XXI. Каландар


Волна памяти так сильно захватила Сифа, что он даже не сразу заметил когда на месте промокшего старого города выросли громадные башни, на которые тяжёлым занавесом навалилось бездонное небо с намертво пришитым к нему с изнаночной стороны оранжевым солнцем.
Юноша не видел самого светила, но его липкие лучи цеплялись за белые стены высотных башен, обступивших наблюдавшего за ними из-за оконного стекла Сифа. Здания толпились вокруг, тянулись всё выше и выше, очевидно для того, чтобы без конца любоваться вечным рассветом нашитого на голубую материю рассветного диска.
Сиф прекрасно помнил, когда точно так же, как и сейчас, на одном из циферблатов его памяти остановились стрелки, дабы он никогда не смог позабыть неподвижное солнце на стенах окрестных зданий, и весь тот притихший заоконный мир, замерший в предвосхищении нового дня, обещавшего ему голубое небо, мириады золотистых лучей и торжественный город, лишённый всякого представления о времени.
Сиф не слышал о чём беседовали Масуф и Предстоящий, но опутавшая землю тишина и остановившееся время соединили в себе все мыслимые и немыслимые звучания, все суждения и разговоры так, что чуткому слуху разума не составляло никакого труда уловить и прочувствовать их приватную, не нарушаемую ничем и никем, речь.
Предстоящий смотрел на пришитое к голубому потолку солнце и обдумывал как правильнее ответить на вопрос своего собеседника о значении несбывшегося. Тем более что становилась всё заметнее грубоватая подлицовка на потёртом атласе неба и разорвавшиеся стежки удерживаемой на нём запылённой оранжевой латки. Ведь если так пойдёт дальше, то обветшалость вселенской сцены станет заметной даже для наблюдателей с самых отдалённых рядов, и тогда уже будет не до вопросов о смысле поступков и важности упущений.
Сиф взглянул на застывшее в стёклах домов солнце и не заметил на нём никакого изъяна и ненадёжных креплений. Он, как и Масуф, мог смотреть на светило не щурясь на манер ящериц или птиц. Сифа тоже заинтересовала мысль о ценности неслучившегося, особенно если учесть, что память, как правило, притягивает и твёрдо удерживает лишь реально произошедшее, а несбывшееся всякий раз предстаёт чем-то новым и незнакомым, подвижным и зыбким, точно случайный солнечный блик на мгновенной волне подступивших воспоминаний.
Внимая Предстоящему, Сиф поймал себя на мысли, что Темноликий в рассуждениях о подлинном и мнимом недвусмысленно отдаёт предпочтение последнему, хотя Предстоящего трудно было упрекнуть в отсутствии логики или неприятии реальности. Возможно, Сиф что-то не вполне понимал, поскольку в его душе всё-таки вопреки здравому смыслу зародилось сомнение – а существуют ли на самом деле эти опирающиеся на дымный горизонт белые башни, в огромных окнах которых пылающим оранжевым пятном запечатлелось неподвижное солнце. Что если нет не только высотных башен, но никогда не было того самого дня, когда стрелки часов застыли в восторженном оцепенении, согласно указывая на горячее полуденное солнце. Тогда как возникшая вдруг огромная вселенская сцена с кулисами из звёздной пыли – есть не причуда воображения или грёза воспалённого разума, а самая настоящая реальность, неподвластная обманам чувств и магии завораживающих образов. И он лишь случайный зритель, невесть каким образом оказавшийся здесь, в огромном зале, не приспособленном не только для актёрской игры, но и для жизни как таковой. Куда смотрел Сиф: в узкий зазор между реальным и мнимым, либо Предстоящий, отринув завесу солнечной чарующей взвеси, открыл ему угрюмую правду декораций и бессмыслицу нелепой актёрской игры – понять было невозможно. Одно было ясно: для него этот театр не был досужей придумкой, а являлся важным и необходимым продолжением подлинного мира, данного ему в ощущениях, физического ли, психического – абсолютно неважно. Эту зрительную метаморфозу ещё можно было как-то принять и даже осмыслить, но вот то, что пьеса никуда не годилась, сильно огорчало юношу. Она смотрелась жалко и глупо, несмотря на все старания восьмерых артистов, без конца меняющих костюмы, роли и имена. Кроме того, Сиф недоумевал, отчего пуст зрительный зал, и всего лишь трое зрителей почтили своим присутствием это утомительное действо. В то же время он не мог не признать, что наблюдавшие за представлением были намного заметнее и интереснее актёров. Один, в усыпанном звёздами тёмном плаще, шумно метал игральные кости, другой – смуглый юноша с серебряной диадемой на голове, что-то записывал в длинный развёрнутый свиток, а между ними с невероятным достоинством расхаживал оборванец в затасканном шутовском колпаке.
