Первая категория


«ПЕРВАЯ КАТЕГОРИЯ»

Документальная повесть
«По поводу заданных мне вопросов поясняю следующее…»
(Стандартное начало любого объяснения, которое со слов гражданина фиксируется сотрудниками органов правоохраны)


- Сквозь года, через даль, через сталь
В трепете нежного звука
Желтые листья – печаль, эх, печаль!
Красные листья - разлука.


В последнее время я часто задумываюсь над такой ситуацией. Представьте себе, огромная страна, как сказал когда-то один очень талантливый поэт, «раскинувшаяся меж закатов». У страны, так для неё «счастливо» сложилось, есть один национальный лидер, или, скажем, вождь. Он, понятное дело, один, вождей много не бывает. Их не должно быть много.
Он один, и он на самой вершине властной пирамиды, или, говоря по-нынешнему ,вертикали власти. Пирамида, она же вертикаль состоит из многих управленческих структур, которые днями и ночами «решают вопросы». Много вопросов. Но все, даже дети, знают, что самые серьёзные, самые существенные вопросы решают не они, а только он. Вот такая в стране политика.
Но кроме вождя (национального лидера) и структур, решающих разные вопросы, кроме главных, за них за всех решённых, есть ещё великое множество людей далёких от политики, не лезущих в неё, видавших её где угодно, в том числе и «в гробу, в белых тапочках». Они живут в простых, скромных домах, под нероскошными крышами. Страна огромная, народу в ней живёт много, поэтому крыш хватает. И, как писал уже другой талантливый, но столь же забытый поэт : «и под каждой крышей, как она не слаба, свои люди, свои мыши, своя судьба». Они, эти люди, живут вдали от политических событий и судьбоносных решений, своими маленькими, с точки зрения умостившихся на олимпе, заботами, которых много, радостями, которых не так много, и горестями, которые иногда случаются. И вот представьте. Солнечное летнее утро. Кто-то из этих людей шлёпает на работу. Известно, даром никого и никогда не кормят. А кому-то повезло, выдался отпуск или просто выходной, и он, этот кто-то, вытаскивает своё семейство на дачу или на пляж, предвкушая летние радости. Опрятная старушка выгуливает в сквере некрупную и немолодую собачонку. Парень, по виду студент, запрыгнул в троллейбус, увидел на задней площадке барышню и застыл, поражённый красотой её лица и соблазнительностью девичьих форм, прикрытых легким ситцевым сарафаном, не мешающим разыграться сладострастному воображению.
А в это время, где-то очень высоко над ними над всеми, спешащими на работу, едущими на отдых, выгуливающими своих отнюдь неаристократических домашних зверей, влюбляющимися, национальный лидер взял в руку, эх , лучше бы он взял в неё кое-что другое, но взял именно карандаш и в тиши своего величественного кабинета, на листе первоклассной бумаги, изобразил несколько строк. Да, именно. Взял карандаш и написал, скажем так, небольшую записочку. Всего лишь. Но на самом деле отсёк от общей массы так называемых простых людей, суетящихся где-то внизу, некую категорию лиц, предназначенных для уничтожения, не объяснимого для них и беспощадного. Они – обреченные ничего не знают, ни о чём не догадываются, продолжают жить своей жизнью: ходить на работу, ездить на дачу, ухаживать за домашними зверушками, воспитывать, если это в принципе возможно, детей. Строят какие-то планы, не понимая, что обречены. И сами обречены, и их близкие, их планы, их собаки, коты и прочая живность обречены. Потому, что он так решил. На листочке первоклассной бумаги, с текстом, обрушившим судьбы миллионов, стоит дата - 3-е июля.
Уверен, никто из уничтоженных по воле Вождя (или национального лидера) так никогда и не узнал, что его судьба решилась 3 июля 1937 года.

Пояснение 1
(документы)
Их вообще-то не так много, этих документов. Во времена М.С. Горбачёва было запущено в оборот интересное словечко – судьбоносный или судьбоносное, далее на выбор – дело, решение, встреча и т.д. и т. п. Оно удивительно точно подходит к этим бумагам. Вопрос только в том, какую и кому они несли судьбу. Первый документ был адресован партийным руководителям областного, краевого и республиканского звена. Подписан был просто, без выкрутасов – секретарь ЦК Сталин. То есть руководитель единственной тогда в стране политической партии – Всесоюзной коммунистической партии большевиков, или ВКП(б). И начинался текст тоже без выкрутасов, никакого пустословия.
«Замечено, что большая часть кулаков и уголовников, высланных одно время из разных областей в северные и сибирские районы, а потом, по истечении срока высылки, вернувшиеся в свои области, - являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений, как в колхозах и совхозах, так и на транспорте и в некоторых отраслях промышленности.» Сделаем паузу, скушаем, если есть желание, твикс и попробуем осмыслить. Вообще, написано сильно. Этот стиль пленяет и открывает глаза. Теперь понятно, где очередной национальный лидер заимствует стилистику и сюжеты, когда так же вот, не приведя ни единого доказательства, утверждает, что вышедшие с неприятными для него лозунгами манифестанты подкуплены враждебными иностранными державами. Какие еще нужны доказательства, если замечено. Не важно, кем замечено, и когда замечено. Кому надо, тот и заметил. И очередной Андрей Януариевич Вышинский, непотопляемый, несмотря ни на что, так сильно нужен, авторитетно подтвердит -, «Да, это так, они – сволочи подкупленные, являются « зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений». То есть антироссийских.
Не менее впечатляет и следующая часть этого судьбоносного документа. «ЦК ВКП(б) предлагает всем секретарям областных и краевых организаций и всем областным, краевым и республиканским представителям НКВД взять на учёт всех возвратившихся на родину кулаков и уголовников, с тем , чтобы наиболее враждебные из них были немедленно арестованы и были расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки, а остальные менее активные, но все же враждебные элементы были бы переписаны и высланы в районы по указанию НКВД. ЦК ВКП(б) предлагает в пятидневный срок представить в ЦК состав троек, а также количество подлежащих расстрелу , равно как количество подлежащих высылке.» Всё. Кратко и по существу. Недаром сам товарищ Сталин написал. Сам, стилистика выдает. Он был не чета нынешним вождям, вождишкам и вождятам, которые без аппарата и до уборной не дойдут. Всё им подготовь, отмотивируй, разжуй, а они только будут морщиться и требовательно, именно требовательно задавать каверзные вопросы, просчитывая про себя, наградить ли подчинённого своей судьбоносной подписью либо повременить маленько.
Эта часть документа тоже требует осмысления, но пока о другом. На документе стоит слово «шифр», что является показателем его секретности, но если представить себе, что многие из обречённых прочли бы эти строки, то, уверен, они бы их нисколечко не насторожили. Ещё бы! Ведь здесь идёт речь об уголовниках и кулаках, к тому же враждебных. «…А мы – то, - так рассуждали бы многие из обречённых, - ни то и ни другое, к нам это не имеет ровно никакого касательства». И лишь немногие из них, не потерявшие способности мыслить, смелости додумывать до конца, и не имевшие иллюзий, уловили бы в подтексте документа тревожную музыку приближающегося конца.
Потому что, если вышняя власть требует расстрелять «в порядке административного проведения их дел через тройки» часть граждан, а другую часть граждан тем же макаром куда-то выслать, то значит одними кулаками и уголовниками дело не ограничится. Каждый, имеющий опыт государственной службы (теперь некоторые называют её государевой), в стране , «раскинувшейся меж закатов», отчётливо представляет, какие круги по воде создаёт такая бумага, родившаяся на самом верху. Выше некуда.
И вот уже следом за шифровкой товарища Сталина появляется ещё один документ угробляющего характера. Это подписанный самим Николаем Ивановичем Ежовым Оперативный приказ НКВД СССР №00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов». Улавливаете разницу с директивой от 03.07.1937 года? Там говорилось только о кулаках и уголовниках. Прошло всего 27 календарных дней и уже 30 июля в оперативном приказе наркома №00447 появились «другие антисоветские элементы». Появились они не просто так. Никто из тогдашних руководителей любого ранга не посмел бы пороть отсебятину, произвольно расширять рамки, заданные директивами «великого вождя». Это и сейчас считается криминалом, а в те «времена укромные, теперь почти былинные, когда срока огромные брели в этапы длинные» и подавно. Значит на стадии разработки следующего в нашей истории судьбоносного документа немножко поправил вождь «железного наркома», дал понять, что кулаки кулаками, уголовники уголовниками, однако, и прочую всякую контру забывать не след.
Пункт первый приказа, устанавливающий контингенты, подлежащие репрессии, разъяснял, о каких элементах идёт разговор. Помимо кулаков здесь упоминались некие социально опасные элементы (СОЭ), состоявшие в повстанческих, фашистских, террористических и бандитских формированиях, отбывшие наказание, скрывшиеся от репрессий или бежавшие из мест заключения и возобновившие свою антисоветскую преступную деятельность, бывшие белые, жандармы, чиновники, каратели, бандиты, бандпособники, реэмигранты, члены антисоветских партий. Под членами антисоветских партий подразумевались эсеры (не путать со « Справедливой Россией!»), меньшевики, а также лица, состоявшие в национальных партиях, запрещённых после Гражданской войны: Муссават – Азербайджан, Дашнакцутюн – Армения, Иттихад – Средняя Азия.
Приказ был составлен таким образом, что в категорию «активных антисоветских элементов» можно было загнать изрядное число сограждан. Что, в сущности, и было сделано.
Нет, правда, знаковый это документ! И судьбоносный. Им предписывалось с утреца пятого августа 1937 года во всех республиках, краях и областях начать операцию по репрессированию разномастной контры. Среднюю Азию повелевалось подвергнуть чистке с 10 августа, а Дальневосточный, Красноярский края, Восточно -Сибирскую область – с 15 августа того же 1937 года. Обречённые жили своей частной жизнью, чего-то там копошились, как мураши, а их уже разбили на две категории. К первой отнесли ничего не подозревавших граждан, посчитанных наиболее опасными из антисоветских элементов. Светили им арест и «вышка», то есть высшая мера наказания – расстрел без суда и особого следствия. Второй категории , состоящей из «менее активных, но всё же враждебных элементов», в том же порядке, без суда, так сказать административно, давали по восемь-десять лет лагерей. Вот такой выходил расклад.
А далее в приказе перечислялись республики, края и области, и контрольные цифры лиц, подлежащих репрессии по первой и второй категориям. Например, легендарная Коми АССР. По первой категории - 100, по второй -300, а всего - 400. Кажется, в этой таблице это самые маленькие контрольные цифры. У прочих по более было. Взять, скажем, Дальневосточный край. Первая категория – 2000, вторая – 4000, а всего – 6000. С этого документа для очень многих всё закончилось. В том числе, для моего деда и его семьи, на тот момент дружно и нескучно проживавших во Владивостоке, в том самом Дальневосточном крае, в котором операция по репрессированию началась 15 августа 1937 года. Но, про деда после. А пока ещё про приказ от 30 июля 1937 года №00447. По сути он обозначил рубеж, с которого террор стал достоянием широких народных масс. По данным историков в течение 1937-1939 годов было арестовано или подвергнуто иным репрессиям по политическим мотивам более 2000000 человек. При этом в результате усердного исполнения приказа №00447 было осуждено 818000 человек, из которых 436000 расстреляно. Всего за этот период времени по ст. 58 УК РСФСР 1926 года было расстреляно свыше 700000 человек. Получается, что значительный массив репрессированных и расстрелянных – это те самые первая и вторая категории. И несколько единичек из этих страшных чисел – мой дед, моя бабушка, моя будущая мама, её сестра и брат.
Не буду повторять всего того, что уже было написано об этом кровавом документе. Тем более, что написано не мало. Успели желавшие это сделать высказаться основательно, подробно по теме массовых репрессий, прежде, чем она, эта тема, в очередной раз сделалась непопулярной и неактуальной, препятствующей достижению национального единения. Откровенно было рассказано и о том, как руководители областей, республик, краев устроили настоящее социалистическое соревнование, выбивая себе на верху новые контрольные показатели для репрессирования «врагов народа», и о том, какая вакханалия доносов началась на местах, как пошло стукачество вширь и вглубь. Поэтому мне хотелось высказаться, между прочим, только об историческом контексте кровавого приказа и о до ныне, «как дело Ленина», живущих и побеждающих традициях, им заложенных.
Итак, контекст. Июль 1937 года. Уже во всю волнами по стране идут аресты. Но пока эти волны в основном накрывают тех, кого неименитые граждане называют словом «начальство»: партийных, государственных и хозяйственных руководителей всех уровней, военачальников, чекистов, деятелей «штаба мировой революции» Коминтерна. Ну, накрыло ещё интеллигенцию, без её избиения никогда на Руси не обходилось испокон. Простые, неименитые советские граждане под каток репрессий могли попасть, пожалуй, только в трёх случаях: если по пьяни или по трезвянке что-нибудь болтали не то про советскую власть и её великого вождя с вождятами; если анкетка (по тогдашней терминологии – «самодонос») оказывалась подпорченной каким-нибудь нехорошим родственником или не нашим социальным происхождением; если любезный утворёхивал что-нибудь, мягко выражаясь, противоправное, например, крал или портил казённое имущество, а «бздительные» органы усматривали в его действиях признаки состава контрреволюционного преступления. Пожалуй, всё. До 30 июля 1937года. После этой даты варианты попадания неименитых граждан под катки и молотки расширились до «тысячи невероятий», как писал когда-то русский литератор-романтик Бестужев – Марлинский. Потому что в категорию социально опасных элементов при желании можно было запихать кого угодно: и знатного плотника, и передовую доярку, и учителя с врачом, и землемера с огородником. И искать этих социально-опасных предписывалось именно среди простого народа, рабочих, крестьян, служащих среднего и низшего звена, низовых слоёв городской и сельской интеллигенции. И не было города в стране, не было района, посёлка, где бы не изобличали «врагов народа», агентов всех мыслимых и немыслимых иностранных разведок, прочих участников «контрреволюционных террористических организаций», где бы не рыскали местные джеймсы бонды –« агенты 00447».
…Жила во дворе скромная, опрятная, вежливая старушка. Ни детей, ни родни не имела. Зарабатывала на жизнь уроками музыки, учила детей на пианино играть. Из близких душ имела только маленькую собачонку. Такую же немолодую, опрятную и чистенькую. Так и жили, и было им хорошо вдвоем. Пока одна сука не разнюхала и не настучала куда следует о том, что музыкантша хоть и не дворянского роду-племени, но долгое время работала в земской управе, в том числе и тогда, когда в городе были белые. Ночью старушку взяли. И с концом.
Собачка плакала, выла и не могла понять, куда и зачем увезли ее хозяйку. Этого и люди, знавшие старушку, не понимали. Про себя не понимали. Потому как за непонимание вслух можно было отправиться по тому же адресу следом. А ответ был прост до обидного. Одна сука захотела расширить свою жилплощадь за счет старушкиной, да и бесконечное бреньканье и собачий лай надоели. А другой суке с петлицами на гимнастерке край как надо было выполнять план по количеству и категориям выявленных и изобличенных «врагов народа». И была достигнута гармония. Один получил квадратные метры, другой выполнил план и тоже чего-нибудь получил.
Точнее Александра Галича никто не смог охарактеризовать этот исторический контекст.
« Был порядок», - говорят палачи…
«Был достаток»,- говорят палачи…
«Сделал дело», - говорят палачи…
«И пожалуйста, сполна получи».
Такой вот, значит, исторический контекст. А теперь о немеркнущих традициях. Представляется, что именно с приказа № 00447 укрепилась практика плановых показателей в органах правоохраны. И с самого верха до ниже некуда по сию пору спускаются примерные количественные показатели, с которыми нижестоящие структуры должны подойти к очередному итоговому рубежу. Только теперь, слава богу, это не количество изобличенных и выявленных «врагов народа», а количество возбужденных уголовных дел, лиц, привлеченных к административной ответственности, выявленных нарушений закона, актов прокурорского реагирования и т.д., и т.п. И каждый руководитель в системе органов правоохраны знает, что будут у него немалые неприятности, если вдруг эти показатели качнутся и пойдут вниз. Впрочем, об этом тоже уже не мало написано. Вот только в гносеологию вопроса никто не углублялся. А зря. Так называемая «палочная система» вышла из шинели. Только не гоголевской, как русская литература 19 века, а наркомовской, Николая Ивановича Ежова, с его узкого плечика…


Пояснение 2
(вопросы)

