БОЛЕВОЙ ПРИЕМ


3.

Сумрачная гостиная, ко времени возвращения беглянок, выглядела уже как душный подвальчик дешевого ночного бара.
В её заданном кубическом пространстве густо перемешались черные абрисы людей, табачный дым и стойкое алкогольное амбре. Всё это адское месиво медленно перемешивалось, клубилось, дымилось под неразборчивое бормотание, выставленной на комод, магнитолы.
Феликса и Вероники среди двигающихся пар не было.
— Они в другой комнате, — сказала цыганка, точно была яснови­дящей. — Выясняют отношения. Как они меня достали. Оба!
Цыганка вырвалась из липких ладоней  тол­стяка и залезла с ногами в широкое кресло, сто­явшее в простенке меж двух окон. Чугунова пристроилась рядом, полуприсев на мягком подлокотнике. Все-таки в цыганке было какое-то чертовское притяжение.
За их спинами на широком каменном подокон­нике, сотрясая гардины, мощно храпел, обожравшийся шпротами, Шер. Рядом — трясся во сне и скулил мелкий  гадёныш - Хан.
Внимание Чугуновой привлекли две пыльные скрещенные шашки в ножнах, отделанные серебром, висевшие над головой, и портрет Феликса, небрежно набросанный углем на серой картонке. Один глаз Феликса почему-то расположился в ухе, а в другое ухо была воткнута большая пиратская серьга.
— Настоящие? —боязливо покосилась на грозное оружие Чугу­нова.
Цыганка отрицательно качнула головой.
— Бутафория.
Она нервно затянулась и стала зло тыкать окурком в пепель­ницу, прихваченную с кухни. Так нашкодившего котенка тычут мордой в собственную лужицу.
— Ты этими шашками даже ливерную колбасу наискосок не порежешь. Всё здесь фальшивое. Как и сам хозяин. Ты думаешь, его и вправду, Феликсом зовут? Ни хрена. Семён. Семён Сопляк. Я Веронике говорю: «Хочешь быть Сопляч­кой?» Она, дура, говорит: «Хочу». И чтоб дети твои были Сопляками? «Ну и пусть», — отвечает.
Цыганка снова закурила, изящно и томно поднося сигарету к  красным губам.
— Ты хочешь быть Соплячкой?
— Нет.
— Не врешь? Смотри. А то столько баб о его смазливую рожу свои жизни  загубило. Дивизия наберётся. Или полк. Что больше?
-   Не знаю.
-   Вон и Вероника пять лет по нему сохнет. Ты не поглядывай на дверь. У них там надолго выяснений всяких, часа на два. Хочешь, я пока расскажу тебе о гостях?
В седом полумраке несколько танцующих пар, похожих на молекулы, совершали под музыку тоскливые броуновские па.
Предложение цыганки было весьма кстати. Для Чугуновой все гости были как единая, чуждая ей масса.
— Расскажи про Маляра.
— Понравился? Окстись, - предупредила цыганка прежде чем начать рассказ. - Маляр. Серёга Мошкин. Личность мелкая, но скандальная. Как псина Хан.
Из услышанного, Чугунова поняла, что Серёга малюет примитивные афиши в каком-то заштатном Доме культуры. Пьёт, как сапожник. И в городе не осталось ни одного вытрезвителя, где бы ни висели его яркие плакаты о вреде пьянства. Живет у случайных женщин. Кочует от одной к другой, гонимый женщинами, или собственной скукой. В общем, он похож на мусор, который не донесли до помойки. Теперь его носит ветром по асфальту. К какой подметке прилипнет, тем и счастлив…
Свой рассказ цыганка окончила неожиданным вопросом:
- Он у тебя в долг еще не спрашивал? Не давай. Не вернет, аспид.
Серега Мошкин, легкий на помине, приблизился к девушкам развинченной походкой сложной творческой натуры.
— Чу, Ларка, вешаешь лапшу новенькой про меня? Может и мне о тебе рассказать, скромная ты наша?
— Ша, беспартийные и сомневающиеся! Митинга не будет, - грубо остановила его цыганка. - Я за­была свою революционную шапочку.
— Это вы нарисовали Феликса? —примирительно спросила  Чугу­нова.
— Й-ес, —раболепно склонил шальную курчавую голову Маляр.
— А почему глаз в ухе?
