает во тьму…

Наследство Дон Кихота

Жизнь – маскарад! Не я рождён для славы,
Для подвигов. Воюй, кому охота.
И всё же, неужели для забавы
Висят в прихожей латы Дон Кихота?

Ну почему я мучаюсь виною?
Все эти латы мне великоваты.
Смеются великаны надо мною,
Презрительны басовые раскаты.

Напрасный труд – искать с героем сходство.
Тяжёлое копьё не по размеру.
К нему бы по наследству – благородство,
Высокое достоинство и веру!

А мельница скрежещет и скрежещет,
Волшебники смеются и смеются.
Доспехи Дон Кихота тускло блещут.
Такие под размер не продаются.

Доспехам лишь старинным доверяю.
Когда со всех сторон дурные вести,
С надеждою и страхом примеряю
Наивные, смешные латы чести.

Самба Остапа Бендера

Сверкай, Южный Крест, на груди у неба,
Мани бриллиантами звёздного флага.
Кипи, карнавал, как масло в жаровне,
А вдруг улыбнётся и грустный бродяга?
Танцует площадь! Глазеет Рио
На королеву Копакабаны
С душою шумной, как смех мараки,
Как зов пандейро и барабана.
Аорта оркестра пульсирует страстью,
И гроздья красавиц – креолок, мулаток, –
Впитавшие солнце, впитавшие радость,
В давильне ритма трепещут сладко.
Терпи, океан, клеймо фейерверка.
Танцорка-ночь не знает страха...
А в мутных глазах, с глубины безнадёжной,
Мечта всплывает, как черепаха.
Корабль, что искал наслаждения гавань,
Не ждёт никого, не стоит у причала.
Обуглилось сердце в безумии самбы.
Скользнул под воду кайман печали.
Беспечные танцы горчат океаном.
Желаньем набухли соски-маслины.
И ждёт Южный Крест поцелуя и… сердца.
Ты многого хочешь от блудного сына!
Безвольный, как парус, истерзанный бурей,
Чужой в бурлящей ночной стихии,
Бендер бессонно танцует самбу,
А губы шепчут: «Россия!!!..»

Прощание с осенью

Полна сожаленья, прощается осень:
Кто гнался за счастьем – устал от погони.
Красивая осень – в глазах её просинь.
Перо синей птицы ложится в ладони.

Устал от погони? Вглядись в эти листья,
Забудь обо всём, как и ветер-повеса,
Потрогай карминные тяжкие кисти,
Бродя меж сокровищ волшебного леса.

И пусть поцелуй будет пахнуть рябиной,
Пусть будет костёр. Вся душевная смута
Сгорит среди веток, и будут рубины
Тускнеть, продлевая роскошь уюта.

Прощается осень то гомоном галок,
То лаской последней неяркого света,
То рябью улыбок продрогших русалок,
Чьи серые губы припомнили лето.

Прощается – листья легли ворохами,
Вздыхает – понятно её промедленье.
Давай попрощаемся с нею стихами,
Где каждое слово – в любви объясненье.

* * *

Я задолжала так много счастья…
Я не привела своих детей к ручью,
Который только учится говорить,
Не показала бабочку, похожую на порхающий цветок.
Где моя сказка, в которой бы смог отогреться
Даже самый большой ребёнок?
Я смотрю на хрусталь неразбитого неба,
Протираю стекло, влюблённое в мяч…
Каждый выстрел новой войны попадает в моё сердце.
Далёкий рык искривляет пространство,
Но моя девочка так доверчиво смотрит на падающие звёзды.
Это мой птенец замер в колыбели гнезда.
Это мой ребёнок заблудился в тумане отчаяния.
Рядом – бездна…
Вы все – мои дети.
Боюсь, что Вселенная,
Которую называют моим сердцем, устанет.
И я дрожу на сквозняке страха,
И считаю слонов:
Один слон трубит что-то джазовое,
Другой крутится в брейк-дансе,
Третий зовёт психоаналитика.
– Эй, – кричу я им, – поосторожнее, там, наверху! –
Я – черепаха, на которой держится мир…


Котята

С усмешкою взрослой он гладил их нежно:
«На то и котята, уж ты мне поверь».
Но кошка на кухне орала мятежно,
Металась и билась, царапая дверь…

«Отдай мне котят!» – я за сумку цеплялся.
«Зачем же топить их?» – не мог я понять.
А друг снисходительно мне улыбался:
Ему было восемь, а мне – только пять…

И плюхали камни, и брызги летели.
«Ну, что ж ты? Кидай в них!» – приятель кричал.
Котята пищали, тонуть не хотели.
Бедняг уносило за темный причал.

Но камни летели, их писк прерывая, –
Такая у нежности прошлой цена.
Я в ужасе плакал, глаза закрывая:
«Не надо! Не бей их!» И вдруг – тишина…

С тех пор стал бояться я ласки прощальной,
Касания дружеской тёплой руки,
Премудрой усмешки, улыбки печальной,
А главное – тихого плеска реки.

Как мы папу ждали...

Как мы папу ждали, и пришёл он с книгой,
С яблоками, с картой, с парусами брига.
Как Тарзан кричал он, поднимал гантели.
Нынче воскресенье – лучший день недели.
Папа чутко слушал лёгкие вулкана.
Кит назначил папе встречу у фонтана.
Наполнял квартиру, счастье обещая,
То ли запах яблок, то ли запах рая.
И порхал над нами ангел из бумаги,
Рыцарю хватало силы и отваги
Вызваться на битву с огненным драконом…
Счастье выдаётся строго по талонам.
Был сегодня папа, папа, лучший в мире,
А сейчас так тихо в маленькой квартире.
Там стояли туфли, тут висела шляпа.
Папа приходящий, уходящий папа…

Маленький принц

– Знаешь, отчего хороша пустыня? – сказал он.
– Где-то в ней скрываются родники…
Антуан де Сент-Экзюпери.
I

Ты бы сказал, увидав это диво:
«Роза померкла, но это красиво…»
Ты заигрался, и вышел куда-то.
Стал я садовником розы заката.
Душу под вечер пробрал холодок.
Снова летит сквозь меня лепесток.

Ты не вернёшься. Но я ожидаю
К Новому году, а может быть, к маю.
Я приручён, за меня ты в ответе.
Где, по какой ты гуляешь планете?
Не отпускает меня за тобой
Малая родина – шарик земной.

II

Дождь, не привыкший сдерживать слёзы,
Всё же ушёл от рассерженной розы,
И за окошком, на детской площадке
Солнце и сердце затеяли прятки.
Дети и ветер забытых миров
Сходят сегодня с картин мастеров.

Юные боги, а кажется – дети.
Смертный всегда за бессмертье в ответе.
Снова любви не хватает рассвету.
Мне привести бы в порядок планету.
Не успеваю. Придётся успеть:
Ветры пустыни свиваются в плеть.

III

Ветер, слетевший с картин Боттичелли
Тихо качает пустые качели…
Нежность и боль не измерить шагами.
Космос пустыни пролёг между нами,
Но, раскалённым пескам вопреки,
Сердце пустыни таит родники.

Я благодарен земной суматохе.
Дети смеются, мелькают эпохи.
Старый фонарщик не успевает, –
Гасит надежды, опять зажигает…
Розы, родник, робкий трепет огня –
Что-то останется после меня.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 15
© 07.07.2018 Евгений Иваницкий
Свидетельство о публикации: izba-2018-2311995

Метки: Лирика, избранное, стихи,
Рубрика произведения: Поэзия -> Лирика философская












1