… А вообще-то будем объективны. В некоторых регионах межзакатной страны истребление неименитых граждан в широких масштабах началось малость пораньше августа 1937 года. Отличился в этом Западно-Сибирский край, из которого позже выделилась Новосибирская область. Партийной организацией края рулил Роберт Эйхе. Возможно, в Латвии за разговорами об ужасах коммунистической тирании, укрепившейся после 1940 года, о нем забыли, и нынешним латышам это имя – звук пустой. Так не должно быть. Маленькому, но очень гордому и свободолюбивому латышскому народу не мешало бы напомнить о «славных деяниях» их соотечественника на просторах огромной страны.
В шестнадцать лет, во время событий революции 1905 года в Прибалтике Роберт сделался революционером-боевиком и испил человеческой кровушки. Не по натуре, конечно. Просто научился убивать. Прошли годы, и, как это нередко случается, революционер превратился в палача. Тема отдельного разговора, как он, кстати, будущий нарком землеустроения СССР, проводил в Западной Сибири коллективизацию. А в 1937 активно взялся уничтожать контру всех мастей. Еще до августа этого страшного года, при его непосредственном участии и под чутким руководством в будущей Новосибирской области и в городе Новосибирске были вскрыты более 40 «антисоветских организаций и групп». От одних названий мурашки по коже: «Сибирский комитет Польской организации Войсковой», «Новосибирская троцкистская организация в РККА», «Новосибирский троцкистский террористический центр», «Новосибирская фашистская национал-социалистическая партия Германии», «Новосибирская латышская национал-социалистическая фашистская организация»…
В это время в Новосибирске полным ходом шло строительство первого и самого крупного в Сибири театра оперы и балета. Величественный его купол теперь стал символом города, как Эйфелева башня – символом Парижа. Купол спроектировали и организовали его беспрецедентный по тем временам монтаж несколько молодых сибирских инженеров. Толковые были ребята, с творческой жилкой, много еще чего могли сделать. Но вот в конце июля 1937 года, ночью, сотрудники УНКВД Западно-Сибирского края оцепили стойплощадку и в течение 3 дней арестовали 200 строителей, в том числе и тех башковитых, горячих в работе инженеров. Впоследствии всех арестованных пустили по категориям. Инженеры попали в первую…
В начале девяностых, ныне руганных и оплеванных, в первую очередь теми, кто тогда неплохо пристроился, во исполнение недавно принятого Закона РСФСР «О реабилитации жертв политических репрессий», местное новосибирское СМИ «Ведомости Областного совета народных депутатов» взялось печатать списки репрессированных и впоследствии реабилитированных новосибирцев и жителей области. Списки печатались в алфавитном порядке, но дальше первых букв русской азбуки дело не пошло. По-видимому, коммунисты, возобладавшие и в совете, и в газете, решили, как они любят говорить, «прекратить очернительство нашей истории» и прикрыли эту лавочку. На фоне тогдашних катаклизмов внимание на такую пустяковину не обратили. Но и напечатанного было вполне достаточно, чтобы понять, по ком в 37-ом звонил колокол. Там, в списках, если процитировать Булата Окуджаву, были «люди не великие»: монтажники, слесаря, крестьяне, счетоводы, рабочие асфальто-бетонного завода, колхозники, кузнецы, мелкие служащие.
Качественно, гореть ему в аду, качественно поработал бывший «лесной брат» товарищ Эйхе! Эвон, сколько «врагов» навыявлял да изобличил! Крепко прошлась власть рабочих и крестьян по «социально-опасным» рабочим и крестьянам. Ну, и как положено, ждала товарища Эйхе заслуженная награда. Сперва повышение по службе, министерский пост в Москве, потом арест и «казенный дом». Лупили там товарища Эйхе почем зря. Малость перестарались, выбили глаз и сломали позвоночник. Далее, как и с прочими ему подобными «товарищами» - десятиминутное судебное заседание Военной коллегии Верховного Суда СССР, расстрельный приговор, полигон «Коммунарка», посмертная реабилитация в 1956 году
Во дни моего детства был очень популярен красочный музыкальный японский мультик про Кота в сапогах. Авторы весьма вольно обошлись с сюжетом сказочки Шарля Перро, ввели новых персонажей, например, трех котов-убийц, гонявшихся за своим отважным сородичем, обладателем шляпы, сапог и шпаги. При этом они пели такую песню: « Сначала мы тебя убьем, потом и нас убьют!». В мультике это было весело, в жизни оказалось страшно.
Эйхе и ему подобные с русскими, еврейскими, украинскими, польскими и т.д. фамилиями убивали усердно и деловито, но потом убили и их. Неизбежен горький вопрос: почему?
Почему от Мурманска до Ашхабада, от Минска до Владивостока перестреляли и пересажали множество людей, причем убийцы и гонители этих людей часто сами оказывались убитыми и гонимыми? Ответ прост. Только для укрепления власти «великого вождя». Более ни для чего.
Основная цель – вот эта. И никакой другой. Для укрепления беспредельной, абсолютной власти товарища Сталина потребовалось почистить страну, для чего пустить в расход энную категорию ее граждан, чтобы изничтожить на корню даже потенциально недовольных и пугануть до смертного часа оставшихся. Всего-то на всего.
Товарищ Сталин знать не знал ни моего деда, ни многих прочих бедолаг. Просто они попали, так случилось, в категории граждан, подлежащих уничтожению. Разумеется, ради великой цели. У нас, на Руси, если верить Пушкину, только бунт бывает бесцельным, все остальные начинания освящены великими целями. Так что деду, как и многим другим, просто не повезло. В этой лотерее они вытянули проигрышные билеты. А вместе с ними не повезло их родным и близким, исключая тех, кто молниеносно перестроился, отрекся и принялся чернить бывших своих, которым не повезло в лотерее.
Истинное удовольствие получаешь, читая в осторожных газетах вроде нынешних «Известий», «объективные» рассуждения высоколобых образованцев по поводу тех или иных шагов нынешнего национального лидера. Правда, очень смешны эти «прогнозы», по сути, гадания на картах или на кофейной гуще. Удержание и укрепление власти – вот основная цель современного вождя. Власть ради власти, как искусство ради искусства. И ничего более.
Радует то, что за эти слова не отправят ныне ни по первой, ни по второй категории. Прогресс на лицо! Снова вспомнился Галич, его бессмертная песня «Ой, ты стучи, стучи…»
- А первой зека с Севастополя, он там, черт чумной, Херсонес копал!
Он копал, копал, что ни попадя, да на полный срок в лагеря попал…
И жену его, и сынка его, и старуху-мать, чтоб заткнулась, блядь!
Чтобы знали все, что закаяно нашу родину с под низа копать…
Пока еще про это говорить не закаяли, продолжим…

Пояснение 3
(кое-что из родословной)

Бабушка у меня была замечательная. Родилась в один год с Никитой Сергеевичем Хрущевым и вождем приморских партизан Сергеем Лазо – в 1894-ом, окончила гимназию во Владивостоке, дважды, в 1909 и в 1913 ездила с мамой на лечение в Швейцарию. Сказок она мне не рассказывала. Их заменили бесконечные сюжеты из истории государства Российского. Именно от нее я узнал о катастрофе 1937 года, обрушившей жизнь бабушкиной семьи. Теперь я понимаю причину ее откровенности.
Представьте себе, шестидесятые годы, Новосибирск, стремительно приближающийся к статусу города-миллионника, однокомнатная квартира в краснокирпичной хрущевской пятиэтажке, в которой проживают бабушка, моя еще молодая мама, и я, пешком проникающий под стол. Жили скромно, но после мытарств по съемным углам, баракам да коммуналкам эта квартира казалась ей дворцовой залой. Хотя, как я понимаю, доводилось бабушке жить и в гораздо более шикарных условиях. Буржуями ее родители не были, но, видать, управляющий лесной фермой под Владивостоком имел таки неплохой доход, коли мог позволить себе уютный дом, учебу детей по гимназиям да институтам, поездки за рубежи Российской империи. Но это все в прошлом. Она потеряла мужа, дочь, внука, сына, почти двадцать лет прожила с клеймом жены «врага народа». Много пережитого и выстраданного накопилось в душе, а поделиться не с кем.
Годами этим делиться с другими было лотереей: донесут - не донесут. А когда стало можно – обнаружилось отсутствие слушателей. Бедная бабушка! Как же одинока она была, если не могла найти себе другого собеседника.
Напрягая память, пытаюсь сложить осколки ее рассказов в связное повествование, кое-что домысливая, опираясь на знания, которые были от нее сокрыты мраком абсолютной секретности.
К сожалению, я был мал, запомнил не все. Мне было двенадцать лет, когда она ушла, и я даже не попытался записать что-либо из ее рассказов. Что же получается из осколков?
В общем - то простая история. Стоял в городе Владивостоке или Владике, как его теперь называют, скромный, уютный дом, в котором жили муж, жена и трое детей. Семья есть семья, случалось, конечно, всякое, но жили они дружно. И были у них, как принято в те бестелевизионные годы, совместные музицирование и чтение книг вечерами, на веранде, прогулки и походы в гости. А потом все рухнуло. Также, как в истории с несчастными старушкой и собачкой. Сначала нашлась сука, которой зачем-то очень было нужно настучать. Потом обнаружились суки, озабоченные ростом показателей по изобличенным врагам народа в отчетном периоде текущего года. Но это все случится потом. А пока… Пока я пытаюсь вспомнить, что же мне бабушка Рахиль рассказывала про своего не библейского Якова. Память сохранила штришки, черточки, детали из ее повествований. Ну, например, что дед – Бермант Яков Давыдович, человек отнюдь не героический, в молодости горячо сочувствовал партии социалистов-революционеров, увлекался их программой и, возможно, голосовал за них в 17-ом, на выборах в Учредительное собрание.
На первый взгляд, не понятно. Он вроде бы старался в политику не лезть, специальность имел далекую от социально-активной деятельности – экономиста-бухгалтера. И вот поди же ты, эсер! Хотя опять таки, ежели углубиться в гносеологию вопроса, ничего удивительного и нету. Яков Давыдович родился в 1889 году, в просвещенной, а не патриархальной еврейской семье железнодорожных служащих. Его отец и братья трудились на знаменитой Китайской Восточной железной дороге, она же КВЖД. А в ту пору просвещенные жители Российской империи чуть не поголовно сочувствовали борцам за свободу ,самыми яркими из которых были именно эсеры. Один их лозунг чего стоил! «В борьбе обретешь ты право свое!» Звучит, да еще как! Кроме того, за ними стояли тени их героических предшественников – народовольцев Александра Михайлова, Андрея Желябова, Софьи Перовской, жизнь положивших за свободу народа. Они не увидели, но их преемникам «посчастливилось» не только увидеть, но и прочувствовать на себе плоды «народной свободы», вызревшие к 1937 году.
Политика деда не увлекла, потому что увлекла его и увлекала до самого конца моя бабушка. У нее было трудное для произношения на русском имя отчество – Рахиль Липовна. Впрочем, ее редко так называли, в основном – Рая, позже – баба Рая. Но до всего этого еще было так далеко, когда Яков впервые увидел Рахиль. Он был старше ее на пять лет. Родители Якова состояли в добром знакомстве с родителями Рахиль. Поэтому, когда восемнадцатилетний Яков приехал из своей Манчжурии во Владивосток поступать в коммерческое училище, юноша нашел в их доме гостеприимный кров. Рахиль тогда было тринадцать. Она училась в гимназии, играла на фортепиано, много читала, увлекалась театром и, между прочим, интересовалась политикой.
Как в библейской легенде, как в романе Анатолия Рыбакова «Тяжелый песок», Яков увидел Рахиль и…пропал, втрескался по уши. Увы, вчерашний выпускник реального училища (это, как я понимаю, что-то вроде нынешних ПТУ, но уровнем повыше), собиравшийся стать финансистом, на красавицу Рахиль впечатления не произвел. Аккуратный молодой человек, усердно штудирующий свои скучные учебники, не стал тогда героем ее романа. Оно и понятно. Даже я, малолетний олух, разглядывая древние бабушкины фотографии, понимал, какой она когда то была красавицей. Недаром за ней, когда подросла, ухаживали офицеры Сибирской военной флотилии (ныне- Тихоокеанский флот). Один, чье имя спустя столько лет все равно держала в тайне, предлагал руку, сердце, тайное венчание и побег из отчего дома, но в последний момент предприятие расстроилось. Все - таки Рахиль, хотя и придерживалась передовых либеральных взглядов, оказалась послушной дочерью и устрашилась причинить родителям такое горе. А на брак с русским офицером ее еврейская семья, пусть и приверженная передовым взглядам, согласия бы не дала ни в коем случае. Как сказал немного по другому поводу Александр Сергеевич Пушкин, - « Но всему же есть границы!». А вот за Яшу Берманта они бы отдали дочь с готовностью. Фамилия достойная, состоятельная во всех смыслах, что не маловажно. Да вот беда! Взгляды Рахиль и взгляды папы с мамой на сей предмет не совпадали. Долго не совпадали.
По легенде Яков семь лет добивался Рахиль. Примерно так и вышло в нашей истории. Даже с перебором. Одиннадцать лет, с 1907 по 1918 осаждал не библейский Яков свою гордую красавицу Рахиль. Он уже закончил свое коммерческое училище, где-то служил, считался хорошим экономистом, его ценили за умение работать и честность. Наверняка разные барышни на него заглядывались и были не против, но… Но шесть или семь раз после того, как Рахиль закончила гимназию, он делал ей предложение, сопровождая приступ пылкими изъяснениями в любви, и получал деликатные отказы вместе с уверениями в неизменных к нему дружеских чувствах. По-моему, ничего тяжелее и унизительнее для мужчины быть не может. Другой бы давно нашел бы себе утешительницу. Но дед продолжал свою осаду, несмотря на все, как писал Есенин, «ласковые нет» красавицы Рахиль. В нем с раннего детства обозначилось невероятное упорство, к сожалению, переходящее порой в упрямство. Ему было двадцать девять, возраст, к которому иные подходят глубоко женатыми и с детями, когда, наконец, Рахиль сказала: «Да!».
Век почти спустя, пытаясь разобраться в их отношениях, прихожу к следующей версии. О ту пору бабушке было уже не семнадцать и не двадцать лет, а уже двадцать четыре. Увлечения приходили и уходили «как сон, как утренний туман», а душа уже просила постоянного надежного спутника. По сути, женщина, как «тучка золотая», стремится всегда притулиться на груди «утеса-великана». И остаться там, в отличие от ветреной лермонтовской героини.
Рахиль поняла, а родители таковому пониманию поспособствовали, что Яков и есть такой утес, несмотря на отнюдь не богатырскую внешность. Кроме того, открылись и иные обстоятельства, также пониманию поспособствовавшие. Дело в том, что возлюбленная Яковом Рахиль сказала – «да» - в 1918 году, в разгар русской смуты.