— Чтобы лучше видеть тебя, красавица.
— А как называется такое направление живописи?
— Чума, — подсказала Лара.
— Засохни, грунтовка, —Маляр сдержанно икнул и вихрем унесся на кухню. Вскоре он вернулся с зеленым яблоком и перочинным ножиком в руках. Уселся по-турецки на ковре перед креслом, скрестив длинные худые, как у кузнечика ноги, и стал кромсать ножом яблоко, кислое даже на беглый взгляд.
— Вас как зовут, девушка?
— Надежда.
— Наденька, вы—восхитительная инженю, — жуя яблоко, про­бормотал Маляр. —Приходите ко мне в мастерскую. Я вас нарисую.
— Не ходи, — мрачно предостерегла Чугунову красавица Лара. —Он от инженю оставит только «ню». А если ты будешь плохо себя ве­сти, то он намалюет тебя с грудями на спине и скажет, что он тебя так видит.
— Дура, — вяло разозлился Маляр и снова икнул.
— А ты просохни и проспись, шестёрка богемная, — не осталась в долгу Лара.
Что-что, а русская женщина умеет на равных дискутировать с мужчинами в культурных вопросах.
Занятые перебранкой, все трое не заметили,как подошел Феликс. Был он какой-то скучный, усталый, измотан­ный.  От него заметно разило вином. По всей видимости, выяснение отношений потребовало от него значительных душевных сил и спиртовых инъекций.
Феликс пригласил Чугунову на медленный вальс, но она, неожиданно для себя, отказалась.
— Заметался, соколик наш, —желчно заметила Лара, едва Феликс отошел. —Не знает, какое из двух зол выбрать.
Кончиком холеного ногтя она примирительно почесала огненную макушку Маляра, всё еще грызшего сочное яблоко подле её ног.
Маляр плотоядно хрюкнул яблоком и снова убежал на кухню, где мужики сосредоточенно допивали остатки водки.
Потом Лара рассказала, что толстяк —бывший таксист. А клич­ка у него Бугор из-за полноты. А полнота — из-за нарушенного об­мена веществ. А нарушенный обмен веществ —из-за лекарств. А лекарства — из-за баб. И хоть говорят, что зараза к заразе не приста­ет, смотря, какая зараза, — многозначительно и чуть понизив голос, подытожила цыганка своё повествование про таксиста по кличке Бугор.
Оказалось, что среди гостей, есть даже хирург Виталик. И у него, как у каждого хирурга, есть своё кладбище. Наверно, поэтому, Виталик очень любит жизнь и черные анекдоты.
— Однако, —глубокомысленно заметила Лара, ища глазами в темноте сутулую спину Виталика, —если ложиться под скальпель хирурга, то пусть уж лучше это будет весельчак и балагур, чем угрюмый коновал, вроде таксиста. Даже душу, отлетающую в скорбный мир теней, Ви­талик сопроводит соответствующим анекдотом.
Вероника, несмотря на то, что была лучшей подругой цыганки, была охарактеризована, как конченая дура, потому что уже пять лет сохла без всякой взаимности и перспективы по Феликсу.
Когда Лара начала говорить Чугуновой про Феликса, то неожи­данно резко притянула её к себе за воротник блузки, так что у блузки отлете­ла верхняя пуговица. Почти касаясь влажными, горячими губами щеки, она страстным шепотом поведала Чугуновой, о том, что когда Феликс родился, бабка в деревне сказала матери, что мальчик рожден под плохой планетой Сатурн, и Марс у него красный, а потому умрет он не своей смертью. Его убьет
жен­щина, которая будет его любить.
Феликс сначала не верил в бабкино предсказание, отмахивался и смеялся, но после того, как его невеста бросилась на него с но­жом в приступе ревности, трусливо сбежал от неё и теперь боится баб, как чёрт ладана.
— А мне сон однажды приснился, —вдруг вспомнила Чугунова. — Будто на меня летит черная машина, а я стою на дороге и не могу сдвинуться с места. И мне тоже бабка в деревне сказала, что сон тот—вещий. И мне надо бояться черной машины, которая может меня сбить. И когда на меня вылетела черная машина Феликса, я просто бросила руль.
— Поскольку, в нашей жизни ничего случайно не происходит, на­верно, вы должны были погибнуть в тот день, —задумчиво изрекла Лара. —Всё сошлось, кроме одного —ты его не любила. Это вас и спасло.
