БОЛЕВОЙ ПРИЕМ


4.

Чугунову били по щекам и трясли за плечи.
Она с усилием отомкнула свинцовые веки, непонимающе уставилась на нависшее над ней белое, иссеченное черными прядями волос, лицо цыганки, на золотой кулон, качающийся перед глазами, как маятник, туда-сюда.
Чугунова хрипло закашлялась, надсадно и часто дыша.
— Накурено здесь, хоть топор вешай. — Лара заботливо трясла, невесть откуда взявшейся ученической тетрадкой, над покрытым мелкой испариной лбом Чугуновой. Тут же суетился Маляр. Он пытался расстегнуть пуговицы на блузке
— Вали отсюда, ветеринар, — бесцеремонно оттеснила его Лара от лежащей на полу Чугуновой. — Что за народ! Никакого сочувствия. Только бы девку за груди щупать.
Цыганка помогла Чугуновой подняться, заботливо усадила в кресло.
— Ну, ты мать, здорова. Мы втроем не могли тебя поднять. Ты из гранита, что ль?
— Из чугуна, наверно, — устало и смущенно улыбнулась Чугунова.
— Напугала ты меня, мать, не по-детски, — призналась цыганка, дрожащими руками доставая из пачки очередную сигарету. — Я ж медсестрой в больнице работала. Знаю, что умирающий человек тяжелее здорового. А ты грохнулась на пол и лежишь, холодная, без движения, тяжелая, ужас.
— Не помню, — призналась Чугунова, — как все случилось.
— Пить меньше надо, — философски заметила цыганка. — Ну, как ты сейчас?
— Нормально. Вроде даже - трезвая.
Подошел Бугор, приятельски похлопал Чугунову по плечу. Тяжело присел и коснулся губами её колена. Даже через тонкие колготки Чугунова
почувство­вала, как отвратительно слюнявы его пухлые губы.
— Наденька, надЕнь-ка.
— Что? Что надеть? — растерялась Чугунова.
— Не парься, — вмешалась Лара. — У него в лексиконе слов не больше, чем в дорожной аптечке лекарств. Вот он и пытается их раз­множить за счет ударения.
— Заткнись, трепачка, — обозлился Бугор. — Я хочу пригласить эту симпатичную девушку на танго. И вце­пился мертвой хваткой породистого питбуля в запястье Чугуновой.
— Не ходи, Надька, — Лара вцепилась в Чугунову с другой стороны, благо вторая рука её оказалась свободной. — Он сейчас начнет проверять тебя на женскую благочестивость.
— Это как? — опешила Чугунова, настойчиво раздираемая в разные стороны.
— Сейчас узнаешь.
Пальцы цыганки предательски разомкнулись.  Радостный Бугор, расталкивая танцующих, потащил Чугунову в середину танцпола, сделал несколько неуклюжих па, и вдруг, точно споткнувшись, стал валиться на неё всем грузным телом. В полной растерянности и смятении Чугунова подняла голову. Красные, свинячьи глазки Бугра были осмыслены и беспощадны.
С Чугуновой мгновенно слетели и хмель, и тяжелая, липучая дремотность. Она сжалась, как пружина, еще немного прогнулась телом, в том направлении, что клонил её Бугор, хладнокровно выжи­дая тот момент, когда центр тяжести его тела покинет площадь опо­ры, а затем, резким движением корпуса перекинула тушу таксиста через бедро.  В воздухе бестолково мелькнули короткие ноги таксиста, послышался гро­хот упавшего грузного тела и чуть позже — двойной, мягкий стук домашних шлепанцев о стену. Таксиста мгновенно окружили любопытные го­сти, точно он попал в дорожную аварию. На шум прибежал и встре­воженный Феликс.
— Здорово, — коротко заметил он и брезгливо стряхнул с дивана свои старые шлепанцы.
Бугор безмолвствовал, распластавшись на ковре, словно медвежья шкура, выкрашенная по прихоти хозяина в цвет старой джинсы. Теперь Чугунова опустилась рядом с ним на одно колено.
— Ради бога, простите меня, — она ломала пальцы рук и молит­венно прикладывала их к груди. — Честное слово, я не хотела. Про­сто у меня инстинкт срабатывает, когда меня пытаются положить на лопатки. Я ведь мастер спорта по дзюдо.
— И дзю-после, — поддакнул, не преминувший оказаться рядом, Маляр.