Пояснение 4
(смута)
« Вот тут и понеслась Россия...
Она- стихия, и мы- стихия»
Лучше не скажешь о русском разоре, бушевавшем на « просторах Родины великой» почти пять лет. Во всяком случае, на Дальнем Востоке он завершился к исходу 1922 года.
Моя бабушка любила читать, старалась быть в курсе всех тогдашних литературных новинок. Выписывала один из лучших в 60-е годы журнал под названием «Юность». Ее любимой книгой, как помню, стала повесть Моисея Кульбака «Зелменяне» о жителях еврейского местечка под Минском. Много позже узнал, что Кульбака осенью 37-го расстреляли как троцкиста и шпиона. Как водится, посмертно реабилитировали спустя 20 лет, а в 60-е издали «Зелменян». Больше не издавали. Видать, усмотрели тогдашние бздительные цензоры в этом произведении пропаганду сионизма или еще чего идейно вредного. Так что оказалась бабушкина любимая книга библиографической редкостью. Меня она тоже с младых ногтей старалась пристрастить к чтению.
Вот только книги про Гражданскую войну в России и сама не читала, и мне не навяливала. Могу предположить причину такой избирательности. Видимо, книжная Гражданская война была настолько далека от ею виденного и пережитого, что не возникало желания тратить время на дежурные опусы про « красных героев» и « белую сволочь». В кино она любила бывать, но на фильм про неуловимых мстителей не пошла. Похоже, насмотрелась на них на всех в смутное время, и ей этих впечатлений хватило.
Рассказ о том, как Яков и Рахиль пережили смуту невозможен без постижения исторического контекста. А он получился таким…
Как и подавляющее большинство образованных людей России, Рахиль, ее отец Лип Рафаилович, ее терпеливый жених Яков Февральскую революцию 1917 года встретили восторженно. Еще бы! Хорошо помню бабушкины рассказы о том, как в ее отчем доме вслух, с горячим одобрением, читали очерк писателя Амфитеатрова «Семья Обмановых» с нелицеприятными выпадами в адрес венценосной семьи, ныне причисленной к лику святых. Да и тема – «Распутин – государыня – правящая камарилья» обсуждалась здесь постоянно. Ленин был прав, когда писал, что «Владивосток далеко, но город это нашенский». Еще какой «нашенский»! Разговоры в здешних либеральных гостиных имели тот же «градус кипения» и ту же направленность, что и в столичных. Не удивительно, что Рахиль, ее отец и ее жених сразу же после отречения государя надели красные банты. Только мама Рахили мудрая Фрейда Михайловна бант не надела. А еще и высказалась на идиш и на русском, - оба языка знала в совершенстве, - в том духе, что весь этот карнавал хреново закончится. Конечно, родственники, опьяненные революционным энтузиазмом, ей не поверили. А зря. Как всегда, Фрейда Михайловна оказалась права. Давно замечено, что так называемая многовековая мудрость еврейского народа аккумулируется всегда или почти всегда в женщинах. То-то и оно.
На смену Февралю пришел Октябрь. Не сразу, но к декабрю 1917 года власть большевистских Советов солдатских и рабочих депутатов дошагала до берегов Тихого океана. Остряки обзывали их Советами собачьих и рачьих депутатов. Но шутки шутками, а власть этих ранее мало кому известных маратов и робеспьеров российского розлива быстро окрепла. Прежний порядок, каким бы порочным он ни был, рухнул, и установился новый – с ночными обысками, реквизициями, активным претворением в жизнь лозунга «Грабь награбленное!». Надежды на то, что Учредительное собрание водворит в российские пределы законность и правопорядок испарились после разгона сего представительного народного форума в январе 18 – го. Как очаги лесного пожара, разгорались по стране языки пламени гражданской войны.
Но Яков не хотел в ней участвовать. Он хотел любить Рахиль, создать с ней семью, обзавестись детьми и работать для них. Он не считал себя, да и не был на самом деле отважным человеком, но ради своих любимых людей мог забыть страх. Так, однажды на вечерней харбинской улице, когда к Рахиль начали приставать английские моряки, очертя голову кинулся с ними в драку. Ему, конечное дело, досталось, но атаку подлых посягателей дед отбил. Впрочем, я немного забежал вперед. Власть рабочих и крестьян не больно-то приглянулась моим либерально настроенным предкам. К тому же начались перебои с продуктами и топливом, появились ранее неведомые сытому Приморью очереди. А в китайском городе Харбине, центре КВЖД, жило и работало много русских, Якову предложили место бухгалтера в одной фирме, он согласился, подхватил молодую жену и отбыл в дальние края.
Перебирая в памяти бабушкины рассказы, прихожу к парадоксальному выводу. Ни дед, ни тем более бабушка не собирались участвовать в братоубийственной смуте, бежали от нее, но она, как сказал Маяковский по другому поводу,- «пресволочнейшая штуковина», - постоянно их настигала. Судите сами. Жизнь в Харбине не заладилась. Кажется, фирма, в которой трудился Яков, вылетела в трубу. Случилось это в начале 19-го года. К тому времени на горизонте их совместной жизни обозначились два интересных события. Одно – глобального масштаба. В июле 18-го советская власть на Дальнем Востоке пала. Ее свергли восставшие по весне чехословаки. Потом советские историки обозвали их белочехами. Видать, немного за полгода эта власть снискала себе сторонников на сибирских и дальневосточных просторах, прикончили ее быстро и без особого сопротивления. Второе событие было масштабом поменьше, хотя как для кого. В семье Якова и Рахиль ожидалось прибавление. Стало быть, ребенок на подходе, с работой проблемы, а на Родине вроде как победили защитники правопорядка и законности. Появилась робкая надежда на восстановление прежней, как оказалось, не такой уж и хреновой жизни. И молодая семья, покинув Харбин, перебралась в славный город Хабаровск.
Официально Хабаровск, как и весь Дальневосточный край, находился под властью засевшего в Омске правительства адмирала Колчака. Но это официально. А по натуре держали верх на этих огромных просторах тогдашние «братки», разного рода атаманы, предводительствующие белоказачьей вольницей. Они лихо рубали «красную сволочь», но подчиняться кому-либо, делиться с кем либо властью не желали категорически. Выглядевшие весьма привлекательно в песнях Розенбаума, атаманы для обывателей оказались не меньшим злом, чем большевики. Один из таких мелких деспотов, атаман Калмыков, управлял Хабаровском. Яков и Рахиль быстро поняли, что приехали не туда, куда надо было. Устроиться на работу не удалось, родился ребенок, дочь Мирра, а в городе к уже ставшим привычными грабежам прибавились совершенно экзотические для Дальнего Востока еврейские погромы.
Наместник Колчака генерал Розанов сидел во Владивостоке. Порядка там, по слухам, было больше, к тому же там присутствовали союзники, цивилизованные люди, а не дикие казаки. Рахиль взяла малютку на руки, употребив все свое умение, уговорила упрямца Якова не заниматься фигней и вернуться во Владивосток, к Липу Рафаиловичу и Фрейде Михайловне. Дед согласился с трудом. Я его понимаю. Жить под одной крышей с тещей и тестем, даже ежели они ангелы, занятие тяжелое и неблагодарное. Но деваться было некуда. Семья перебралась в Приморье.
В Приморье не было казацкой вольницы, зато были интервенты. Многие детали бабушкиных рассказов не сохранила моя дырявая память, но поклястся могу в том, что ни одного похвального слова об иностранных интервентах: американцах, англичанах, канадца, а особенно о японцах, угнездившихся в смуту на нашем тихоокеанском побережье, я от нее не слыхал. Иные бабушкины рассказы заметно расходились с советскими учебниками истории, но в отношении иностранных войск в Приморье, в Гражданскую войну, такого не наблюдалось. По ее словам, это были жадные грабители, слетевшиеся чего-нибудь урвать под шумок. Думаю, ее собственное отношение к красным поменялось от того, что все-таки те выгнали интервентов. Хотя, ни при интервентах, ни при белых не было ничего, что отдаленно походило бы на 37-ой. Но вернемся в смуту. Помимо грабежей заморское воинство просто проходу не давало красивым молодым русским женщинам, так что Якову частенько приходилось сопровождать свою Рахиль в прогулках с дитем по улицам Владивостока. Кроме этой, безусловно, важной миссии он пребывал в постоянных поисках работы. Сидеть на шее у жениных родственников дед не желал категорически. В отсутствие постоянного места он даже подрядился торговать гусями.
Впрочем, его торговая карьера завершилась едва начавшись. Стояла осень 19-го, адмирал Колчак, дабы спасти белое движение Сибири и Дальнего Востока от краха, объявил всеобщую мобилизацию. Проводили ее по-нашему, по-русски, размашисто и бестолково, хватая подряд везде и всюду тех, кто походил на мужчину и самостоятельно передвигался. Якова цапанули прямо на рынке, возле лотка с гусями, и свели на призывной участок.
Так Берманта Якова Давыдовича мобилизовали в Белую армию. Семья была в шоке, кинулись собирать деньги, чтобы выкупить мужика, с коррупцией у колчаковцев был полный порядок, но к тому времени ставки подскочили, и требуемую сумму родители Рахиль не подняли. В те далекие революционные годы выражение «еврей-белогвардеец» воспринималось как короткий анекдот, что-то вроде популярного впоследствии «еврей – шахтер». Так исторически сложилось, что сыновей и дочерей этого великого народа было пруд пруди в Красной армии. Взять хоть Николая Щорса, которого сейчас почему-то величают украинским националистом. В его дивизии эскадроном конной разведки командовал еврейский поэт Ошер Шварцман, женой Щорса была еврейка из Бердичева, к тому же возглавлявшая уездную ЧК. А вот в Белой армии евреев было кот наплакал.
Опять кстати вспомнился Лермонтов, - «Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно». Помните сволочной ежовский приказ? Кто там попадал в категорию «активного антисоветского элемента»? Вот именно. Бывшие белые. Кто бы тогда, в 19-ом, мог представить, что курьезная история про еврея, которого замели в Белую армию, так страшно через двадцать лет отзовется! Но до этого отзыва было еще далеко, а пока… А пока Якову повезло, что его, ни разу не служившего в армии, не кинули на передовую, «на колчаковские фронта». Да и фронтов то уже не было. Остатки войск Верховного правителя России катились к Байкалу и далее – на Восток. Так что в белогвардейцах Яков Бермант проходил месяца три – четыре, не более. А далее произошли события неординарные, подобных, насколько знаю, более нигде не было. Как только до Владивостока дошли известия об аресте адмирала в Иркутске, здешние войска восстали и свергли колчаковского наместника генерала Розанова. Власть перешла к широкой и непрочной коалиции политических сил, включающей в себя эсеров, меньшевиков и разных прочих деятелей. К ней примкнули и большевики. У них еще не было сил спихнуть всех прочих с олимпа и единолично захапать власть, но за ними стояли отряды «приамурских партизан», возглавляемые Сергеем Георгиевичем Лазо. А это был серьезный аргумент, с которым грех не посчитаться. Тем более, что объединяла эту ораву одна внятная и позитивная цель – изгон интервентов, гнусно и расчетливо грабящих Россию, за ее рубежи. Поэтому «земцы», как именовали этих деятелей, не только пошли на союз с большевиками, но и согласились на создание единой русской армии Приморья путем объединения партизанских отрядов Лазо с бывшими белогвардейскими частями, свергнувшими колчаковскую власть. Была еще одна причина, толкнувшая либералов и социалистов в объятия к большевикам – засевший в Забайкалье атаман Григорий Семенов. Для него что большевики, что эсеры, что либералы – все были красными, коих следовало рубить безжалостно, усердно вешать, а «менее активных, но все же враждебных» по стилистике ежовского приказа - пороть шомполами вне зависимости от пола, возраста и чина. Атаман это практиковал так рьяно, что не раз вызывал своими «эксцессами» гнев Верховного правителя. Ну, это все высокая политика. А на практике стал мой дед из белогвардейца бойцом 5 роты 1 полка Народной армии или народоармейцем. Служить народу он согласился с энтузиазмом, что вскоре и подтвердил при обстоятельствах весьма драматических.
Правильно говорил Солженицын: «Мы забываем, мы все забываем». Это выражение подходит ко многим событиям российской истории. Многие народы, в отличие от нас, обладают хорошей, хотя и несколько избирательной исторической памятью. Японцы, например. До сих пор поминают нам Курильские острова. А мы то ли стесняемся, то ли, к стыду своему, напрочь забыли их почти пятилетнюю оккупацию Дальнего Востока и события 5 апреля 1920 года - один из самых кровавых эпизодов этой оккупации. Такая «забывчивость» бесила мою бабушку, пережившую и японскую оккупацию, и 5 апреля. Для нее 5 апреля было не менее трагичной датой, чем 22 июня 1941 года.
Тема повествования далека от хронологического отображения событий Гражданской войны на Дальнем Востоке но приверженность историческому контексту требует кое что напомнить забывчивым соплеменникам. Далеко не все партизанские отряды Приморья подчинялись Сергею Лазо. В приамурской тайге орудовал отряд коммуниста-анархиста (были и такие, например, «матрос Железняк партизан» из забытой ныне напрочь песни) Якова Тряпицына. От прочих «борцов за народное счастье» тряпицынцы отличались , пожалуй, беспредельной жестокостью. Захватив какой-нибудь населенный пункт, они первым делом уничтожали всех более менее состоятельных жителей. В способах разнообразия не было. Либо расстрел, либо удар топора по голове и под амурский лед. Бабушка рассказывала, что «красные герои» перебили уйму народа, в том числе и почти всю родню Липа Рафаиловича и Фрейды Михайловны. В марте 1920 года эти скоты уничтожили, сожгли дотла город Николаевск на Амуре. Среди погибших оказалось несколько десятков японцев, в том числе консул, члены его семьи, военнослужащие, мирные обыватели. Японцев тогда в Приморье хватало. Естественно, командование японских оккупационных сил вознамерилось примерно наказать «русских свиней». Гонять по тайге за бандой хорошо вооруженных головорезов показалось им занятием обременительным и малоэффективным. Военачальники императорской армии решили в ночь на 5 апреля 1920 года нанести удар по частям и штабам Народной армии. Внезапный удар. Не стоит быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что несчастные, погубленные при разоре Николаевска на Амуре, оказались всего лишь поводом. А причина была другая. Требовалось примерно всыпать этим оборзевшим русским, чтобы поняли, скоты, кто здесь на самом деле хозяин.
Удар, действительно, получился неожиданным и страшным. Японцы, без всякой щепетильности, обстреливая казармы народоармейцев, положили немалое число мирных жителей. Под шквальный огонь пулеметов японских броневиков ранним утром 5 апреля попали гимназисты и гимназисточки, спешившие на занятия, уличные торговцы, просто случайные прохожие, оказавшиеся на городских улицах в столь неудачное время. Пролилась кровь женщин и детей… Об этом, как и о многом другом, мы ничего не помним. Да и зачем? Беспамятному скоту живется куда как удобней и комфортней.
Нет, ни кровь невинных жертв остановила тогда японскую агрессию. Их остановило яростное, отчаянное сопротивление русских людей, подвергнувшихся неожиданному подлому нападению. Оно не было организованным, поскольку в самом начале «акции» «арийцы Азии»,как их потом назовет Гитлер, захватили все командование Народной армии: Сергея Лазо, Александра Луцкого, Всеволода Сибирцева. Кстати, предлагаю оценить один факт, упомянутый в мемуарах бывшего председателя правительства Дальневосточной республики Петра Никифорова. Всех захваченных в плен, в том числе и Лазо, японцы собрали в здании городской тюрьмы. Сотрудники созданной после падения колчаковской власти милиции имели туда неограниченный доступ. Среди них имелись большевики. Эти люди проникли в тюрьму, нашли там Лазо и предложили ему побег. Задумано предприятие было великолепно. Они хотели переодеть командующего и, пользуясь неразберихой, вывести за ворота. Но Лазо категорически отказался, заявив, что, как командир, он обязан разделить судьбу своих бойцов. Это поступок, как бы мы не относились к его политическим взглядам. Боюсь ошибиться, но немногие нынешние отцы-командиры способны на подобное поведение. Провозившись с Лазо, Сибирцевым и Луцким около месяца, и поняв, что завербовать командиров не удастся, японцы передали их семеновцам. За этим воспоследовали убийство и сожжение трупов в паравозной топке. «На той далекой, на гражданской» белые и красные соревновались друг с другом в жестокости.
Впрочем, доведись Лазо уцелеть, еще не факт, что он пережил бы Большой террор 1937 – 1939 годов. В те годы были изничтожены почти все «герои Гражданской войны».
Пытаясь анализировать далекие бабушкины рассказы о событиях кровавого апреля 20 года, прихожу к мысли, что именно в те дни она сильно полюбила своего Яшку. Не универсальна, совсем не универсальна пословица «стерпится – слюбится», но порой выходит именно так. В нашем случае любовь пришла к женщине не до свадьбы, а некоторое время спустя после оной.
Можно себе представить, что пережила Рахиль, когда поднялась стрельба и пули засвистели даже в их огороде, а потом прибежала соседка и стала в ужасе рассказывать, что япошки громят казармы русских войск, а те отстреливаются и не сдаются. День или два спустя она повстречала сослуживца Якова, сумевшего ускользнуть от японцев. Он рассказал Рахиль, что ее муж вел себя мужественно. Когда японцы ворвались в казарму, он закричал: «В штыки!» и бросился в рукопашную, был сбит с ног и едва не проколот штыком, но подоспевший офицер остановил расправу, распорядившись доставить раненых в госпиталь, а пленных увести в тюрьму. Так Рахиль узнала, что ее муж в плену, и разрыдалась. В том числе и от облегчения. Все-таки плен – это не смерть и не неизвестность. Но плакала недолго. Снова вмешалась мудрая Фрейда Михайловна. На русском и на идиш она объяснила дочери, что не хрен попусту лить слезы, а надо выяснить, где басурманы держат наших, принимают ли передачи, и вообще надо помышковать, как вызволить мужика. Или выкупить, что одно и тоже.
Мой дед не был героем. Его нельзя было назвать отважным человеком. Но он сумел подавить в себе страх и, оглушенный пальбой, схватил свою винтовку, занял позицию у казарменного окна и как мог сражался с ворогом. Палил в белый свет как в копеечку, а когда вышли патроны – кинулся в штыки. Словом, вел себя не хуже других. Пожалуй, именно в те дни красавица Рахиль поняла, что Яков – ей богом данный мужчина. Постигла раз и навсегда. Так Яков завоевал свой бесценный трофей на этой братоубийственной войне.
В плену он пробыл недолго. Сообразив, что «акция» создала им массу проблем, японцы, по нынешнему выражаясь, стали срочно искать политические пути выхода из конфликтной ситуации. Их не прельщала перспектива второй русско-японской войны. Затеялись переговоры с краевыми властями, по результатам которых пленных стали освобождать с последующей демобилизацией. Уже в начале лета 1920 Яков вернулся домой. Он ненавидел японцев и жаждал с ними повоевать, но любимая Рахиль, ее мама и папа навалились на него всей мощью, каковая и не снилась императорской Японии, и принудили, что называется, сложить оружие. Гражданская война на Дальнем Востоке длилась еще около двух лет, но уже не вторгалась в жизнь Якова и Рахиль. А эта жизнь понемногу налаживалась. Лип Рафаилович, удачно устроившись в некий потребительский кооператив, сумел определить туда и зятя. Очень быстро кооперативное начальство поняло, что приобрело толкового и честного сотрудника. И оценило эти качества и старания деда материально. Молодая семья перестала нуждаться и таки могла уже себе кое-что позволить. Например, жить отдельно от родителей. Правда, летом 1922 года, когда очередной белый правитель Приморья генерал Дидерихс объявил очередную мобилизацию, Якова снова чуть было не замели. Но на этот раз обо всем позаботились заранее, на свет явилась нужная медицинская справка, и деда оставили в покое.
В октябре 1922 года японцы из Приморья ушли, вослед подались и белые, повторив Исход, схожий с севастопольским, ноября 20 года. Во Владивосток вступили красные войска предводительствуемые двадцатишестилетним полководцем Иеронимом Петровичем Уборевичем. Он и предполагать не мог, что всего спустя 15 лет его вместе с Тухачевским и Якиром объявят врагом народа, заговорщиком, шпионом и расстреляют. Но это еще впереди, а пока… Пока торжественное прохождение его войск по Владивостоку знаменовало собой завершение русской Смуты. Так всегда случается во всех гражданских войнах. Побеждает не тот, чьи цели благородней и краше, а тот, кто сумеет продержаться до той роковой черты, за которой миллионам обывателей, измученных ужасами безначалия, станет поровну кто – красные, белые, зеленые, синие, лишь бы навели хоть какой ни будь порядок, обуздали голод, холод и уголовщину. В нашем случае до черты додержались большевики.
Это в общем и целом, а если про Якова и Рахиль. Думаю, они радовались завершению Смуты, во дни которой окрепла их любовь. И такое бывает.