— Ага, — мрачно сказала Чугу­нова. Она вспомнила своё недоумение, когда это слово померещилось ей в машине. — Но ты знаешь, он так сильно похож на мою первую любовь, что когда я его увидела, всего в крови, у меня чуть сердце не взорвалось.
— О, расскажи о своей первой любви, только без вранья, — ожи­вилась и мелко завозилась в кресле Лара. —Неужели есть еще дурочки, готовые любить мужиков? Американские ученые недавно пришли к выводу, что любви нет. Есть бытовая химия. Два-три года. А потом приходит привычка.
- Есть любовь. А химии–нет, - возразила Чугунова.
- Химия есть, любви нет, - повторила Лара.
- Любовь есть.
- Нет.
- Да.
— А…а, хочешь, я расскажу тебе про свою любовь? – вдруг спросила Лара.
Пока Чугунова размышляла над этим вопросом, Лара нервно закурила очередную сигарету. Потом поджала стройные в черных колготках ноги,
повоз­илась в кресле, как кошка перед сном, и стала рассказывать о себе…
Свой рассказ она начала с того, что сама виновата. Она сама приписала этому человеку: ум, благородство и талант. На самом деле, он был унылой посредственностью и ничтожеством. Но ей было двадцать. Она могла ошибаться. Ему было вдвое больше. Он всегда был прав. Он был писателем. Он ей говорил, что она - его муза. Она верила и переписывала долгими вечерами его неряшливые рукописи. Она не видела в этом ничего особенного. Так делали многие музы для своих гениев. Он тоже не видел в этом ничего особенного. Большую часть времени он ходил по разным издательствам и предлагал им свои пухлые романы. Был этаким коммивояжером весьма посредственной литературы. Остаток дня он проводил в литературном погребке, в разговорах под рюмочку со своими более или менее удачливыми товарищами по перу. Иногда ему звонили какие-то развязные девицы. Иногда он надолго пропадал. Одни говорили, что он в психушке. Глотает таблетки. Другие видели его с цыганами и медведем. «Беги от него», - говорили знающие люди. Видимо, они знали о нем больше, чем она.
Остывший пепел сигареты упал девушке на платье. Она небрежно стряхнула его на ковер и повторила, что она сама виновата. Втемяшилось что-то, намерещилось. Муза гения. Петрарка и Лаура.
На печальные глаза цыганки набежала ветхая тень прошлого. Она горько улыбнулась и начала рассказ.
Её избранник был ху­дой и нескладный, как суслик. Тот, который всегда ближе всех к своей норке. Под фланелевой, клетчатой
рубаш­кой, которую он носил круглый год, то закатывая, то опуская рукава, были — кожа да кости. Он много курил и тонкие, нервные пальцы его рук всегда были болезненно холодны и белы, как парафиновые свечи. Когда-то он окончил литинститут и думал, что одного этого достаточно, чтобы все издательства наперебой умоляли его отдать им свои рукописи. Но в издательствах сидели не писатели, а чиновники от литературы, которые упорно не замечали новоявленный писательский талант. А посему, возлюбленный частенько заваливался в дом в мрачнейшем расположении духа, и проспиртованном состоянии тела. Еще с по­рога он жаловался, что его роман опять забодали ханыги от литературы. Затем, все с тем же убитым выражением лица, ва­лился на диван в брюках и ботинках, а если повезёт, то и в пальто. Посыпал свою взъерошенную голову раздерганной рукопи­сью, как пеплом, и засыпал, не дождавшись горячего крепкого чая с бутербродом. Пока он спал, болезненно дергая во сне ногами, она собирала с пола измятые, неряшливые страницы рукописи и на кухне, под оглу­шительный свист чайника, правила грамматику, синтаксис и лексику романов. Положа руку на сердце, она понимала, что её возлюбленный был на удивление безграмотен и бездарен. Но кому такие нюансы мешали считать себя гением?
Она его любила, жалела и тоже считала, что его затирают лишь потому, что он беден, скромен и никогда не сможет «дать на лапу» нужному литературному функционеру.
Когда безденежье и неприятие очередного «чумового» опуса окончательно одолевали его, он извлекал, из пропахшего табаком кармана, грубую, в две нити бечевку, распутывал желтыми, проку­ренными зубами её узлы и грозил немедленно повеситься.