Если бы Сиф меньше обращал внимания на колоритную троицу и пристальнее следил за игрой артистов, рассуждение Предстоящего о реальном и мнимом не вызывало бы у него никаких вопросов. Ведь, несмотря на разные роли, обличия и имена, каждый из участников представления продолжал играть самого себя, разве что в разных обстоятельствах места и времени, предсказуемо преображаясь согласно требованиям, задачам и условностям переменчивого бытия.
Один из актёров обладал явным сходством с Масуфом, а, следовательно, и с ним, и эта внешняя похожесть чрезвычайно раздражала Сифа, представляясь ему неслучайной, низводящей всё представление к жалкому и несообразному виду.
Артисты старались вовсю, вновь и вновь воспроизводя заезженный сюжет с упрямой настойчивостью и одушевлением, в несчётный раз повторяя одни и те же реплики и привычно разворачивая вокруг себя заигранные эпизоды и сцены. Зрителей, казалось, это нисколько не смущало – они увлечённо наблюдали за артистами, переговаривались и продолжали играть в кости.
Предстоящий удручённо пробовал на прочность пыльный театральный реквизит, явно требующий починки, стараясь близко не подпускать Масуфа к сценарной стойке, к которой хлипким жгутом был привязан тяжёлый занавес.
– А что, – обратился Предстоящий к Масуфу, развернувшись так, чтобы Сиф тоже чувствовал себя полноправным участником беседы, – разве артистам не подходят их роли? По-моему они заслуживают всяческого одобрения, особенно, если учесть, что они не читали пьесы и не знают, каким образом закончится их игра.
– Странно, что они сознательно идут на повторы ролей в то время, когда каждый держит в уме предшествующий опыт несбывшегося и не перестаёт мечтать о нём. Так отчего бы им не попробовать что-нибудь воплотить, ведь они же не читали сценария, стало быть, не имеют точного знания о будущем и о том, что должны или не должны делать.
Предстоящий кивнул.
– Ты сказал знания? Нет ничего более условного и ненадёжного чем знания. Да и не знания управляют поступками и поведением артистов, ими управляет сама сцена, а она не так прочна и, как ни странно, не столь просторна, чтобы позволять им распоряжаться самими собой и поступать так, как им заблагорассудится.
Масуф не мог понять, куда смотрел Предстоящий, но Сиф со своего высокого горизонта прекрасно видел, к чему был прикован взгляд Темноликого.
Внизу, под основанием сцены, пульсировало нечто, похожее на большое огненное сердце; от него тянулись тончайшие струны ко всем механизмам и декорациям вселенского театра, к самой сцене и находящимся на ней актёрам. Струны то натягивались, то провисали в свободном эфире, следуя тактам огромного огненного сгустка, очевидно придававшего силу этим подвижным расходящимся проводам.
Сифа удивляло, что струны практически не мешали артистам, они их попросту не замечали, и лишь когда те обрывались, артисты на какое-то время «выпадали» из роли, живо раскрашивая однообразное представление несколькими репликами «от себя».