Пояснение 5
Между смутой и катастрофой.

Порой случается… В череде ничем особо не примечательных и не запоминающихся дней или наоборот, в какой-то яркий, праздничный день человек совершит вполне обычный поступок: скажет что-то в незначительном разговоре, подпишет какую-то бумажку, присядет за столик к хорошей компании – вариантов масса, но потом, через годы, этот поступок, как мина замедленного действия, взрывает его судьбу. А то и жизнь. Именно так и случилось с Яковом Бермантом в 1929 году. В тот год ему исполнилось сорок. Яков Давыдович трудился старшим экономистом в тресте, объединяющем рыбопромысловые предприятия Приморья, и трудился хорошо, как принято было изъясняться в ту пору, - «по - ударному». Вот его как ударника в категории совслужащих и отрядили на проходящий в Хабаровске съезд ударников социалистического производства. О чем сей факт говорит? О том, что руководство треста оценило работу Якова Берманта. Понятно, что кого ни попадя на такие мероприятия не посылают. Но оценило не только руководство. В советские времена такие вопросы решались только при участии партийной и профсоюзной организаций учреждения, даже если работник не состоял в ВКП(б), других партий уже давно не было. И еще комсомольской, если трудящийся не достиг возраста 28 лет и не расстался с комсомолом. К деду это не имело отношения. Когда утвердился комсомол, Яков Давыдович уже был не в том возрасте. Значит и партком, и местком треста поддержали администрацию в ее решении направить Якова Берманта на ударный съезд. По рассказам бабушки, дед был человеком скромным, но положением уважаемого в коллективе работника дорожил. Безусловно, доверие начальства и товарищей его обрадовало. А в этом состоянии человек часто теряет осторожность и забывает замечательную советскую пословицу – «погляди вокруг себя, не грызет ли кто тебя». И дед не стал исключением. Поэтому, когда ему, как и другим делегатам съезда, предложили заполнить анкету (самодонос), отнесся к этой процедуре легкомысленно. Наверное, он быстро заполнил все пункты и поспешил в зал заседания или пообщаться со знакомыми до начала сходняка. А в анкетке, между прочим, был вопрос о службе в Белой армии.
О эти традиционные перечни вопросов советских анкет! Даже я, родившийся в конце пятидесятых, хорошо их помню. Кажется, году в 75-ом, когда нас, девятиклассников привели в райвоенкомат для постановки на первичный воинский учет, мне пришлось заполнять такую анкету и отвечать на вопрос о службе в Белой армии и иных антисоветских вооруженных формированиях. У школьных эрудитов этот вопрос вызвал смех. Еще бы! Пятьдесят с лишком лет минуло с окончания Гражданской войны, а тут пытаются сыскать бывших белогвардейцев среди будущих воинов Советской армии и Военно-Морского флота! Но тогда, в 29-ом, юмор при ответе на этот вопрос исключался. Вот дед и ответил. Как за наколочку. Честно отписал про свою недолгую по мобилизации службу в Белой армии, завершившуюся вступлением в Народную армию Сергея Лазо. Ему бы схитрить, соврать – глядишь, все бы сложилось по иному. Ну, посудите сами. Кто - бы потом ради старшего экономиста Берманта копался в бумагах, выискивая неточности?! Конечно, таких «копателей» тогда было не мало, да и сейчас хватает, но не такой был дед значимой фигурой, чтобы кто – то без особой нужды полез в его биографию. К сожалению, честность, которую друзья, знакомые, коллеги и начальство считали одним из безусловных достоинств Якова Давыдовича, его подвела. Я давно заметил, что в нашем богом спасаемом отечестве честность, скрупулезное следование высоким нравственным нормам очень часто не приносят человеку никаких выгод, но напротив, навлекают на него массу неприятностей. Иногда, смертельно опасных. А еще наивность прочитывается в его откровенности. Рассуждал он примерно так. В Белой армии служили сотни тысяч. Далеко не все смогли уйти с Врангелем из Севастополя и со Старком из Владивостока. Многие остались в России, живут, работают, никто их вроде не трогает. И дед наивно посчитал, что так дальше и будет. Для того, чтобы думать иначе, нужно было хорошо понимать природу деспотии, укрепившейся от Балтики до Тихого океана. Видимо, он не понимал. Итак, Яков Давыдович заполнил самодонос, отметил в нем свою недолгую службу у белых и забыл об этом в последующей сутолоке дней напрочь. Мог ли он предположить, что через 9 лет заурядная ситуация с заполнением анкеты взорвет его жизнь и жизнь близких ему людей.
Как же жили Яков и Рахиль в те полтора десятка лет, отведенных, отмеренных им судьбой между смутой и катастрофой? Некоторые воспоминания бабушки, подкрепленные фактами, «дают основание полагать», как пишут серьезные люди в серьезных бумагах, дают основание для вывода о том, что жили они хорошо. Даже очень. Судя потому, как часто бабушка вспоминала это время, оно было лучшим в ее жизни. Жила она с дедом, как мечтается издревле русским и не только русским женщинам, как за каменной стеной. Чем это подтверждается? Во-первых, Рахиль не работала. Трудился в своем рыбном тресте Яков. Значит, семья сводила концы с концами. И не просто сводила, а могла себе кое – что позволить. Например, дом, который они себе купили в середине двадцатых. Вскоре после этого скоропостижно скончалась мудрейшая Фрейда Михайловна, и Яков и Рахиль забрали к себе Липа Рафаиловича. Когда подросла Мирра, их первый ребенок, Яков и Рахиль обзавелись еще двумя детьми: в 1925 сыном Рафаилом, а в 1926 дочерью Сарой, моей будущей мамой. Итак, в семье было трое: Яков, Рахиль и Мирра. Прибавилось еще трое: Лип Рафаилович, Рафаил и Сара. Тем не менее Рахиль не бросилась искать работу, а осталась у домашнего очага. Семья проживала в уютном доме на одной из улиц Владика. Подрастали дети, их защитой и непременным участником игр был пес Рекс, огромная немецкая овчарка. Судя по тому, как часто о нем вспоминала бабушка, этот пес был действительно равноправным членом семьи. Так, однажды, когда шпана с соседней улицы решила, так сказать, поучить « чистеньких» аккуратно одетых Рафу и Сару, отправившихся на прогулку, Рекс, трусивший следом, кинулся на обидчиков, одному разодрал штаны, а всю шоблу, как дворовых котов, загнал на дерево. После чего, как ни в чем ни бывало, неторопливо затрусил за ребятишками, выдерживая приемлемую для себя дистанцию. В другой раз, когда Рафа и Сара с детьми играли на пустыре, и один ребятенок свалился в канаву, из которой не мог выбраться, Рекс за шкварник вытащил неслуха на свет божий.
После ареста Якова семье пришлось покинуть Владивосток. Этот безрадостный рассказ еще впереди. И спустя почти тридцать лет бабушка с горечью вспоминала о расставании с Рексом. Взять его с собой было невозможно. Попутно замечу, что ее тоску по четвероногому другу в конце жизни утолило крошечное серое существо, маленький котенок Кузя, к которому она привязалась неожиданно для меня и мамы. Бабушка поначалу ругалась на нас за то, что мы поселили в нашей уютной квартире эту непонятную, беспокойную зверушку. Она уже плохо видела и боялась сослепу на него наступить. Но прошло немного времени, и Кузя сделался ее лучшим другом, молчаливым собеседником. К тому времени я, подросший олух, не больно баловал ее своим вниманием.
Но тогда, много лет назад, во Владивостоке Рахиль еще была молода и хороша собой. И с глазами у нее был полный порядок. Думаю, ни одно мужское сердце они могли поразить метким снайперским выстрелом. Нет-нет! Ничего «такого» Рахиль себе не позволяла. Для этой «тучки золотой» «утесом-великаном» оставался только Яков. Но, помилуйте! Какая женщина откажет себе в удовольствии шикарно выглядеть и нравится! А дед, конечно, ревновал, немножко. И правильно делал. В хорошей семье умеренная ревность выполняет те же функции, что и органы государственной безопасности в любом нормальном государстве.
Подрастали дети, приносили сюрпризы. Выяснилось, например, что Мирру не влекут школьные премудрости, зато она любит наряжаться и нравиться мужчинам. Она злилась на маму за то, что, когда бывала с ней в театре или на концерте, мужчины, особенно морские офицеры, обращали больше внимания на Рахиль. Зато Рафаил учился блестяще. За это учителя прощали ему озорство и говорили бабушке, что если б можно было такому ученику ставить не пятерки, а шестерки – они охотно бы это делали. А вот Сара получилась скромной, даже застенчивой, но резкой на язык, порой настолько, что могла показаться злой. Но именно показаться. Добрые люди иногда так себя ведут, чтобы на них не сели верхом. А еще в этом доме царила музыка. Даже когда дети были маленькими, Рахиль, одолев домашние заботы, садилась за пианино и играла, причем не только классику. Звучали в ее репертуаре песни – народные, революционные, всякие. Ну а по праздникам вообще устраивались домашние концерты. Рахиль играла на пианино, ее отец – на скрипке, Мирра пела, а Рафаил, когда мама переходила на веселые мелодии, вторил ей на ложках. Каким-то образом о талантах Рахиль узнали в находящемся неподалеку рабочем клубе, и ее стали приглашать на разные мероприятия. Так бабушка стала участницей клубной или, как тогда говорили, общественной жизни. Думаю, ей это нравилось, так как напоминало юность. Музыкальные вечера, поклонники, рядом преданный муж и друг, словом, жизнь не замкнулась, как у немецких фрау, в три «к»: кюхен, киндер, кирхен. Порой, в семье случались и размолвки. Но, вот что интересно. Таковые происходили не на бытовой, а на политической почве. Рахиль и Яков много читали, живо интересовались политикой, в том числе внутренней. Разногласия случались из за различных оценок событий в стране. Бабушка была настроена очень просоветски, считала себя, по тогдашней терминологии, беспартийным большевиком и политику партии одобряла. Дед, как я понимаю, энтузиазма жены не разделял, а напротив, нередко делился с ней своими сомнениями. Так он никак не мог взять в толк, зачем понадобилось прикрывать частную торговлишку, которая худо-бедно кормила народец и одевала. Ее прихлопнули в конце двадцатых вместе с новой экономической политикой, но легче от этого не стало. Испарились продукты и мануфактура, зато никуда не делся «черный рынок», на котором круто взмыли вверх цены. Еще он не понимал, почему вчерашние вожди революции Троцкий, Зиновьев, Каменев вдруг оказались ругаемыми и пинаемыми отступниками. Думаю, были и другие «зачем?» и «почему?». Рахиль в ответ с жаром принималась обличать своего сомневающегося супруга в неумении понять линию партии. Разгоралась жаркая дискуссия, в ходе которой они осыпали друг друга разными укоризнами. Впрочем, заканчивалось все бурными примирениями, жаркими объятиями и беспредельной нежностью. Жаль, что в окружающем их мире такие происшествия заканчивались иначе.
Дискуссии между супругами, ежели случались, проходили по одной схеме. Яков высказывал какие-то сомнения, а Рахиль с жаром пыталась их развеять. И обычно ей это удавалось. Но однажды все закончилось совсем не так.
Тут надо вот что отметить. Супруги много читали и внимательно следили за всеми литературными новинками. Первой книгу прочитывала Рахиль, потом отдавала ее Якову. Если книга понравилась обоим, то иногда, по вечерам, устраивались семейные, с участием детей, чтения вслух. При всей занятости дед находил время для чтения и всегда, возвращая книгу бабушке, коротко высказывал свое мнение: «Хорошая книга» или «дрек мит лебен», что в переводе с идиш означало говно с перцем. Что интересно, они уважали вкусы друг друга и из-за книг, фильмов, картин, спектаклей никогда не спорили. Так и в тот раз. Бабушка прочла книгу «Болотные солдаты» о страданиях немецких коммунистов в нацистских концлагерях и передала деду. Ее поразило, что он читал эту книгу очень долго, а когда прочел – молча отдал и вышел во двор. Рахиль даже растерялась, так это было на него не похоже. Она вышла следом во двор и увидела Якова сидящим на лавочке. Был он расстроен, в глазах стояли слезы. Отворачиваясь, сказал: «Роня, мне кажется, что меня такая же судьба ждет». Ошарашенная бабушка принялась с жаром его разуверять, дескать, что ты несешь, это же фашисты, Гитлер, разве в нашей советской стране может такое произойти! Ну, и так далее, в том же духе, в той же тональности…Вот только Якова ее слова не убедили. Обычно в таких дискуссиях она брала верх, с присущей ей горячностью умела убедить мужа с беспочвенности его сомнений. Но не в тот раз. Он молча посмотрел ей в глаза, поразив взглядом, исполненным абсолютной безнадежностью и тоской, махнул рукой и вернулся в дом. Вот когда Рахиль почувствовала безотчетный, не поддающийся доводам разума страх, такой сильный, что запомнился на всю ее оставшуюся жизнь.
Бедный Яков! Постигшая его судьба оказалась многократно ужасней, чем судьбы немецких антифашистов в первых концлагерях гитлеровской Германии.
Понятно, почему не популярны у нас разные ужастики и почему Стивен Кинг – не наш писатель. В странах относительно благополучной судьбы «ужастики» приятно щекочут людям нервы. Как страшные сказки детишкам, забравшимся вечером в темный шкаф. А нам такие сочинения не нужны. Многие страницы нашей истории, особенно новой и новейшей, способны напугать хлеще любых литературных и кинематографических изысков. Такая вот у нашей страны «жизнь и судьба».