Для этой отвратительной цели он облюбовал себе крюк над дива­ном, на котором висела большая и очень ценная картина. Два в одном. Семейная реликвия и копилка на черный день.
Он снимал картину с крюка. Ногой небрежно задвигал её в угол. И сно­ва опрокидывался на диван, разглядывая крюк с наслаждением, за­мешанном на омерзении к себе и жизни вообще. Вся заминка заключалась лишь в том, как завязать веревку вокруг шеи крюка. Морским узлом или на девчачий бантик.
Потом страдальцу не хватало такой мелочи, как хозяйственное мыло. Импортное туалетное мыло он с негодованием отвергал, как эрзац
капита­листического перепроизводства. Он плёлся в ванную комнату, внимательно оглядывал все пузырьки на полочке, находил шампунь весьма приятной вещицей, долго отмокал в ванной в высоком облаке пены, выходил, завернутый в полотенце, благоухающий и просветленный. И снова оккупиро­вал диван, задрав нескладные ноги на его выгнутую спинку.
На четвертом году их совместной работы над многострадальными романами, рукописи вдруг заметили, они попали в струю настроений и современных течений, царивших в обществе. Его романы — один за другим, стали издаваться в рекордно короткие сроки. По мотивам этих романов, киношники сварганили слабенький, но востребован­ный «пиплом», сериал.
И её возлюбленный в одночасье стал извест­ным и богатым человеком.
Откуда-то из небытия на свет божий, вдруг, объявилась уродливая и крикливая бывшая жена, а с ней — дочка-старшеклассница. Пухлая, перекормленная сладким, прыщавая девица.
Эти две женские особи сложили в сумку на колесиках его неряш­ливые пачки черновиков, зубную щетку и помазок, пару рубашек и увели свое сокровище в дом, из которого он когда-то малодушно сбежал.
А она осталась одна на обочине жизни. В вакууме и безмолвии. Её словно выбросили в космос без скафандра. И она заново пыталась приспособиться к жизни. У подруг были семьи, работа. А у неё – ничего. Но самым плохим было то, что она не знала, что ей делать с тем, что когда-то втемяшилось. Оно болело. Болело от нечаянной пустоты и никчемности.
Впрочем, ему хватало наглости напоминать о себе.  Машинистки в машбюро отказывались брать его рукописи. Только Лара разбирала его трудный почерк.
Деньги сильно изменили его. Он стал скуп, мелочен и зануден. Наверно, он всегда был таким, просто деньги стали той лакмусовой бумажкой, которая ярко и однозначно проявила его характер. Он купил себе машину, большой холодильник и итальянский столовый фаянс в комиссионке.
Лара резко оборвала монолог, покрутила рукой, ища свободное место в пепельнице. И потребовала, чтобы теперь Чугунова рассказала о своей любви. Если она есть, по ее словам.
Чугунова подумала, что она не сможет рассказать о любви так, как Лара. Красочно и с убийственной самоиронией. Когда и любовь, и боль ушли, но хочется, чтобы что-то осталось. Хотя бы боль. Поэтому, Чугунова глубоко вздохнула, чтобы погасить в себе накатившую вдруг плаксивость голоса, и только спросила:
- Почему так бывает в жизни, что многие годы ищешь свою половину. Этот - некрасивый, этот – толстый. Этот – неумный, этот - бездельник, этот – злой. Наконец, находишь того, который всем хорош. А если в нём чего-то нет, то и не надо. Когда его нет рядом, жизнь останавливается. Видишь его еще издалека, а уже теряешь сознание. Ты знаешь, сколько у вас будет детей. И даже их имена знаешь. И вдруг появляется чужая, посторонняя женщина. Случайная. И он уходит к ней. Навсегда.
- Ты ему говорила о своей любви?
- Да.
- Ну и дура. - спокойно, как бы даже лениво, сказала Лара. - Понимаешь, глупые женщины говорят мужчине, что любят. А умные говорят, что он никогда не пожалеет, что выбрал её. Мужчины ведь купаются в любви с самого рождения. Мамки, тетки, бабки. Наперебой жужжат, какой он замечательный, как они его любят. Потом прибавляются посторонние женщины. Нет. Словами о любви мужчину не проймешь. Умная женщина говорит, что она – хорошая хозяйка. Что с ней он будет, как у Христа за пазухой до конца дней. Для мужчины жена – это мать и собес в одном флаконе. Обеспеченная, сытая старость, вот что в приоритете у мужчины, когда он выбирает себе жену.