— Предупреждать надо, — простонал Бугор, пытаясь подняться с пола. Его заботливо подняли двое мужчин и посадили на диван. Хирург Виталий со знанием дела ощупал его руки и ноги.
— Здесь болит?.. А здесь?
— От винта, мужики…
Это Лара настойчиво прокладывала себе дорогу локтями, проби­ваясь к Чугуновой. Глаза её лихорадочно блестели от возбуждения, как перезрелые маслины.
Она потащила размякшую, безвольную Чугунову на кухню.
«Ста­канчик хлопнешь? Нет? Ну и фиг с ним»
Цыганка мотала Чугунову по квартире, как поводырь слепца, без умолку посыпая их путь сло­вами:
— Надька! Ты ж настоящий клад. Да тебе цены нет. А ты болевые приёмы з наешь?
— Знаю. Но редко их применяю.
— А часто и не надо. Зачем часто? Некоторые козлы и слова по­нимают. Из тебя знаешь какой телохранитель получится? Во! С виду — милая, хрупкая девушка, как куклёнок, а как кинет кого через плечо — мало не покажется. Уж моих клиентов ты бы вышвыривала за дверь, как котят. Ну надо же! Мастер спорта по дзюдо! Офигеть! Надо Верони­ке сказать.
Цыганка опять потащила Чугунову, как только что купленную игрушку, по всем углам и закоулкам просторной квартиры Феликса.
Вероника нашлась в ванной. Она сидела, нахохленная как кури­ца, на узком бортике эмалированной ванны, выдавливала из тюбика зубную пасту себе на палец и плакала. Струя воды била в белое дно фаянсовой раковины, и капли вылетали из неё, как резиновые бусины.
— Козёл. Я его ненавижу, — простонала Вероника, размазывая пасту по лицу.
— А ты это только сейчас поняла? — усомнилась Лара и принялась отмывать лицо подруги холодной водой. Вероника не сопротивлялась и лишь слабо всхлипывала.
— А Надька, оказывается, крутая девчонка. Мастер спорта по дзю­до. Представляешь, Бугра только что кинула через плечо, как мешок с ядохимикатами.
Чугунова смущенно отвернулась к двери. Пора бы уж забыть, а Лара носится с этим инцидентом, как с писаной торбой. Но, кажет­ся, Вероника была абсолютно невменяема и совершенно безучастна к щенячьим восторгам подруги. Она лишь пожаловалась:
— Девчонки. Простите меня. Я пьяная, как сторож на кладбище. Что за гадость намешивает этот козёл? Пять лет пью. И все пять лет мне хреново.
— Пей виноградный сок, если хочешь, чтобы тебе было хорошо, — посоветовала Лара и стала вытирать красное, конопатое лицо Веро­ники ручным полотенцем. — Ты домой-то думаешь идти? Мокрая, как утка. А на улице снег.
— Нет, — хмуро боднула мокрыми волосами Вероника. — Этот ко­зел так просто от меня не отделается.
И прямо в одежде залезла в чугунную ванну. Вода из душа сладострастно струилась по её тонкому телу, вытачивая, как резцом, худые плечи, малень­кую, неразвитую грудь, никогда не рожавшей женщины.  Чугунова и Лара смотрели на неё с горечью, замешанной на па­нике. Так смотрят родители на умалишенное чадо, взявшее в руки спичечный коробок и бумагу.
Но Веронике не было до них никакого дела. Она стояла с закры­тыми глазами и что-то тихо пела. Потом привычным жестом нащупа­ла на полке мыло. Медленными круговыми движениями принялась мылить белую блузку.
Чугунова даже не помнила, как оказалась за дверью. В квартире был мягкий полумрак. Гости разошлись. Только Маляр, втиснутый в черный полушубок, сидел на корточках в углу прихожей. Похоже, он спал. Или притворялся. Шер и Хан, усевшись у него в ногах, не своди­ли с него подозрительных глаз.
— Всё, — вздохнула цыганка над ухом Чугуновой. — У Вероники чер­дак снесло капитально. Что он в свой самовар подмешивает? Пять лет она пьет, и пять лет неделю блюёт. Но такой – я её вижу впервые. Ты уж прости, но я не могу её бросить в таком состоянии. Она — моя лучшая подруга. Не обижайся, но ты еще молодая, ты еще найдешь своею любовь. Ну и сама понимаешь. Случайная ты, посторонняя. Вероника по Феликсу пять лет сохнет. Прости.