Пояснение 6
Катастрофа

По-моему, о многих этапах русского пути стихи, талантливые и честные, способны рассказать понятней и доходчивей даже самой выдающейся прозы. Например, вот эти, есенинские: « Гой, ты Русь моя родная!
Хаты в ризах, образах
Нет тебе конца и края
Только синь слепит глаза!»
Это про страну перед грядущими потрясениями. Удивительно перекликаются с этими строчками строчки другого поэта, тоже Сергея, только Трофимова или Трофима:
« Ой, ты русская дорога
к бесконечной синеве!
Что кончается погостом да острогом…» А это, когда потрясения уже грянули…
Ныне, по понятным причинам, книжные магазины завалены разного рода сочинениями, силящимися нас убедить в том, что Большого террора не было либо в том, что он был необходим для счастья великой державы и до небес, синих, русских превозносящими Сталина. Как будто кто-то хочет сложить из этих лживых томов новый постамент «отцу народов». Но всю эту туфту разносит в клочья одно четверостишие Анны Андреевны Ахматовой:
« Звезды смерти стояли над нами
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами «черных марусь»
«Черными марусями» называли энкаведешные фургоны, в которых возили арестованных и приговоренных на исполнение… Еще их называли «воронами» или «воронками». Эти «милые» подробности мне поведала бабушка. Бывало, идем с ней по улице, не спеша гуляем, почему-то она называла такие прогулки прогулками «телевизионным шагом», а навстречу выкатывает какой-нибудь фургон темного цвета. Не тот, конечно, не энкаведешный, а аварийный, жилищно-коммунальный…Все равно бабушка остановится, поглядит этому авто вслед и скажет с усмешкой: «Ну вот и «черный ворон» поехал!»… Не оставляла ее память о «проклятии времени злого». Лучше Ахматовой не скажешь, но добавить кое-что можно. Не только Русь корчилась, не только… По всей державе пошла волна, всех зацепила, и Среднюю Азию, и Кавказ, и даже Крайний Север. Ни одного города не минула, а может и ни одного села. Судите сами. В длиннющих списках репрессированных, что «Мемориал» разместил в интернете, нахожу тридцатилетнего карела-лесоруба и пятидесятилетнего неграмотного коряка-оленевода. И тот, и другой – «враги народа». Да что там наша держава! И по народной и союзнической нам тогда Монголии прошла волна террора, и по народной же, тогда якобы независимой Туве или Тыве, зацепив среди прочих прокурора республики Кара-Сала. Докатилась она и до Приморья. Здесь не обойтись без некоторых пояснений. Пояснение 6 состоит из двух частей. Первая почти целиком основывается на воспоминаниях бабушки с некоторыми комментариями. Во второй присутствует информация, которую не знали и так никогда не узнали Рахиль и ее дети. В ней речь пойдет о последних неделях и днях жизни моего деда, о том, как перемолола эту жизнь равнодушно и безжалостно машина для убийств, созданная когда-то для завоевания счастья трудящимся всей земли. Эти недели и дни были наполнены такими ужасом и отчаяньем, каких не придумать Стивену Кингу и ему подобными сочинителями.
Начать позвольте с анекдота, короткого и невеселого. Его советский писатель Илья Эренбург приводит в своих мемуарах «Люди, годы, жизнь». Дело было в 37-ом, в Москве. Зашел он в редакцию газеты «Правда» к известному в те поры журналисту и писателю Михаилу Кольцову. В большом авторитете был тогда Кольцов, да и талантом его бог не обидел. Бывало, почтенная публика зачитывалась его статьями, фельетонами, очерками. Эренбург только что вернулся с фронтов гражданской войны в Испании, московских новостей не знал, и был ошеломлен лавиной арестов. Видимо, надеялся услышать от близкого к «верхам» Кольцова какие-то внятные объяснения этой свистопляске. А тот предложил Илье Григорьевичу выйти покурить на балкон. Сначала спросил, как дела у республиканцев под крепостью Теруэль. В ту пору испанские красные силились выбить из нее испанских белых. А потом сказал своему гостю: «Хотите новый анекдот? Слушайте. Встречаются два москвича. Один говорит: «Взяли Теруэль!» А второй тихо спрашивает: «А жену?». Анекдот не смешной, но весьма для своего времени показательный. Из него следует, что глаголы «взяли» и «забрали» в смысле арестовали и посадили вошли в широкий обиход. И привычным сделалось, что людей «брали» семьями: с женами, братьями-сестрами, а то и детей с родителями прихватывали. Пришел черед и Кольцова. Его вот в этой же редакции и взяли декабрьской ночью 38-го года. А короткое время спустя – и жену. С разницей в год обоих расстреляли как «врагов народа» и «шпионов». Много позже реабилитировали посмертно. Извечный круг, та самая дорога к «бесконечной синеве».
В 37-ом, особенно после принятия упомянутых в начале повествования «судьбоносных» документов, во Владике крепко пошинковали народец. Тем более, что все здешние руководители, в том числе и управления НКВД оказались «врагами народа». Исчезли некоторые знакомые Якова и Рахиль. А на их улице арестовали священника. Жил себе батюшка, никого не трогал, молился господу. Но, верно, оказался у новых опричников под угрозой план по изобличенным контрреволюционерам. Пришли и за батюшкой. До сих пор помню нотки восхищения в голосе бабушки, когда она рассказывала, как забирали «слугу божьего». Он, видно, ждал «гостей дорогих». Быстро собрался, надел облачение, крест на грудь и не горбясь, прямо так пошел к «воронку», как на Голгофу.
Короче, можно было догадаться о приближении беды. Но аккурат в эту пору семейству Бермантов было не до нее. И такое случается. Семейные происшествия, серьезные, и весьма на некоторое время заслонили от Якова и Рахиль грозные события за калиткой их уютного дома. Дело в том, что аккурат в 37-ом старшая дочь Рахили Мирра выскочила замуж. Не шибко хорошо закончив школу, она не стала пробовать силы на ниве среднего, а тем более высшего профессионального образования, устроилась работать официанткой в кафе, зато сумела окрутить молодого журналиста газеты «Тихоокеанская звезда» Вадима Медведева. Да так ловко, что спустя некоторое время заявила маме с папой, что ждет от Вадима ребенка.
Можно представить, какой скандал сотряс тихое и уютное жилище Бермантов, для коего более привычными были звуки пианино! Рахиль гневно порицала свою дщерь, Яков, пытаясь утишить страсти, призывал не ругаться, а разобраться в ситуации, за что ему и попало под горячую руку. Но, слава богу, все потихоньку утряслось. Вадим, как честный человек, женился на Мирре, родился мальчик, Игорек, записанный по всем бумагам Медведевым. Понятно, что за всеми этими извечными поворотами человеческих сюжетов Рахиль и Яков не сразу заметили приближение катастрофы. Только поздней осенью 37го они обнаружили ее первые знаки. Однажды, где-то после Октябрьских праздников, Яков пришел домой расстроенный и, не повышая голоса, рассказал жене об аресте директора треста, с которым проработал ни один год.
Рахиль, занятая какими-то домашними делами, сначала не поняла, о чем речь.
-«Как арестовали? Яша, ты же сам говорил, что его вызвали в Хабаровск перед 7-м ноября…»
-« Да, вызвали, а там и взяли… Как врага народа. Теперь и у нас начнут искать врагов народа». Вот тут Рахиль все поняла. И голосом мудрой Фрейды Михайловны дала Якову мудрый совет – от беды подальше валить из треста. Но деду было жаль покидать коллектив, в котором ему так комфортно работалось, к тому же не такой он был важной птицей, больших постов не занимал, в любимчиках у арестованного директора не ходил…Поэтому, помолчав-подумав, ответил своей любимой что-то типа поживем-увидим. Увидели очень скоро, долго ждать не пришлось.
Новый руководитель, назовем его Трофимовым, ретиво взялся за дело. Он принадлежал к распространенному в наших широтах типу руководов, которые ни черта не смыслят в порученном их попечению деле, но зато отлично разбираются в том, что ждет от них Большое начальство и чего хочет. На том этапе русского пути оно от таких как Трофимов хотело активного изобличения и разоблачения «врагов народа», окапавшихся в учреждениях и на предприятиях рыбной промышленности. Вот этим он и занялся. В тресте стали частенько проходить собрания, на которых изобличались все новые и новые «враги народа», к которым, кроме прежнего директора, добавлялись руководители и главные специалисты подведомственных тресту предприятий в Приморье и на Северном Сахалине ( Южный тогда был под японцами). Как было тогда заведено, обличались не только уже обезвреженные «славными органами», но и те, кто с ними дружил, приятельствовал, был в знакомстве, иным образом «закрывал глаза на вредительскую деятельность» и «проявлял беспринципность».Потихоньку эта мутная, вонючая волна докатилась до Якова Давыдовича. Почему-то в те годы не возбранялось на некоторые учрежденческие сходняки приглашать родных и близких сотрудников. И в конце 37-го на итоговое трестовское собрание попала Рахиль. И, как многие присутствующие, была поражена тем, что в первой части директорского доклада, посвященной собственно производственным делам, среди передовиков впервые не был помянут Яков Бермант. Зато во второй части доклада, где говорилось о «своре подлых врагов», его помянули среди тех, кто своевременно не стуканул куда надо о вредительских происках прежнего руководства и его активных соучастников. Шок был такой сильный, что Рахиль, которая обычно за словом в карман не лезла, растерялась так, что только смогла прошептать: «Как же это так, Яша? Ведь это брехня!». Дед только махнул рукой и отвернулся. Не стоит объяснять, что он в этот момент переживал, еще вчера авторитетный, уважаемый профессионал, открытый, простой в общении человек, к которому действительно тянулись люди. Его надежды на то, что новому руководителю потребны профессионалы, рухнули, испарились. И возникает вопрос – почему? Видимо, он волновал бабушку, потому что в своих рассказах она к нему постоянно возвращалась. И склонялась к такой версии. Во-первых, Трофимов терпеть не мог евреев, во-вторых, дед, занимаясь вопросами снабжения, мешал ему воровать.
Думаю, это не так. При всех ужасах 1937-ой не 1949-ый, антисемитизм еще не был возведен в принцип государственной политики, «пятая графа» в паспорте в этом разрезе на судьбу человека не влияла. Евреев брали, сажали и расстреливали не за то, что они евреи, а за то, что они «враги народа», шпионы, террористы, диверсанты, вредители. В те поры по «пятому пункту» сажали других. Вот этот перечень, основанный на директивных документах «вышней власти» с 09.03.1936 по 15.09.1938 годов, в нем немцы, румыны, поляки, болгары, финны, норвежцы, эстонцы, латыши, литовцы, греки, македонцы, пуштуны, курды, лакцы, персы, турки, японцы, китайцы, корейцы… Аккурат, в 1937 разом из Приморья выслали всех корейцев и китайцев. Даже бывших красных партизан, воевавших с японцами. Про которых песню пели – «По долинам и по взгорьям». Кстати, автора песни, партизана и будущего дипломата Петра Парфенова в 37-ом тоже шлепнули как «врага народа». Не поняли тогда Яков и Рахиль одной важной вещи. Корейцы были отличными огородниками. Их выслали – и Владик остался без овощей. Ну и что? Не вымер же город! Обошлись и без узкоглазых! Там, где «незаменимых нет», профессионализм и очевидная полезность для дела не спасут никого. До той поры, пока властителям какая-нибудь острая проблема, от разрешения которой их выживание зависит, жопу не подопрет. Вот тогда, выпучив глаза, кидаются искать профессионалов, чтобы спасли-выручили. Чтобы снова послать их подальше, когда все уляжется. Короче, не в дедовой национальности дело было. Допускаю, что Трофимов, это угребище, евреев не любил, но для того, чтобы просто избавиться от еврея не стал бы интригу затевать. Не подходило это к тогдашнему моменту, как по Высоцкому, не подходил египетский президент Насер к советскому ордену Ленина, пожалованному Хрущевым. И насчет того, что мешал ему дед воровать, тоже, по-моему, бабуля ошибалась. Да, конечно, от деда тут кое-что зависело, но далеко не все. Вопросы распределения материальных благ, как и кадровые вопросы, у нас всегда решались и поныне решаются на самом- самом высоком уровне. Уж точно не на уровне старшего экономиста теста. Трофимову, ежели что, ничего не стоило перевести строптивца на такую должность, с которой бы он никак и ничем бы уже не мог помешать.
Нет, для такой свирепой ненависти, заставившей прибегнуть к важным связям в серьезных органах, чтобы избавиться от работника, нужны были иные причины. Зная кое-что о природе тогдашнего государства рабочих и крестьян, вообще о том «веселом времени», можно предположить, что причины, ввергшие семью Якова и Рахиль в катастрофу, были таковы.
Забравшись на руководящее кресло, оказавшееся важным и кормным, Трофимов занялся тем, что делают в подобных обстоятельствах все диктаторы – избавлением от сотрудников из команды прежнего руководителя, не взирая на уровень их профессионализма и степень нужности для дела. По моде тех лет сей процесс осуществлялся под лозунгом изобличения «врагов народа». В любых упущениях по службе теперь тщились отыскать контрреволюцию. Механика здесь проста. Традиционно и в советских учреждениях, и в нынешних российских, государственных и муниципальных, на сотрудников норовят навалить такой объем работы, который выполнить полностью и качественно, даже постоянно проживая на рабочем месте, невозможно. Казна таким макаром экономит средства, поскольку численность работников пропорционально увеличению объема работы не возрастает. Но при таком раскладе упущения объективно неизбежны. А как их оценить – это уже дело усмотрения и техники начальствующих лиц. В те времена стремились усмотреть контру или еще какое вредительство. Кроме того, руководителю, горящему желанием почистить вверенный ему народец, а также укрепить свою власть позарез нужны осведомители или стукачи. И по некоторым признакам можно предположить, что Трофимов, не прямо, в лоб, а хитрым подходцем предлагал деду таким стать. Резон для этого был. Он не мог не знать, что Яков Давыдович в коллективе считается мужиком авторитетным, к нему прислушиваются, зная его порядочность, не боятся просить совета, делиться тайнами. Да такой в качестве стукача просто находка! Не знаю, что конкретно он сулил деду, какими выгодами прельщал, но наверняка что-то предлагал. Стукачей по призванию единицы, на всех не хватает, остальным нужен материальный интерес. Результат переговоров был предсказуем. Яков Давыдович не просто отклонил «лестное и выгодное предложение», но сделал это в исключительно резкой форме. Да, судя по бабушкиным рассказам, дед не был человеком безумной отваги. Конфликтов он сторонился, стараясь отстоять свою точку зрения мягким, но настойчивым убеждением. Но если что-то или кто-то выводили его из себя, он забывал всякую осторожность и не успокаивался до тех пор, пока, как он сам выражался, - «не скажу в глаза, кто сволочь» Надо полагать, этим и завершился его разговор с новым директором. Ну, понятное дело, после этого все началось. Из списков передовиков производства дед выпал, зато впал или точнее попал в список подозрительных элементов, кандидатов на вылет.
У деда были доброжелатели. Настоящие, не те, что подписывают анонимки – «ваш доброжелатель». Даже спустя тридцать лет бабушка, их хорошо знавшая, не называла их имен, дабы не навредить. По привычке. Кто-то из них проживал в городе Николаевске на Амуре, том самом, который в 20-ом Тряпицын разорил и спалил дотла. Они откровенно предупреждали деда, о том, что Трофимов – страшный человек, и что он под Якова Давыдовича активно копает. Деду предлагали немедленно уволиться и уехать из города. Ему даже приискали неплохое место в какой-то кооперативной конторе в Николаевске на Амуре. Городок после погромов Гражданской войны отстроился, можно было на время снять жилье, а потом прикупить домишко и перевезти семью из Владика. Между прочим, это был шанс. К сожалению, Яков Давыдович им не воспользовался. И дело было не только в «бермантовском ослином упрямстве», как говорила в сердцах бабушка. Просто дед ,что называется, душой болел за дело. Он много сил, здоровья, инициативы вложил в то, чтобы наладить работу на своем участке, вроде наладил, и наверняка опасался, что с его уходом все развалится к хренам собачьим. Такое отношение к делу, удивительное для нас ныне, в те года было явлением массовым. В воспоминаниях Ольги Адамовой-Слиозберг, отмотавшей по лагерям да ссылкам «два червонца, как с куста» упоминается такой случай. Пришли брать одну женщину, занимавшуюся в профсоюзных органах вопросами социалистического соревнования трудящихся. У ней обыск, а она сидит и старательно составляет отчет по стахановскому движению на предприятиях отрасли. Один из «гостей» не выдержал и сказал сердито неутомимой труженице: « Дура! Иди хоть с ребенком попрощайся! Когда его еще увидишь»… Ей хоть повезло, увидела почти через двадцать лагерных лет.
Так что ничего необычного в том, что дед так болел за дело, в ту эпоху не было. Почти норма жизни, как трезвость при Горбачеве. Но, думаю, присутствовал и такой мотив в поведении деда , - как так, я честный, толковый работник уйду, а эта мразь останется дальше руководить, а по сути вредить!? Нет, надо держаться, должно же что-то измениться к лучшему, не все же наверху ослепли и оглохли! Ну, и так далее, в том же духе… Наивная мотивация поступков порядочных людей, которые часто, слишком часто оказываются беззащитными перед агрессией тех, у кого фаллос вырос на том месте, где была совесть. Яков Давыдович не понял, с кем имеет дело. Перед ним был не бюрократ или дурак, а злобная, мстительная сволочь, которой истинное наслаждение доставляла игра в кошки-мышки со строптивцем, не желающим лизать начальствующую жопу. Именно игра. Потому что где-то с середины февраля 1938 года разные мелкие пакостные происки в отношении него прекратились. Ему даже предложили впервые за много лет взять отпуск для поправки здоровья и устройства домашних дел. Несколько удивившись столь щедрому подарку, Яков Давыдович согласился. Беды он не чуял. Наоборот, скорее всего решил, что все обошлось, его оставили в покое. А в это время… А в это время Трофимов продолжал копать под него неутомимо, как марксовский «крот истории». Он понял, что по работе Берманта зацепить сложно, да и хлопотно. Значит, оставался другой путь. Поискать в прошлом Якова Давыдовича что-нибудь компрометирующее, тем более, что происхождение у него было отнюдь не рабоче-крестьянское. И ждала гаденыша на этом пути удача, ясное дело, «кто ищет, тот всегда найдет». Из архивных папок выпорхнула анкета, та самая, которую дед заполнял перед ударным съездом, а в ней – ценнейшая информация про службу по мобилизации в Белой армии.