Впервые цыганка улыбнулась с лукавой искрой в глазах.
- Мы с тобой глупые. Я и Веронике говорю, мол, обещай Феликсу, что будешь стирать, готовить. А она – люблю, люблю. Жить без него не могу. Дурочка. Никогда он на ней не женится. Никогда.
Лара снова погрузилась в свои мысли, вздыхая и грызя ногти, и вдруг снова обратилась к Чугуновой.
- Рассказывай. Так что у тебя там в сухом остатке?
- В остатке было так, - охотно отозвалась Чугунова. Она удивилась, какие точные слова нашла Лара для её истории. Как она сама до этого не додумалась? Сухой остаток. Именно так.
– В общем, - сказала Чугунова, - он внезапно исчез, испарился. И нашел меня только через два года. Именно в тот день, когда я в свадебном платье должна была ехать в ЗАГС.
- С кем?
- С тренером своим. Петровичем. Я тогда спортом занималась. Соревнования, сборы. Я тренера видела чаще, чем семью. Ну он и уговорил меня узакониться с ним, так сказать.
- Ты его любила?
- Нет. Но я за два года изгрызла себя постоянными думами. Почему пропал? Где он? Что он? Что делать мне? Ждать, не ждать? Короче, состояние у меня было такое, что если бы иссиня-черный король банановой республики позвал меня сто двадцатой женой, я бы согласилась. И вот стою я в белом платье, фате уже перед дверью, а тут звонок. Беру трубку и слышу голос своего любимого. Сначала я упала на стул, потом скинула туфли и босиком выбежала на улицу. Он обалдел. Я же к нему в таком виде через весь город приехала. Потом посидели, поговорили. Оказывается, в день последней нашей встречи, он разнял на улице двух дерущихся пьяниц. И один укусил его за палец. До крови. Он тогда не обратил на это внимания, но через два дня у него подскочила температура до сорока. В больнице молодая врачиха влюбилась в него. Закрутилось у них всё там, в сухом остатке.
— А как же свадьба, гости? — спросила Лара.
— Всё нормально. Гости оторвались по полной программе. Отметили сразу и свадьбу, и развод. Выяснилось, что жених и невеста на подобных мероприятиях всем только мешают.
— А Петрович?
— Напился в дрова, бегал по улицам и бил всем морды, пока милиционеры его не отловили и не запихнули в кутузку. Потом всё отделение рыдало, узнав, что от него сбежала невеста прямо из-под венца. Милиционеры торжественно вернули Петровича домой на служебном автомобиле, и гуляли с ним до утра. Потом с шариками на капо­те вернулись на службу. Петрович вскоре женился. Не пропадать же костю­му, который всего пару раз надел. Через полгода развелся. Сказал, пусть уж лучше пропадает костюм, чем он. Теперь раз в три месяца звонит. Предлагает выйти за него замуж.
— А почему раз в три месяца?
— Не знаю. Наверно думает, что я за это время состарилась. У меня начался склероз, и я забыла, что в прошлый раз ему отказала.
— И ты так легко сдалась? Не стала бороться за свою любовь?
— Нет. От него уже чужой женщиной пахло. Чужими котлетами. И сам он был уже чужим. Но все равно, то время, когда мы встречались, я считаю самым прекрасным.
Чугунова подумала, надо ли говорить что-то еще и повернулась к цыганке. Та смотрела на неё с той же улыбкой, что и Маляр некоторое время назад. Не поверила. Чугунова расстроилась, но продолжила:
— Я когда Феликса увидела, всё в душе перевернулось, так он похож на мою первую любовь. И снова больница. Медсестры, врачихи. Я еле утра дождалась. Дума­ла, если приду и увижу в палате медичку, убью.
— Я своего тоже хотела убить, — антрацитовые глаза цыганки опасно блеснули и тут же погасли. – А потом подумала, что лучше отомщу ему. Раз забыл о моей любви, значит, всю жизнь будет помнить о моей ненависти. Я его прокляла.
Уж, какую там порчу, сглаз или проклятья навлекла Лара на свое­го неверного возлюбленного, она распространяться не стала, но только через несколько месяцев её возлюбленный попал в тяжелую автомобиль­ную аварию. Чудом остался жив, но единственным средством передвижения стала для него инвалидная коляска.