Неизвестно, знали ли о таком порядке вещей трое наблюдателей из пустующих зрительских рядов или нет, но они всякий раз бурно возмущались неполадками, и успокаивались лишь тогда, когда выпущенная огненным сердцем струна вновь не находила «отвязавшегося» артиста, прекращая таким образом всякую его самодеятельность и отсебятину.
Сифу же, напротив, приходились по душе эти нечаянные лирические отступления, и только в них он находил некое оправдание развернувшемуся перед ним сценическому действу.
Конечно, Сиф ни о чём не мог спросить Предстоящего, но Предстоящий неожиданно сам ему ответил, обратившись к Масуфу, чтобы разъяснить и уточнить свою последнюю фразу.
– Да, поведение артистов определяется сценой, стремлением к равновесию и к сохранности реквизита. Сама сцена не позволит артистам воплотить несбывшееся, поскольку тем самым будет нарушено хрупкое равновесие всего сущего. Пьеса, собственно, об этом, и артисты ни на йоту не отступают от написанного, хотя не только не читали пьесы, но даже не уверены в том, что играют по её текстам.
– Природа несбывшегося, как она прописана в пьесе – вот уж, наверное, то, что нельзя отнести к ненадёжному знанию, – заметил Масуф, который был безразличен к происходящему на сцене, но живо интересовался проблемой несбывшегося.
Несбывшееся представлялось Масуфу далёкой-далёкой звёздочкой, холодноватой и одинокой, очень похожей на его звезду Трагор. Как тревожное мерцанье его путеводной звезды, неверный блеск несбывшегося был для него так же прекрасен и так же жизненно необходим, хотя вряд ли он желал бы его немедленного осуществления: Масуфу нравился недоступно-высокий статус несбывшегося, его волнующий свет, его инаковость, его манящее зеленоватое дрожание, его затерянность и неразличимость в громадной вселенной для любопытных непосвящённых.
– В природе несбывшегося нет ничего исключительного. Она очень близка к природе подлинного человеческого бытия. Несбывшееся справедливо рассматривать как вторую судьбу, оно вернее отображает нравственную и духовную суть человека, нежели любые оценки со стороны. Несбывшееся наделено своим особенным смыслом, оно не может быть заменено ничем другим и оно всегда рядом – как надежда, как мечта, помогающая жить и осознавать жизнь.
Сиф очень хорошо понимал эти слова Предстоящего.
Как бы ни были схожи меж собою Сиф и Масуф, первый не умел преодолевать время, не знал общества бессмертных и предстоящих, и не владел чужой памятью, как Масуф, носивший в себе бесценный магический и жизненный опыт жреца Хетти.
Но на небосклоне судеб для Сифа тоже мерцала далёкая зеленоватая звезда несбывшегося, и её также не мог подметить любопытный сторонний глаз. Она светила ночью и днём и без её лучей юноша не мог бы представить себе полноценную жизнь. Всё то, чаемое и непроизошедшее, всё то, на что так надеялось сердце, отходило к его едва различимой звезде несбывшегося, и иногда навещало Сифа вспышкой очарования, приходящего к нему с небес абсолюта, где ничего не исчезало бесследно и не существовало времени.
В сутолоке оживлённых площадей или в пустоте окраинных улиц, среди повседневной суеты или в тиши уединения, Сифа, подчас, что-то останавливало, заставляло вслушиваться, осматриваться по сторонам. Что-то лёгкое, неуловимое проносилось мимо него или замирало поблизости, не выдавая себя ни знаком, ни цветом, ни отброшенной тенью.
Хотя бы взять то самое утро, когда остановившиеся стрелки часов указали не какое-то время или событие, а горячее полуденное солнце, застывшее на стенах домов и многократно повторённое в чутких к отражениям оконных стёклах.
Сифу тогда показалось, что в воздухе пахнуло ароматом луговых трав, а к фейерверку оранжевых солнечных лучей добавились едва заметные зелёные искры. Но это длилось всего долю секунды или, наверное, ещё меньше. Однако такого временного промежутка вполне хватило, чтобы в душе установились мир и порядок, а взгляд приобрёл какое-то странное измерение, когда предметы вокруг перестают выказывать свою неизменную функциональную суть, а желают быть просто проводниками лучей в снизошедшем с небес празднике солнечного ликования.