Представляю, какое удовольствие, какое удовлетворение получил этот чмырь, добыв столь ценные сведения! Оказывается, этот самый Бермант – настоящий белогвардеец! Пережив сладкий миг удачи, Трофимов, всего скорее, заперся в своем начальственном кабинете и засел за донос. Но написать донос в некоторых случаях было мало. Один мой мудрый руководитель любил повторять, что бумага работает только тогда, когда к ней приделаны ноги. Иными словами, мало написать. Нужно еще подать как следует. Прозондировать обстановку, пообщаться с теми, кто непосредственно будет этой бумагой заниматься, заинтересовать их. Рискну предположить, что у Трофимова такие связи имелись. Как бы ни усерались новые и старые сталинисты, доказывая обратное, а коррупция и при грозном «отце народов» существовала и была «живее всех живых», как Владимир Ильич Ленин. Оно, это явление, с которым ныне якобы развернута беспощадная, не на жизнь, а на смерть борьба родилось не сегодня и даже не при стабильнейшем Леониде Ильиче Брежневе. Коррупция прекрасно, не мозоля глаза, существовала и в суровые годы правления товарища Сталина, что убедительно подтверждают перехваченные после войны нашими славными чекистами беседы известных советских военачальников Г.И.Кулика и В.Н.Гордова, за которые обоих в 50-ом вывели в расход. Общаясь за «рюмкой чая», генералы щедро делились впечатлениями от поездок по стране, и заворовавшийся и берущий взятки госаппарат был одним из таких впечатлений.
Видимо, Трофимов обладал неким ресурсом, позволяющим без проблем «выходить», как сказали бы ныне, на нужных людей в грозном НКВД. Что это был за ресурс – икра, рыба, какой иной дефицит – сие не суть важно. Важно то, что своей подлой бумаге подонок приделал хорошие ноги. И шестеренки закрутились.
Тому еще были причины, о коих многие и многие, в том числе Яков и Рахиль не знали, ибо далеки были от вершин политики. Помните пояснение про «судьбоносные документы»? 31 января 1938 года родился еще один. В этот день политбюро ЦК ВКП (б) приняло решение № 57 с красноречивым и многообещающим названием «Об антисоветских элементах». В нем предписывалось «принять предложение НКВД СССР об утверждении дополнительного количества подлежащих репрессии бывших кулаков, уголовников и активного антисоветского элемента в краях, областях и республиках». Далее шел перечень из 22 позиций. Под номером 10 в нем числился Дальневосточный край. «Для полного счастья» краевое управление НКВД просило себе 8000 человек по первой категории, то есть под расстрел, и 2000 человек по второй, для лагерей. Итого, 10000 человек с преобладанием первой категории. Дальневосточным чекистам предстояла ударная работа. Поэтому трофимовский донос лег в масть, среди этих 8000 обреченных оказался мой наивный дед, не пожелавший бросить родное предприятие в трудную годину и собравшийся проводить нечаянный отпуск в кругу семьи.
В целях выполнения и перевыполнения плана по изобличению «врагов народа» для «рыцарей революции»,- как их называл «железный» Феликс,- наибольший интерес представляли «бывшие белые». Их еще не всех выбрали в зачистках 37-го года. Приходилось поспешать, поскольку сроки на все про все вышняя власть поставила в помянутом «судьбоносном документе» сжатые – не позднее 1 апреля 1938 года в Дальневосточном крае надлежало управиться с «антисоветским элементом». Впрочем, коллегам из других регионов было не легче. До 15 февраля 1938 года – в регионах, не указанных в Перечне, и до 15 марта 1938 года - в указанных.
К тому времени всяких там троцкистов-уклонистов, эсеров, меньшевиков, прочих антисоветчиков, буржуев, дворян всех почти прибрали и перебили. Кто оставался? Вредители, шпионы (ну, всякие там немцы, поляки, латыши, китайцы), кулаки да белогвардейцы.
Нынешним бойцам правоохранительных органов с их смешными плановыми заданиями – чтобы два уголовных дела в месяц уходило в суд, чтобы привлеченных к административной ответственности было не меньше, чем в аналогичный период прошлого года (АППГ), надобно брать пример со «славных» предшественников. Ясное дело, условия были немного другие, но энергии, изобретательности, напору не худо бы и поучиться! Особенно изобретательности. Например, начальство требовало разоблачить как можно больше контрреволюционных террористических повстанческих организаций. В ответ подчиненные придумали замечательную схему: раз когда-то служил в Белой армии, значит непременно состоишь членом разветвленной и хорошо законспирированной ячейки РОВС. РОВС – это Российский общевоинский союз, созданный в середине 20-х годов за рубежом эмигрантами из России после официального роспуска подразделений Белой армии, эвакуировавшихся из Крыма и Приморья. Это действительно была хорошо законспирированная вооруженная организация, объединявшая противников Советской власти. Настоящих противников. Но к середине 30-х, и чекисты-профессионалы это знали, РОВС переживал разброд, оперативных позиций в России не имел, опасности не представлял. Но кто и когда у нас прислушивается к профессионалам! Да и перебили их почти всех, никого в тогдашней ЧК уже не осталось. А тут начальство давит – план давай! Всего четыре буквы – РОВС, а какой простор для фантазии! И фантазировали.
Вот руководство управления НКВД Красноярского края узнало, что в Новосибирске из числа раскулаченных, ссыльных «из бывших» и спецпоселенцев вскрыта и ликвидирована большая « ровсовская организация», имевшая «повстанческие штабы и полки, численность которых доходила до чрезмерных цифр». Немедля была поставлена задача, и вскоре в Красноярске, Канске и Ачинске была вскрыта в точности такая же, взяли 1800 человек, из которых больше 1000 ушло по первой категории… В Прокопьевске Кемеровской (тогда Сталинской) области 15 грузовиков с вооруженной охраной нагрянули в поселок Южный, где в основном жили спецпоселенцы. Без всяких там ордеров на арест брали всех подряд, кто оказался дома. Все до единого оказались «повстанцами». Список повстанческой организации составили заранее руководители городского отдела НКВД. Не сволочи и не садисты. Уверен, через 4 года многие участники «акции» ушли защищать Родину на фронт. Просто люди выполняли план.
…Недавно в прессе промелькнула информация о полицейском, осужденном за злоупотребление должностными полномочиями. Чтобы выполнить план по протоколам об административных правонарушениях он их составлял в отношении умерших граждан. Да, по укорененности иных традиций, по приверженности им мы можем соперничать с самой Великобританией. … А УНКВД по Свердловской области вскрыло огромную ровсовскую организацию, которую, как оказалось, возглавлял бывший секретарь Свердловского обкома партии, член ВКП (б) с 1914 года И.Д.Кабаков. Вот это улов! Вот это удача! Всего до 15 марта 1938 года «тройки» перемололи 24 383 «ровсовцев», из них 21 129 расстреляли. Такое вот «эффективное» выполнение плана.
Дальневосточные чекисты, видимо, по-хорошему завидовали уральским и сибирским коллегам. Тем, конечно, было легче. Хватай спецпоселенцев в любом количестве и лепи из них белогвардейских заговорщиков. На Дальнем Востоке спецпоселенцев не было. Нельзя их было тут селить, Китай, Япония – все рядом. Вот и приходилось изыскивать белогвардейцев иными способами. Так что, без балды, каждому сигналу о затаившемся белогвардейце здесь были рады. Тем более, если «сигнальщик» подходил к делу неформально, с огоньком, умел, так сказать, заинтересовать «рыцарей».
28 февраля 1938 года, день, разорвавший ее жизнь на «до» и «после» бабушка запомнила в подробностях. Никаких дурных предчувствий и роковых предзнаменований не было. С вечера на семейном совете решили, что если в последний зимний день будет хорошая погода, то Яков Давыдович с детьми сходит в зоопарк. Этот поход давно планировался, да только все времени не доставало. Поэтому утром, когда выяснилось, что на улице не по-зимнему тепло, Рахиль отправила мужа и детей на прогулку, а сама занялась домашними делами. Часов в двенадцать она услышала собачий лай. Рекс всегда громким лаем предупреждал своих, если через калитку во двор пытались зайти посторонние. Она вышла на крыльцо и увидела двух неприметных парней, по виду – молодых рабочих. Они опасливо поглядывали на собаку и что-то пытались спросить, но лай мешал понять, что именно. Рахиль увела пса в будку и, поздоровавшись, поинтересовалась, что ребята забыли у нее во дворе. Парни переглянулись, и один спросил: «А Яков Давыдович дома?».
- «Нет,- ответила Рахиль,- сейчас его нет дома, а у вас какое-то дело к нему?»
- « Ага, - ответил один из парней,- нам он очень нужен»
- « Он придет после двух»,- сказала Рахиль и, попрощавшись, ушла в дом.
Визит парней ее не встревожил. Яков Давыдович неплохо разбирался в математике. В округе об этом знали. Частенько ребята, учившиеся в вечерней школе, жившие поблизости, приходили к нему за помощью в решении разных каверзных для них задач. Он никому не отказывал, терпеливо объясняя, с какого боку надобно подходить к решению. Только иногда, если пришедший за помощью проявлял полную тупость, подтрунивал: «Тоже мне - детки пятилетки, соображать нужно каждый день, а не только по большим революционным праздникам». Поэтому она не удивилась приходу незваных гостей. Очередные двоечники хотели поэксплуатировать Яшины способности.
Около часа дня вернулись муж и дети. Веселые, перебивая друг друга стали рассказывать о забавных обитателях зверинца. Яков Давыдович тоже веселился, как ребенок, чего в последнее время не наблюдалось.
- «Роня! Представляешь, оказывается в нашем зоопарке есть крокодил! А я и не знал… Смотрю, лежит за стеклом бурое такое бревно… Пригляделся, а это крокодил! Лежит, вроде бы спит, а сам глаз приоткрыл и прикидывает, как самому надоедливому отгрызть руку или ногу…» Только за обедом, да и то не сразу, а под конец, когда очередь дошла до ее гордости – пудинга Рахиль вспомнила о визитерах.
-«Яша! От твоих олухов покоя нет. Видно узнали, что ты в отпуске, и днем приперлись»
- «Кто приперся и когда?»,- переспросил муж.
- «Да два парня каких-то, босяцкого вида. Спрашивали, когда придешь, какое-то у них к тебе дело. Пообещали еще зайти». Сказавши это, бабушка замерла. Ее поразило, как мгновенно изменился Яков. Только что шутил, смеялся, про крокодила рассказывал, и вдруг – побледнел, посмотрел на нее с ужасом и тихо сказал : «Роня, это за мной приходили. Они всегда так делают. Сначала узнают, дома человек или нет, а потом его забирают.» Он сказал это так, что Рахиль поняла – это правда. Приходили, действительно, за Яковом, чтобы забрать. И как раз в эту минуту раздался собачий лай. Она выбежала на крыльцо, Яков и дети остались в доме, и увидела, как четверо мужчин в штатском осторожно заходят во двор. Один, видимо, старший сказал буднично, не повышая голоса, - «Мы из НКВД, уберите собаку». Потом они прошли в дом, на пороге их встретил Яков. Он уже все понял. Тот же мужчина спросил: «Вы Бермант Яков Давыдович?» Дед кивнул, его попросили предъявить документы. Он достал из кармана пиджака паспорт. Повертев документ в руках, чекист спрятал его во внутренний карман кожаного пальто и так же тихо сказал: « Вы арестованы, собирайтесь». Дети еще сидели за столом, накрытым для праздничного семейного обеда. Сара словно застыла, а Рафаил, нахохлившись, заявил пришедшим: «Наш папа -честный человек!». Старшой, в кожаном плаще, не оглядываясь, привычно буркнул: «Разберемся». Его увели сразу, не дожидаясь окончания обыска. Рахиль едва успела собрать маленький узелок: белье, носки, пачку папирос. Больше ничего передать не получилось. Думаю, он понимал, что его навсегда уводят из этого дома и из этой жизни. Успел только сказать: «Роня! Береги себя и детей…» И все. Попрощаться им толком не дали. Быстро свели его с крыльца и через дворик, в котором он любил читать на лавочке, покуривая свою папиросу, мимо будки с поскуливающим Рексом – в «черную марусю». Торопились люди. Ясно, что он у них был не первый и не последний. Еще не в один дом им предстояло наведаться с бедой в обнимку. Вот и спешили. План, будь он не ладен!
Обыск прошел быстро. Ничего предосудительного не нашли да и не ожидали найти. Понимали, что у скромного совслужащего ничего не найдешь: ни оружия, ни антисоветской литературы, ни золота с драгоценными каменьями. Вскоре после того, как чекисты откланялись, прибежали Вадим и Мирра. Стали держать совет, прикидывая так и эдак, как вызволить Якова Давыдовича, но ничего не придумали. Рахиль вспоминала брата Самуила. Вот он, может быть, смог бы помочь, если бы был в городе. Но его рядом не было.
Самуил, или как я его величал ребенком, дед Самуил – это особая история. Жизнь этого человека была наполнена приключениями и потрясениями. Он родился в 1891 году, был старше бабушки на три года. Красавец, блестящий острослов, любитель женщин и мазурки. Лип Рафаилович усердно старался куда-нибудь пристроить своего первенца, но обычно все заканчивалось скандалом. Наконец, в 1913 он отправил сына учиться в Германию, в Боннский университет, на юриста. Но тут разразилась война, Самуила немедленно интернировали, отправив в какой-то небольшой немецкий городок под надзор полиции. До расовых законов Гитлера было еще очень далеко, поэтому молодой повеса изрядно поублажал пышных арийских фрау. К тому же ничто в нем не выдавало еврейского происхождения, а языком он владел как настоящий немец. Весной 18-го, после Брестского мира, начался обмен пленными. Самуил вернулся в Россию, но на Дальний Восток не попал. В Самаре несостоявшийся юрист вступил в Красную гвардию. Этот отряд влился в одно из первых подразделений Красной армии – 24 Самаро-Симбирскую железную дивизию под командованием легендарного Гая. Там он поднялся до командира эскадрона конной разведки. В 20-м, под Уманью, в боях с поляками был контужен, начались проблемы со слухом, его комиссовали их Красной армии, но тут же приняли на работу в ВЧК. Чекистом со стажем в 1923 году он явился наконец пред светлые очи Липа Рафаиловича и Фрейды Михайловны, не чаявших увидеть сына живым, после десяти лет разлуки. Мама сразу же стала очень деликатно предлагать сыну уволиться из, как она говорила, «охранки» и найти занятие поприличней. Из ЧК сын не ушел, но по здоровью какое-то время спустя перевелся с оперативной работы на хозяйственную. Занимался снабжением чекистских кадров и членов их семей товарами народного потребления. Зная его характер, как и то, что работая в ГПУ он остался человеком, можно предположить, что Самуил Липович попытался бы Якову помочь. Увы. Годы шли, а по женской линии у него ничего не менялось, также, как и в юности, оставался подвержен соблазнам. И некоторые чекистские дамы умело этим пользовались, получая вместе с пылкой любовью отрезы на платья, модные туфельки и прочие столь необходимые атрибуты женского бытия. А тут ревизия. Бац! И на Самуила повесили растрату. Аккурат в 34-ом влепил ему трибунал пятерик, и поехал искатель приключений строить «город на заре», как величали тогда советские борзописцы Комсомольск на Амуре. Впрочем, права пословица про не знаешь, где найдешь, где потеряешь. В то время, как Самуил возил воду строителям города, грянул ежовский террор и весь руководящий состав краевого НКВД во главе с товарищем Дерибасом ушел под расстрел. Дабы не привлекать внимание к своей персоне, Самуил, досрочно освободившись, остался в Комсомольске. Грамотный человек, хоть и без законченного высшего образования, в те поры был везде и всюду востребован. Вчерашний жуир устроился мастером на рыбокомбинат, который сам же и строил за «колючкой». Здесь и проработал до пенсии, на фронт из-за контузии его не взяли. Только в 1957 году они с бабушкой нашли друг друга.
Помню приходившие от него письма и посылки с «красной рыбой». Так в Новосибирске называли рыбы лососевых пород – кету, горбушу, бывшие тогда в большом дефиците, на прилавках магазинов господствовали минтай и хек, а также сельдь иваси. Рассказы про якобы изобильные брежневские годы не более чем легенды, рассчитанные на юных неучей. Позже, когда я подрос, дед Самуил стал присылать интересные книги, например, альманах «Дальневосточные приключения» и воспоминания о начдиве Гае, под водительством которого воевал на Гражданской… С 1935 по 1956 Гай среди прочих тоже числился «врагом народа». Умер он в доме престарелых, в начале 70-х, в возрасте восьмидесяти двух лет. Такой вот финал.
Одним словом, Самуил был далеко и помочь не мог. А все остальное было как у всех в те годы, «по ком звонил колокол». Метания в бесплодных попытках хоть что-то узнать о судьбе близкого человека, передать ему продукты и вещи, друзья и добрые знакомые, которые вдруг перестали узнавать, начали старательно сторониться «зачумленных», лавина проблем, враз сошедшая на головы оставшихся. Накануне международного женского дня 8-ое марта снова ночью тревожно залаял Рекс, снова заявились незваные гости. С этим визитом связано одно драматическое событие. Когда чекисты вошли в дом, неожиданно для всех из детской комнаты выбежала Сара, моя будущая мама, и сказала с горечью «пришельцам»: « Как вам не стыдно! Папу забрали, а теперь и за мамой пришли!» Что называется, накипело. Родные замерли от ужаса. Чекисты переглянулись, и один из них «успокоил»: « Нет, девочка, мы не за твоей мамой пришли, а за дедушкой». И отвернулся. Не все из них избавились от «химеры, именуемой совестью». Не все. –«Раз так, то я готов»,- спокойно сказал Лип Рафаилович, которому в ту пору перевалило за семьдесят, махнул рукой дочери и внукам и вышел. Как оказалось, мудро посчитав, что зятем дело не ограничится, дедушка загодя собрал тюремный узелок. Возраст и состояние здоровья не защищали от репрессий. Так, в начале 1938 года тройка по Москве и Московской области пересмотрела дела инвалидов, ранее осужденных по 58-ой статье на 8-10 лет лагерей, и «залепила», по образному выражению нынешнего национального лидера, всем по вышаку, как террористам и заговорщикам. А что церемониться? Ведь как рабсила они не годились, не выпускать же их! На одном из оперативных совещаний Николай Иванович Ежов на вопрос одного из руководителей тер органов НКВД, что делать с лицами, достигшими семидесяти-восьмидесятилетнего возраста, сказал, как отрезал: «Тех, кто на ногах держится – расстреливать!» Крепко сказал, смело. Вот только сам Николай Иванович, хоть и не семьдесят ему было, а всего сорок четыре, не стоял на ногах, когда пришли его весной 40-го года кончать в камере Сухановской башни. Давай бегать по камере, уворачиваться от пуль, как персонаж булгаковского «Мастера и Маргариты». Да не увернулся.