— Да ты чего, — в страхе отпрянула от цыганки Чугунова, почув­ствовав, как холодное облако ненависти нависло над ней. — Как же можно проклинать живого человека?
— Это не месть, а сатисфакция, — холодно заметила Лара. — За бесцельно прожитые годы.
-   Ты же сама этого хотела.
-    Хотела, но не этого. Он меня обманывал, а я была честна с ним.
-   Честными люди бывают, только когда любят.
-   Значит, любви нет? - хищно прищурилась Лара. – И я правильно сделала, что отомстила?
— Ты шутишь, скажи, что пошутила, — тихо прошептала Чугуно­ва. — Я не верю тебе.
— Не веришь? Ну и зря. Я же ведьма, колдунья, ворожея в седь­мом поколении. Все женщины нашего рода были колдуньями. Смо­три мне в глаза. Ну!
Цыганка большой черной птицей нависла над Чугуновой, выжи­дательным, леденящим взором уставилась в её лицо.  Чугунова, с некоторой опаской, заглянула ей в расширенные зрачки, как смотрит в телескоп любо­пытствующий астроном на источник жуткого катаклизма в соседней галактике. Глаза цыганки были глубоки, тревожны, в них недобрыми клубами месилось коричнево-золотое варево, чертовски смахиваю­щее на колдовское зелье.
Чугунова похолодела, попыталась отвести глаза, словно её ули­чили в чем-то предосудительном, но не успела. Нервно пульсирую­щие омуты наэлектризованных зрачков цыганки, вдруг, стиснули Чугунову, как каменные мельничные жернова, закрутили в бешеной свистопляске по удушливому, беспросветному, как кривой дымоход, тоннелю. Сминая, дробя, измельчая её до ничтожно-малых величин. И когда Чугуновой стало казаться, что её уже нет, она — пыль, микро­частица, атом, зеро космоса, на неё, с неистовой мощью обрушился обжигающий столб света…

Чугунова увидела себя в центре разноцветного, из тонкого шелка, шатра, где через круглое отверстие в куполе был вбит в землю, тот самый столб света, в котором она оказалась сейчас замурована.
Шатер, по всей видимости, принадлежал цыганке. Она с царствен­ным видом восседала на парчовом шахском троне, держа в одной руке — бокал с чаем, в другой — веревку. Она была облачена в богатые, прозрачно-переливчатые одежды, воздушные и трепетные, как кры­лья стрекозы. Через эту небесную ткань светилась молочная, нежная кожа царицы, забавно топорщились её маленькие, белые груди. Каза­лось, и цыганка, и её одежда — всё излучает сладострастие и негу.
По правую руку от неё в почтительном полупоклоне сгибался Ма­ляр. Собственно, от Маляра в привычном понятии осталась лишь одна кудрявая голова. Туловище его было в форме большой карты «шестерки бубей» из чистейшего хрусталя. А на месте, доказывающем принадлежность Маляра к мужской особи, наискось, как фиговый листок, был приклеен золотистый лейбл: «Богема»
По левую руку от царицы горбился в инвалидной коляске с руч­ным приводом — худой, желтый, как малаец, незнакомец. Но Чугу­нова и без подсказки догадалась, что это - тот самый неблагодарный возлюбленный цыганки.
Все трое с интересом разглядывали Чугунову. Она была почему-то голая и грудь её почему-то была на спине.
— А она — ничего, — тоном знатока заметила цыганка. — Эй, урод. Верни девушке грудь на место.
­— Не верну, — капризно насупился хрустальный Маляр. — У нее дурной характер.
— Тяжелый, — возразила Чугунова, — но и у тебя — не сахар.
И подумала, что природа, как там ни крути, а дальновиднее разных там художников, определив каждому человеческому органу — только ему присущее место. На её животе тоже болталась жесткая картонная табличка с её антропоме­трическими данными. Рост, вес, объем талии. Табличка неприятно царапала и холодила кожу.
Чугунова переминалась босыми ногами на теплом, устланном яр­кими коврами полу, и думала, что ей, в сущности, нечего стеснять­ся, так как присутствующих мужчин можно было считать таковыми весьма условно.
— Ты думаешь, что всегда будешь молодой и красивой? — язви­тельно спросила томная царица.