И Лара скрылась за дверью ванной комнаты.
На глаза Чугуновой навернулись слезы.  Она с досадой смахнула их и поплелась на кухню, чтобы найти ту самую бутыль с дву­мя ручками, с той гадостью, от которой Веронике всегда плохо. По дороге она вспомнила свою любимую детскую прибаутку: «Пить, так пить, сказал котёнок, когда несли его топить». Криво улыбну­лась. «Напьюсь и залезу в ванну, к Веронике»
Чугунова сосредоточенно пила настойку, сидя на кухне на подокон­нике, где не так давно курила Лара. В квартире было пусто и непривычно тихо. Рядом с Чугуновой стоял магнитофон. Он еще работал. Чугунова слышала хриплый мужской голос, но не понимала слов. Мысли её были далеко внутри себя.
Феликс, опустив голову, размеренно курсировал между комнатой и кухней, стаскивая всю грязную посуду со стола в раковину. Посуды было много, она дыбилась в раковине, как торосы в Антарктиде.
Наконец, Феликс облачился в клеёнчатый фартук и стал мыть посу­ду. Пару раз он покосился в сторону Чугуновой, но по её лицу понял, что ей лучше тарелки в руки не давать. И продолжал их мыть сам, монотонными движениями робота, аккуратно выкладывая горкой на чистое полотенце.
— Ну и что это был за концерт? — не выдержала, наконец, Чугуно­ва. — Цирк уехал, клоуны остались?
Она не узнала свой голос. Она вообще себя не узнавала. Смертель­ная тоска выдавливала из неё чужой голос, смотрела на Феликса чу­жими глазами.
— Я их не приглашал, — холеные руки Феликса застыли, не донеся чистую тарелку до полотенца. — Они сами пришли.
— Ага, такие самостоятельные девочки тридцати лет отроду. Уже без мамы ходят.
— Ну… это мои старые друзья, — Феликс говорил медленно, тща­тельно выкапывая каждое слово из себя, как сапер мины из земли. — Тебя не было, ну я их и пустил.
— А старый друг — лучше новых двух, и уж тем более – одного, - согласилась Чугунова. — Да и вообще. У нас ведь шапочное знакомство. ДТП. Дорожно-транспортное приключение. И не друг я тебе, а потерпевшая. Машину мою разбил. Хрен с ней. Я потерплю. Но душу зачем разбивать? Это ж не железка. Её не за­паяешь, не отрихтуешь, чтоб снова бегала, как новенькая.
— Это — недоразумение. Я тебе все объясню.
— Недоразумение — это я. И мне пора домой, - холодно возразила Чугунова.
— Останься. Если ты уйдешь, я пойму, что ты меня не любишь.
— Ляжем спать вчетвером? Маленькой восточной семьей?
— Честное слово, я их не приглашал, — Феликс неожиданно размахнулся, в сердцах шарах­нул тарелкой об пол.
Мелкие осколки разлетелись по кухне, как голодные осы. Один осколок ужалил Чугунову в ногу. Кровь закапала на пол темными маслянистыми кляксами.
— Не двигайся, — приказал Феликс. — Сейчас принесу бинт.
— Я свидетель. А что случилось? — раздался весёлый голос цыганки. В дверях кухни появились две за­кадычные подруги.
Бледная Вероника в домашнем халате Феликса и Лара, мокрая, как мышь, в своем траурном одеянии.
— Дурак, — остановила она Феликса. — Сначала надо стекляшку из ноги вынуть.
­Вскоре Чугунова, такая же безучастная ко всему, как и Вероника, была смазана зеленкой и перебинтована. Лара помогла ей надеть сапог.
— Не обижайся, Надюх, — шепнула она украдкой и сочувственно пожала ей руку. — Ты мне понравилась, но эта дура — моя подруга. И она сохнет по этому козлу. Желаю тебе счастья.
— Спасибо. И тебе…
Чугунова растроганно поцеловала цыганку в холод­ную мраморную щеку. Феликсу, поившему крепким чаем, сидящую на полу Веронику, прощально махнула рукой.
В дверях она нашла в себе силы обернуться и сказать:
— Пока.
Ей никто не ответил. Трое людей стояли шеренгой и ждали, когда она уйдет. Свалит, исчезнет, испарится, наконец. С кухни тихо донеслось: «И почетный караул для приличия вздохнул. Но я чую взглядов серию на сонную мою артерию…»*