Впрочем, Липу Рафаиловичу повезло, по первой категории его, слава богу, не наладили. О его судьбе немного позже. А пока – страшная для Рахиль и ее детей весна 38-го года во Владивостоке. Вскоре после ареста отца ей пришла повестка о немедленной явке в городской отдел НКВД. Она была смелой женщиной, но можно представить, какой пережила страх, отправляясь по указанному в повестке адресу. Наверное, пыталась успокоить себя тем, что для того, чтобы арестовать повесток не присылают. Приходят сами. Еще ее грела крошечная надежда узнать что-нибудь о муже. Как правило, из двух предполагаемых вариантов развития событий не срастается ни один. Зато невесть откуда вылезает какой-то мутный третий. Так получилось у Рахиль. Ее не арестовали, но и про мужа она ничего не узнала. Зато под роспись Рахиль довели требование о том, что в течение трех дней она обязана вместе с несовершеннолетними детьми, совместно с ней проживающими, покинуть Владивосток и водвориться на поселение в любой сибирский город. Дорога за Урал ей закрыта, как и возможность уехать в даже самый глухой медвежий угол Дальнего Востока. Все ее растерянные возражения сотрудник органов срезал, не повышая голоса, одной фразой: «Не поедете сами, отправим по этапу». Дальнейшая дискуссия не имела смысла, в том числе и потому, что чекисты не своевольничали, а безусловно исполняли приказ. Помните «судьбоносный документ», ежовский приказ № 00447 от 30.07.1937 года с грифом «Совершенно секретно»? Его пункт 2.4 предусматривал, что семьи лиц, репрессированных по первой категории, проживающие в пограничной полосе, подлежат переселению за пределы пограничной полосы, внутри республик, краев, областей. Выселению также подлежали семьи репрессированных по первой категории, проживавших в Москве, Ленинграде, Киеве, Тбилиси, Баку, Ростове на Дону, Таганроге и в районах Сочи, Сухуми, Гагры. А Владик находился в пограничной полосе. Приказ выполнялся неукоснительно. Ничто не могло воспрепятствовать его исполнению. Годах в шестидесятых на страницах журнала «Юность» была опубликована такая история. Жила в славном городе на Неве молодая и дружная семья. Муж -финский коммунист- политэмигрант, трудился редактором в финской же газете, их тогда много издавалось в Ленинграде, жена – инженер в КБ знаменитого Кировского завода. И было у них двое детей. Как говорил герой «Служебного романа»,-«мальчик, и еще один мальчик». Да только сложилось все не в комедийном жанре. В 1937 мужа репрессировали по первой категории. Только в 1965 году удалось добиться его посмертной реабилитации. А жену с детями чекисты как – то проморгали, выпустили из внимания. Впрочем, понять их можно, много у них было другой работы. Подозреваю, что в этой сутолоке нашлась действительно добрая душа и запрятала в архив папку с учетными данными на членов семьи осужденного. И всю блокаду мама с сыновьями прожила в Ленинграде. Кое-как спаслись. А тут блокаду прорвали, стали «рыцари» разгребать завалы, а может и стуканул кто – и всплывает такой неприглядный факт: жену осужденного по первой категории забыли наладить из «колыбели революции» за тридевять земель! Непорядок! С опозданием на шесть лет выслали сердешных в дремучие леса Кировской области.
Так что все, что сделали с Рахиль и ее детьми, было по закону. По тогдашнему закону.
Они попали в Новосибирске, потому что Красноярск такими оказался забит, и местные органы отказались принять семью Берманта. Рахиль не забыла своего несчастного Яшу и не отреклась от него. Прожила почти двадцать лет с клеймом жены «врага народа». Впрочем, таких в Сибири хватало. Надежды дождаться мужа истаяли. Осталось только необоримое желание узнать его судьбу. В конце 56-го, когда начались реабилитации, без особой надежды написала заявление в Генеральную прокуратуру СССР. На результат не рассчитывала, но не написать, не попытаться еще раз обратить внимание «государева ока» на маленькую такую, крошечную в государственном масштабе судьбу своего мужа не могла. С совестью у бабушки был полный порядок. Неожиданно пришел ответ. Точнее, повестка в прокуратуру Новосибирской области. В двухэтажном особняке напротив Сквера героев революции ее приняли двое – немолодой мужчина в штатском и женщина лет тридцати в прокурорском мундире с петлицами. Бабушке вручили документы и справку. В документе – ответе прокуратуры РСФСР говорилось, что Бермант Яков Давыдович, 1889 года рождения, был незаконно репрессирован органами НКВД в г. Владивостоке и в 1940 году скончался от паралича сердца. Уголовное дело в отношении него было прекращено, он посмертно реабилитирован. Бабушке объяснили, что на основании справки о реабилитации ей положена компенсация в размере двухмесячного оклада покойного мужа по последнему месту работы, а также то, что она может оформить пенсию по потере кормильца.
Ответ из Москвы ее ошеломил. Никакой радости бабушка не испытала. Наоборот, ей стало горько от того, что исчезли последние надежды увидеть живого Яшу. Женщина в прокурорском мундире несколько раз повторила, что очень хорошо, что муж Рахиль оказался честным человеком.
-«Я это знала и без вас»,- отрезала бабушка, забрала бумаги, сухо попрощалась с прокурорскими и ушла. И только дома дала волю слезам.
Что еще добавить? Двухмесячный оклад Якова Давыдовича, съеденный денежной реформой 1948 года, оказался до неприличия мал. По потере кормильца бабушке назначили пенсию в 250 рублей, которые после денежной реформы 60 года превратились в 25 или в четвертак по терминологии тех лет. Стало быть, четвертная. Такая вот необременительная для гос бюджета цена человеческой жизни. Задавать вопросы как умер?, где?, где похоронен? было занятием зряшным. Она даже не пыталась. Просто, как я теперь понимаю, хранила память о муже, пыталась что-то мне недоумку объяснить, чтобы хоть малость взял для головы. А еще каждый год в день рождения Якова Рахиль ставила на стол и зажигала поминальную свечу. Пока сама не ушла.
Вот эта свеча и обозначит границу, за которой заканчивается первая часть настоящих пояснений, основанных на бабушкиных рассказах, точнее, моих смутных воспоминаниях о ее рассказах. А дальше уже пойдет то, что мне удалось выяснить самому.
Милые мои мама и бабушка! Увы, я не был примерным сыном и внуком, поэтому так жаждет душа, чтобы это обращение таки дошло до вас. Бабушка! Почти через 25 лет после твоего ухода я узнал всю правду о трагедии, смоловшей моего деда, которого увидеть не довелось. Знаковое число двадцать пять, не правда ли? Двадцать пять рублей пенсии тебе положили за отнятого мужа. И только через двадцать пять лет после твоей смерти, в середине девяностых, которые сейчас так модно сделалось хаять, вышла правда на свет. Не было никакого «паралича сердца», бабушка! Тогда, в 57-ом, тебе наврали, воздержусь от более откровенного и грубого слова. Нет, не прокурорские, они, поверь мне, сделали тогда все, что только смогли. Кто и почему – об этом немного погодя, а пока о том, что от тебя скрыли. 23 мая 1938 года твоего Яшу вместе с другими обреченными, записанными в первую категорию, расстреляли в Хабаровске, тогдашнем центре Дальневосточного края. Вот ведь как вышло. Помнишь? В Хабаровске вы пытались осесть после возвращения из Харбина, в восемнадцатом. Не получилось. И в Хабаровске прошли последние дни его жизни. Как не старайся, а от заключенного не утаишь, в какие края пришел его этап. И дед наверняка знал, что из Владика привезли его в Хабаровск и, наверное, вспоминал ваши первые опыты совместной жизни в этом городе. Уверен, что плохого не вспоминал. За решеткой о жизни на воле вспоминается только хорошее. Эти воспоминания греют душу. Нет, бабушка, не волнуйся. Не было у меня тюремного опыта, слава богу. Для таких умозаключений мне достает армейского. А жалел твой Яков наверняка о том, что нельзя послать домой весточку. Можно предположить, что, не зная за собой вины, но понимая, что просто так отсюда не выпустят, он рассчитывал получить лагерный срок и написать вам оттуда. Он уже знал, что из лагеря писать не запрещено. Может быть даже надеялся на ссылку. Такой вариант из тюремной камеры представлялся вообще курортом. Это же почти жизнь на воле! Семью можно постепенно перевезти, домишко какой снять, а потом и купить.
К сожалению, на самом самом верху за него и за других таких же бедолаг решили по иному. Он был обречен ровно с той минуты, с какой был причислен к первой категории. К месту, как всегда, вспомнился Высоцкий: - «За что мне эта злая, нелепая стезя
Не то, чтобы не знаю
Рассказывать нельзя…»
Даже, когда твоего Яшу реабилитировали, там, наверху решили, что о том, как были бессудно и безвинно убиты тысячи мужей, сыновей, дочерей их вдовам и родителям «рассказывать нельзя». Теперь можно. В разгар нашей последней революции тогдашний Конвент – Верховный Совет РСФСР принял Закон « О реабилитации жертв политических репрессий». По твоей просьбе, мама, я написал от твоего имени письмо в управление ФСБ по Приморскому краю, во Владивосток. Мы просили сообщить подробности убийства Якова Давыдовича и выслать документ, подтверждающий, что ты, мама, являешься пострадавшей от политических репрессий применительно к ст. 2.1 Закона от 18 октября 1991 года. Случилось это по осени 1994 года, еще до отъезда в Крым. Довольно быстро, в начале 1995 года пришел ответ. Ты, мама, в это время уже лежала в больнице, из которой к нам не вернулась. Поэтому то письмо, написанное, как ни странно для официальных бумаг понятным человеческим языком, в доброжелательном тоне, не прочла и положенными тебе по закону льготами, как пострадавшей от политических репрессий не воспользовалась. Из этого письма я узнал, что твоего мужа, бабушка, и твоего отца, мама, расстреляли в Хабаровске по решению тройки УНКВД по Дальневосточному краю как «участника террористической белогвардейской организации». Единственным доказательством столь тяжких обвинений была все та же анкета делегата ударного съезда. Никаких других доказательств в следственном деле не было. Поэтому «расстрельное» решение тройки было в 57-ом опротестовано прокурором Тихоокеанского флота и отменено флотским трибуналом с полной реабилитацией. Правда, посмертной. Ох уж эти тройки, двойки, особые совещания, комиссии НКВД СССР и Прокуратуры СССР по следственным делам! Сколько таких вот бедолаг, как мой дед, вы смололи в пыль ради удовлетворения потребностей разных сук. Больших, самых главных – в неограниченной власти, сук поменьше – в различных житейских благах, которые тогда обеспечивали доносительство и фабрикация уголовных дел по 58-ой статье.
Вот такая получилась тайна. Прямо хоть сказку про нее сочиняй навроде гайдаровской «Военной тайны»! Страшную сказку.
Разбирательство в тройках также носило характер загадочный, таинственный. Даже 00447- ой приказ эту мрачную завесу не рассеивает. Там все больше общие слова, дескать, тройка заседает, рассматривает материалы на каждого арестованного или группу арестованных. А как заседает, как рассматривает, в каком порядке принимает решения о жизни и смерти человека – про то ни гу-гу. Об этом еще будет рассказ, а пока про материалы, которые «троечники» рассматривали. Помню, бабушка, рассказывая про деда, нет -нет да и повторяла такую версию. Дескать, стали его допрашивать, кричать на него, бить, вот он и не выдержал, умер. Все было не так, бабушка, твоя версия не подтвердилась. В следственном деле Якова Берманта бумаг немного: постановление об аресте от 27 февраля 1938 года, в котором отсутствует санкция прокурора, не до формальностей было, да и зачем, в тройке прокурор заседал, та самая анкета, решение о расстреле, выписка из протокола заседания тройки, предписание на ликвидацию, справка об исполнении, датированная 23 мая 1938 года. А между ними один одинешенек протокол, где дед в своем преступлении против советской власти признавался. И все. Зная механику «Большого террора» в отношении маленьких людей рискну предположить, что составлен был протокол задним числом. Не нужны были им особо признания моего деда. Зачем? По нему и так все уже было решено с момента включения в первую категорию. Там на формальности внимания не обращали, а план горел. Суди сама, бабушка, двадцатые числа мая, месяц по «врагам народа» надо закрывать, так чего время тратить, выбивая из этого «белогвардейца» какие-то показания. Кому оно надо потом сличать подписи на протоколах(так они говорили, да и сейчас говорят, с ударением на последний слог), кто этим будет заниматься? Скорее всего, сводили деда один раз на допрос, сообщили, в чем обвиняется, и больше не дергали, этапировали в Хабаровск «для исполнения».
А теперь, как рассматривали. Надо отметить, по-стахановски, перекрывая все мыслимые нормы, десятки дел в день. Сохранились воспоминания одного из причастных к работе тройки по Ивановской области. Зная нашу любовь к унификации, могу предположить, что по такой же схеме работали все прочие тройки. Итак, перед каждым заседанием сотрудники НКВД готовили некий документ. Официально он именовался повесткой заседания, а на чекистском сленге – «альбомом». На каждой странице «альбома» значились имя, отчество, фамилия, год рождения и совершенное арестованным «преступление». Просматривая в положенный час в тиши рабочего кабинета такой «альбом», начальник областного, краевого, республиканского управления НКВД красным карандашом изображал на каждой странице большую букву «Р» и расписывался, что означало расстрел. В тот же вечер или ночью приговоры приводились в исполнение. Обычно на следующий день страницы «альбома» подписывали остальные «троечники». Вот так, буднично и просто. Требуются только некоторые уточнения. Скорее всего, по каждой категории составлялся отдельный «альбом». По второй категории – вместо «Р» изображались цифры 8 или 10. И еще. Получив обратно подписанные «альбомы», аппарат погружался в неустанную работу по изготовлению расстрельных и посадочных выписок из протокола заседаний.
23 мая 1938 года, бабушка, красный карандаш (думаю, и эта деталь тоже была унифицирована) поставил заглавную «Р» под судьбой твоего Яши. В следственном деле Берманта Якова Давыдовича отсутствуют данные о месте убийства и захоронения. Сложно что-либо обещать, но я попытаюсь дознаться. Может дальневосточный «Мемориал» успеет создать Книгу памяти, пока эта деятельность окончательно не станет подозрительной и опасной в глазах вышней власти? «В доме веревки не говорят о повешенном», - как лет тридцать назад проницательно заметил один поэт. Иногда все - же допускались отклонения от установленной от Балтики до Тихого океана «процедуры исполнения». Так, расстрелянный вместе с прочими ежовскими «орлами» начальник Куйбышевского оперсектора УНКВД по Новосибирской области Л.И.Лихачевский показал, что по возглавляемому им оперсектору в 1937 – 38 годах было ликвидировано около 2 000 человек, причем 600 – путем удушения, на одного человека уходило в среднем по минуте. Вот как все перемешано в нашей истории. Не расстреляли бы этого «орла», пошел бы он в 1941 на фронт, проявил бы чудеса героизма, защищая Родину, вернулся бы – вся грудь в орденах. На пионерских сборах бы выступал, повествуя о подвигах. Конечно, не про то, как «врагов народа» душил. Об этом не велено было распространяться. Не мало таких, ох, не мало!
Статьей 18 Закона от 18 октября 1991года предписывалось сведения о таких «героях» периодически публиковать в печати. Убей бог, не помню ни одной такой публикации. Неисполняемость законов есть один из сущностных признаков российской повседневности. Вот потому, что не было ни одной публикации, случись что – сотни новых «лихачевских» и им подобных «с огоньком» приступят к исполнению палаческо-доносительских обязанностей. Достаточно посмотреть некоторые передачи и фильмы. Однако мы отвлеклись.
Вернемся в «славные» тридцатые. Душили, видимо, потому что случались перебои с боеприпасами. В интернете был размещен акт управления НКВД по Ульяновской области об израсходованных пистолетных патронах калибра 7,65 и 6,35 мм. в 1937 – 38 годах при ликвидации «врагов народа». Значит, учет был поставлен на должном уровне.
Основная процедура, применяемая «от Москвы до самых до окраин, с южных гор до северных морей», заключалась в вывозе обреченных в строго засекреченное место, побивании их выстрелами в затылок, и закапывании трупов в том же самом строго засекреченном месте. Хабаровск был не только краевым центром, но так же и местом размещения командования Дальневосточного фронта, развернутого супротив японца, ставкой маршала Василия Константиновича Блюхера. Того самого, что в 37-ом судил Тухачевского со товарищи, сам был взят как «враг народа» и до смерти забит на допросах в НКВД лубянскими «молотобойцами».
Следовательно, в окрестностях города имелись полигоны, часть из которых была предоставлена в качестве «строго засекреченных мест» для массовых убийств, назовем вещи своими именами. Точных сведений пока нет, но по некоторым данным можно предположить, «как это было». Унификация, являющаяся краеугольным принципом деятельности государственных органов в нашем отечестве, позволяет считать такие предположения обоснованными.
Так, изучение останков расстрелянных в Москве, на Бутовском полигоне, показало, что приговоры, как правило, приводились в исполнение выстрелами в затылок из пистолета системы «Наган» или ТТ-33, а также из пулеметов системы «Дегтярев». Это, наверное, когда приговоренных было много за раз. А так, чего пулеметные патроны зазря тратить? Трупы хоронили тут же, группами, в заранее вырытых ямах. Впрочем, иногда «врагов народа» кончали тут же в тюремных подвалах, а потом вывозили для захоронения в специальные засекреченные места. И здесь иногда случались проколы. Так, в Брянске или Орле, точно не помню, публикация об этом событии промелькнула в девяностые, трамвай, видимо, последний среди ночи столкнулся с грузовиком. Вагоновожатый и кондукторша в ужасе увидели руки и ноги, торчащие из под брезента. Сопровождавшие груз «рыцари» их пристрелили и поехали дальше. По-видимому, угроза подобных проколов обеспечила четкое исполнение правила: где «привели в исполнение», там и закопали.
…Поздним вечером 23 мая 1938 года в одно из таких «секретных мест» доставили очередную партию «врагов народа», выдернутых из тюремных камер. Как было сказано, «первой категории» приговоры не объявлялись, поэтому люди, утолканные в «черную марусю», судьбы своей не знали. И твой Яша, бабушка, тоже не знал. Их подняли с вещами, на этап, куда-то повезли… Наверняка, они пытались понять, куда? Человек устроен так, что надежда присутствует в нем до самых последних мгновений жизни. Да и в голове не укладывалось, что вот так просто, буднично везут на расстрел. Люди перешептывались, делясь спасительными версиями типа: в другую тюрьму переводят или в лагерь этапируют на «ударный труд».
Все стало ясно на полигоне, когда конвой начал по двое-трое вытаскивать из остановившейся машины и уводить в темноту, откуда доносились глухие выстрелы. Не приведи бог никогда пережить тот беспредельный, безмерный ужас, которым были наполнены последние мгновения жизни Якова Давыдовича!
-«И даже в краю наползающей тьмы
За гранью последнего круга
Я знаю, с тобой не расстанемся мы
Мы эхо, мы эхо, мы долгое эхо друг друга…»
Это пояснение начиналось строчками Анны Ахматовой, а заканчивается строчками Роберта Рождественского. Я помню, ты, бабушка, любила поэзию. Мне кажется, полнее выразить то, что переживал твой Яша в те минуты невозможно. До тех пор, пока не грянул подлый выстрел, пока волокли его к яме с уже убитыми, и он еще мог думать и чувствовать, все его думы и чувства были обращены к тебе, бабушка, и к детям. Я это знаю…