— Думаю, что нет, — пробормотала Чугунова, пребывая в оцепенении осен­ней мухи.
— Тогда давай скооперируемся, — неожиданно предложила цари­ца. — Будем работать с клиентами на контрасте. Ты — беленькая, я — черненькая. Мужики будут на нас лететь, как мухи на мёд.
— Не хочу, — насупилась голая Чугунова.
— Что я говорил. У неё дурной характер, — злорадно оскалился Маляр. — В следующий раз я её с одним глазом нарисую.
— Тогда я выбью и тебе один глаз, — пообещала принять адекват­ные меры Чугунова.
— Отвяжитесь от девчонки, — взмолился бывший возлюбленный цыганки. — Вам что, добровольцев мало?
— Не твое дело, Костяшкин, — бесцеремонно оборвала его цыган­ка. — Инвалидной коляске слова не давали. Помалкивай, когда тебя не спрашивают. Чего ты хочешь? Говори.
Последние слова были милостиво обращены к Чугуновой.
— Хочу любить и быть любимой, — хмурясь, и кусая солёные губы, произнесла Чугунова.
Маляр гаденько хихикнул. Многозначительно постучал согнутым пальцем себе по лбу и по груди. Звук получился одинаковым, стеклянным.
— Ах, так! — странным образом обрадовалась цыганка и вожделенно потерла друг о друга миниатюрные, глянцевые ладони. — Она тоже хотела любить и быть любимой. Ввезите, несчастную!
От повелительного возгласа цыганки, все пришло в движение. Резко отлетел легкий цве­тастый полог шатра, и двое санитаров Бугор и Хирург резво и весело, как теле­жку с кастрюлей больничного супа, вкатили медицинскую каталку. На санитарах были ярко-зеленые халаты, по которым, как по
лужай­кам, разбежались желтые цыплята.
На узкой и жесткой каталке лежала прикрытая до подбородка бе­лой простыней, тихая, безучастная ко всему, Вероника. И Чугунова невольно содрогнулась, увидев, что вместо туловища и конечностей - у Вероники был почти высохший березовый ствол с двумя корявыми веточками, на кончиках которых, слабо зеленели по пять крошечных листочков.
— Доктор, от каких таких прегрешений случилось подобное с ва­шей пациенткой? — недобро потребовала ясности диагноза от Хирур­га царица шатра.
— От любви-с, — раболепно склонил блестящую от толстого слоя бриолина, голову Хирург.
— Он — козел. Я его ненавижу, — всхлипнула быстро отвердеваю­щим лицом Вероника.
У Феликса, испуганно выглядывающего из-за спины Хирурга, прямо на глазах начала расти козлиная бородка, а на темечке, сквозь волосы, начали
про­биваться острые, кривенькие рожки.
Феликс бочком, как трусливый кобель Хан, подскочил к Веронике и принялся жадно обгладывать её ветки-руки. Но, те немедленно вы­растали заново. Более зеленые и цветущие.
— Съешь лучше ноги у писателя, — посоветовала ему всё еще голая Чугунова. — Может, вместо костяшек нормальные ноги отрастут.
— Не отрастут, — сухо возразила царица-цыганка.
— Почему?
— У него душа черствая. От неё и ноги сохнут.
— Неужели, он так и останется на всю жизнь инвалидом? — содрог­нулась Чугунова.
— А мы тут — все инвалиды, — равнодушно пожала белыми, как бумага, плечами царица. — Не веришь? Смотри!
С необычайной легкостью, с какой распахивают створки пустой кухонной полки, перед незваными гостями, она распахнула свою грудную клетку. Из неё, как из щели в полу морга, сквозило леденя­щей душу пустотой.
— И ты такой же станешь.
— Нет!
— Станешь, — ласково повторила цыганка.
— Нет, нет, — отчаянно закричала Чугунова.
— Отстаньте от девушки, — потребовал от присутствующих Костяшкин и с хрустом сжал большие, желтые кулаки.
— Нет! Нет! Я не хочу! — изнемогая от собственного крика и бес­силия, упала на ковры и забилась в истерике Чугунова.


   (продолжение следует)





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 13
© 04.07.2018 Анна Лучина
Свидетельство о публикации: izba-2018-2310027

Рубрика произведения: Проза -> Другое












1