Можно было сколько угодно говорить, что ничего особенного в этот час не происходило, но для Сифа эти мгновения были бесценны. Световую феерию он воспринимал как послание несбывшегося, как его слегка приоткрытую дверь, как надёжную подсказку – что следовало в себе изменить, чтобы уверенней и свободней войти в будущее.
Масуф хорошо помнил, что говорил Хетти о понимании и преодолении, о замысле и его воплощении. Хетти знакомил Масуфа с логикой предопределения, но он никогда не слышал, чтобы старый жрец говорил о зависимой природе сознания.
Мятежный дух Хетти уже не владел безраздельно душой юноши, но Масуф по-прежнему не верил в пределы возможного для посвящённых, особенно в то, что сторонние влияния могут быть помехой в творческом преобразовании бытия, в усовершенствовании самого мироздания, несмотря на его тяготение к неизменности и равновесию. Единственно, с чем юноша мог бы согласиться считаться, так это со временем – со своевременностью или неуместностью назначенных перемен.
– Конечно же, всё дело во времени, Масуф, – подтвердил Предстоящий. – Есть разные времена; бывают такие, когда необходимо строить, а ещё бывают, когда нужно расчищать землю. Случаются времена, когда привечают первых, а, порой, приходят совсем другие, когда лучше оставаться последним. Но их уравнивают меж собою несбывшееся и равновесие бытия, предполагающие равную наполненность жизни как для впереди идущих, так и для приотставших.
Находясь в различных пространствах и временах, Сиф и Масуф по-разному услышали эти слова Предстоящего. Сиф решил, что ему пора спускаться на нижние, цокольные этажи, откуда были незаметны даже при тщательном изучении ни грубые стежки на пришитом к небесному атласу солнце, ни ветхость изнаночной полосы горизонта, за которой медленно и неотвратимо покрывались галактической пылью старые декорации мирозданья.
Масуф же недовольно покачал головой и поднялся вслед за Предстоящим вверх, за сцену, под изумлённые возгласы трёх внимательных зрителей, следивших за Масуфом не меньше, чем за восьмерыми универсальными артистами на шатких вселенских подмостках.
Впереди, за нагромождением новеньких, ещё не разобранных декораций, в свете растущего полумесяца возвышался всадник на белом коне, в котором Масуф не сразу узнал Чернобородого, четвёртого из предстоящих.
Темноликий указал Масуфу на всадника, а сам скрылся за кулисой из звёздной пыли, направившись вниз, туда, где билось громадное огненное сердце. Юноша не мог видеть его оранжевое пульсирующее тело и оттого не мог рассмотреть – был ли связан Предстоящий с этим странным огненным объектом питающей струной или нет. Тем более, он остался в полном неведении в этом вопросе относительно себя, оставив в неприкосновенности одну из самых сокровенных тайн творения всего сущего, хотя именно с неё и следовало бы начинать ученику Хетти своё восхождение к загадкам и таинствам бытия. Возможно поэтому, в ярком сиянии всеобъемлющей правды вещей, к которой Масуф считал себя причастным по праву посвящённого, он всегда замечал холодноватые лучи несбывшегося, пришедшие оттуда, куда так и не смог добраться его рассудительный ум, столь неравнодушный к истине.





Рейтинг работы: 5
Количество рецензий: 1
Количество сообщений: 1
Количество просмотров: 18
© 06.07.2018 Виктор Меркушев
Свидетельство о публикации: izba-2018-2311178

Рубрика произведения: Проза -> Повесть


Ирина Мадрига       06.07.2018   10:40:50
Отзыв:   положительный
Здравствуйте, Виктор. Осознанное личностью несбывшееся иногда сильно сдерживает её устремления и деятельность по творческому преобразованию бытия.

Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  












1