Чугунова снова стояла под фонарем. И ветер бросал в её горячее лицо, острые, как металлическая стружка, снежинки.
«Зато останется тот, кто любит», — всплыли в мозгу слова Фелик­са. Или он их не говорил? А говорил их кто-то другой в том кино, ко­торое она уже видела.
«Странно, — с каким-то отстраненным неу­довольствием, подумала Чугунова. — Всё уже было. А все равно больно. Странно…»
Она тяжело подняла голову. В окнах второго этажа, сквозь плотные што­ры мягко сочился золотой свет. Трое в квартире еще не спали. Домывали
по­суду, собирали веником с пола осколки.
«Не всякий, кто остается, любит сильнее того, кто уходит, — про­шептала Чугунова, словно Феликс был рядом. — Просто, кому-то надо уйти…»
Чугунова закусила губу. Нет, она не заплачет, нет!  Чу­гунова быстро скатала из тяжелого мокрого снега липкий комок и швырнула им в фонарь. Потом еще один, и еще… Запоздалый пьяный прохожий испуганно шарахнулся от неё.
За спиной послышались тяжелые, бухающие, ломающие лёд, шаги. Чугунова с тревогой оглянулась. Если это Феликс, то она даже не знает, что ска­зать ему. Но её настигал незнакомый молодой человек с большой спортивной сумкой через плечо. Он неуклюже бежал, чтобы успеть проскочить на зеленый свет светофора.
Неожиданно для себя, Чугунова издала низкий, гортанный звук, похожий на воинственный клич вождя африканского племени, и тоже побежала через перекресток, давя бурую, жидкую кашицу под ногами, как будто другого зеленого сигнала светофора не будет еще лет сто. И такую, как в детстве, забытую легкость во всем теле почувство­вала она в эту минуту, словно камень свалился с её спины. Навстречу ей, из-за поворота, подрагивая жесткими стрелами усов, гудящий, как майский жук, уже полз по проспекту широкогрудый усталый троллейбус.
«Хорошо, что он привязан железками к проводам, — неожиданно подумала Чугунова, — и никогда не выскочит на встречную полосу»




____________________________________________
«Сон я вижу» (песня) - В.Высоцкий
















Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 26
© 05.07.2018 Анна Лучина
Свидетельство о публикации: izba-2018-2311025

Рубрика произведения: Проза -> Другое












1