Пояснение 7
После катастрофы

…Тридцать лет и три года, столько, сколько пушкинские Старик со Старухой прожили вместе, Рахиль прожила без своего Якова. Почти двадцать из них – с клеймом жены «врага народа». Сорок три ей было, когда мужа взяли. Так до старости и проходила с клеймом. Не развелась, что тогда делалось по ускоренной процедуре, и не отреклась. Поэтому устроиться на работу в стольном граде Новосибирске, где хватало всяких ссыльных – высланных, тем не менее оказалось номером дохлым. Она в этом убедилась, походив по школам, клубам да детским садам. А надо было обустраиваться в чужом городе, где по образному выражению одного вампиловского героя – «ни родных, ни друзей, ни милиции». Впрочем, с милицией был полный порядок. Раз в квартал приходилось там отмечаться. А вот с остальным – нет. Помогла музыка. После ежовского лихолетья, вместо смолотого в порошок, стал снова формироваться слой «приличных людей», сделалось модным и престижным обучать детей музыке. Каким-то образом Рахиль нашла одних учеников, через них – других, и к 1939 году, благодаря здешней продуктовой дешевизне, семья смогла неплохо существовать. Но следом, в полный рост встала проблема с детьми. Их контузило ударной волной катастрофы, некоторые так и не смогли оправиться. Рафа, недавняя гордость своей школы, которому учителя сулили лучезарное будущее, сразу понял, что после случившегося он – человек второго сорта. Дорога не только в институт, но даже в приличный техникум ему была закрыта. Он бросил школу, закончил курсы киномехаников. Но это было еще пол - беды. Беда заключалась в том, что арест отца обрушил в его сознании всю систему ценностей, усердно ему внушавшихся с рождения. И случилось это в самом опасном возрасте – в четырнадцать лет. Парень стал выпивать, якшаться «не с теми», по мнению Рахиль, людьми, пропадать «не в тех» компаниях. Пошли разборки, скандалы. В конце концов он оставил семью и уехал работать киномехаником в Маслянино, райцентр километрах в трехстах от Новосибирска. Впрочем, нет. Не все ценности, что прививали ему родители, превратились в пыль. Когда началась война, едва дождавшись семнадцатилетия, он добровольцем ушел на фронт. Перед этим просил сестру Сару, мою будущую маму: «Пожалуйста, не говори никому, что у меня отец арестован…» Она не сказала, он скрыл и уехал на войну. Отсиживаться в Сибири не стал. В конце 43 года пришло Рахиль извещение о том, что единственный ее сын пропал без вести в мае этого года. Какая печальная закономерность! Отца расстреляли в мае 38 – го, а сын в мае 43-го пропал в месиве войны. И все. Ни писем, ни вестей. Был сын, и не стало сына.
Впрочем, мы забежали далеко вперед. А пока – конец тридцатых, Новосибирск, растущий как на дрожжах, съемная, но уютная квартирка за речкой Каменкой, кое как налаживающееся существование. Кажется, еще до конца этого жуткого 38-го года, к ней приехала старшая дочь Мирра с внуком Игорьком. Осуждать никого не будем. Мужу, журналисту Вадиму Медведеву, в редакции сказали: «Пойми, журналист – это идеологический боец партии. У такого бойца должен быть надежный тыл. А у твоей жены отец – «враг народа». Нет, конечно, мы тебя не призываем разводиться. Товарищ Сталин не зря сказал, что сын за отца не отвечает, но…ты подумай». Молодой человек подумал-подумал, да и выбрал партию, а не жену. Нельзя его за это осуждать. Рахиль потом узнала его судьбу. Когда началась война, он ушел на фронт и погиб в Харьковской мясорубке, в мае 1942 года. Просто в любые времена и эпохи не начтешь большого количества людей, способных плыть против течения. Их всегда так мало. В самую точку сказанул когда-то Окуджава: « Настоящих людей так немного
Все вы врете, что век их настал
Посчитайте и честно, и строго
Сколько будет на каждый квартал»…
Значит, приехала Мирра с дитем в Новосиб. и сразу поняла, что в городе ей не устроится. Поэтому оставила она Игорька на попечение бабушке, а сама махнула в Маслянино, где поступила кладовщицей на коопторговский склад. Грамотных людей на селе и сейчас не шибко много, а тогда и подавно… Выручали ссыльные, спецпоселенцы и прочая подозрительная публика, среди которых образованных хватало. А впереди еще были целые потоки таких «добровольно-принудительных» работников: немцы из Поволжья и центральных и южных областей страны, прибалты, поляки… Устроилась Мирра неплохо, грозилась забрать ребеночка, да так и не собралась.
Радостные события у Рахиль в ту пору случались редко. Пожалуй, самым значимым было возвращение из тюремных узилищ Липа Рафаиловича. Он появился в Новосибирске в начале 1939 года, и это было воспринято его близкими как чудо, порождающее робкую надежду. Еще бы! Оказывается, НКВД, из которого прежде никто не возвращался, может, когда захочет, разобраться и выпустить невиновного на свободу! А вдруг и с Яшей разберутся? По мнению Рахиль, надо сказать объективному, трудно себе было представить человека более невиновного перед советской властью, чем ее Яша.
Первое время Лип Рафаилович особо не распространялся о времени, проведенном за решеткой. Да и не до того было. Едва он оклемался с дороги, путь от Владика до Новосибирска не близкий, как начались житейские хлопоты: постановка на учет в качестве члена семьи высланной, прописка…Кто хоть раз походил по нашим присутственным местам, в том числе и в новое, якобы демократическое время, тот знает, как все это муторно до тошноты и затратно по времени. Ну, и тогда было не лучше, что бы не пели старые и новые сталинские «соловьи». Но вот что интересно. Рахиль заметила, что все эти хлопоты, хождения, стояния в очередях отца нисколько не напрягали, а напротив, приносили положительные эмоции. Вероятно, после стольких дней и ночей в тюрьме, когда не было никакой надежды, что выпустят, он получал удовольствие просто от того, что сам, без конвоя, может куда-то ходить, общаться с людьми, наблюдать повседневную сутолоку.
Отойдя немного от пережитого, Лип Рафаилович рассказал кое-что дочери о том, что с ним было. Его держали во «внутрянке» - внутренней тюрьме Владивостокского НКВД. О судьбе зятя он ничего не знал. Сначала камера была забита битком, потом ее стали помаленьку разгружать. Почему и за что его арестовали – он так и не понял, да и не старались ему объяснить. Несколько дней после ареста продержали без допроса, потом ночью подняли к следователю, молодому, но очень нервному человеку. Тот орал на Липа Рафаиловича, требовал признаться в том, что водил через границу шпионов, ни то японских, ни то китайских, отец Рахили этого не понял. И ответил предельно вежливо: «Молодой человек! Посмотрите на меня, я стар и болен, мне трудно дойти до соседней улицы, а вы говорите – граница… К тому же я там вообще не был ни разу, даже при старом режиме, в более молодом возрасте». Следователь рыкнул, что он ему, вражине, «не молодой человек», а « гражданин следователь», и пообещал вытрясти душу. Слава богу, это обещание не сдержал. Больше его на допрос не вызывали, он сидел себе да сидел. Понемногу привык к соседям по камере, среди них были весьма приличные люди, а уголовники его не обижали и почему-то величали «начальником тюрьмы». К скудной тюремной кормежке тоже привык. Так и тянулось тюремное существование, жизнью - то его не назовешь, пока где-то в конце ноября, уже после праздников, его снова вызвали на допрос. На этот раз следователем оказался немолодой, спокойный и внимательный мужчина. Лип Рафаилович уже давно жил по принципу – не спрашивай, смотри и слушай, и тебе ответят на все вопросы, поэтому ни о чем нового следователя расспрашивать не стал. В том числе и о том, куда делся предыдущий. Впрочем, ответ на этот вопрос он получил быстро. Поздоровавшись, новый следователь сказал, что товарищ, который раньше вел дело Липа Рафаиловича, больше в органах не работает. Поэтому следствие вроде как начинается заново. -«Ну что ж, заново так заново»,- подумал Лип Рафаилович, прикидывая, сколько еще ему придется торчать на киче. Общаясь с блатными, он перенял кое-какую их лексику. Новый следователь ничего не спросил про шпионов, зато подробно выяснил про жизнь Липа Рафаиловича до и после 17 года, про родню и детей, про то, состоял ли в антисоветских партиях, служил ли у белых, работал ли при царе в жандармерии или полиции. А после сказал: « Мы все проверим. Если вы честный человек и не враг советской власти – вас отпустят домой. Про «домой» Лип Рафаилович особо не поверил, но спорить не стал. Однако недели через три его вызвали в тюремную канцелярию с вещами, ознакомили с постановлением об освобождении из под ареста, заставили расписаться, что претензий не имеет, и вывели за ворота. Все произошло так быстро, что он не успел ни обрадоваться, ни испугаться. Только растерялся, встал неподалеку от здания НКВД, пытаясь понять, на самом ли деле его отпустили, или так, играют со стариком, а стоит ему отойти – догонят и водворят в камеру. Оказалось, что не пошутили. Лип Рафаилович пешком пришел домой и застал там чужих людей. Соседи, добрые люди, рассказали, что Рахиль с детьми в Новосибирске, дали ее адрес, приютили на время, помогли с билетами, посадили на поезд. Адрес им на всякий случай оставила Мирра, когда уезжала к матери после своего молниеносного «политически верного» развода. Пригодился адресок. Рахиль расценила возвращение отца как чудо. Хотя никакого чуда на самом деле не было. Помните помянутые здесь события 5 апреля 1920, когда японцам вздумалось поучить «наглых русских свиней»? Агрессию они развязали, но потом начались такие проблемы, что пришлось срочно искать политические пути разрешения конфликта. Нечто подобное наблюдалось в стране по осени 38 года. Почти полтора миллионов репрессированных по политическим мотивам, около 700 тысяч расстрелянных – такой впечатляющий итог кровавого безумия не мог не отразиться на развитии страны. Разгром целых отраслей управления и народного хозяйствай, атмосфера страха, срывающая нормальную работу, злоупотребления энкеведешной сволочи, перекрывшие все мыслимые и немыслимые пределы и ставшие полным беспределом – все эти, по современному говоря, вызовы требовали от вышней власти серьезных решений. Да и как не решать, если за август 38-го года в небольшом в Минусинске расстреливают 310 человек, а в Славгороде в ночь на 8 декабря 1937 года – 222. А в маленьком Бодайбо и того хлеще! Ярый борец с «врагами народа» уполномоченный НКВД Кульвец арестовал здесь 4000 «шпионов и диверсантов», а 938 расстрелял. Так дальше жить было опасно. И началось некоторое торможение. Ведь сигналы с мест явно свидетельствовали о том, что посеянный Большим террором ужас может стать неуправляемым. Перво-наперво определились с теми, кто должен был заплатить за побитые горшки. Еще вчера легендарный и воспетый Ежов был быстренько переведен, смещен, наконец, арестован и расстрелян как «враг народа», а с ним вместе и целый легион его «орлов-молотобойцев». Конечно, террор не ушел, но перестал быть массовым и Большим. Та же рука тем же карандашом набросала несколько «судьбоносных» строк, изменивших жизнь многих рядовых граждан. Они были потом оформлены совсекретным постановлением СНК СССР и ЦК ВКП (б) от 17 ноября 1938 года. «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». Оно положило конец Большому террору. Все внесудебные органы, кроме Особого совещания, ликвидировались, все массовые операции прекращались. Тем, кто как и Лип Рафаилович досидели до 17 ноября 1938 года, повезло. Как говорили в Советской армии, кто не успел, тот опоздал. В данном случае хорошо опоздал, на расстрел. Случайно зацепленных для выполнения плана и обеспечения показателей по изобличенным «врагам народа» стали выпускать. Ни много, ни мало, а примерно 150-200 тысяч человек вышли на свободу. В том числе и мой прадед.
Ты всего этого, бабушка, знать не могла. Ну, разве что некоторая информация о «секретной бумаге» просачивалась в общество в виде слухов. В судьбах тех, кого вывели в расход до 17 ноября 1938 года, ничего не изменилась. Они числились «врагами народа» со всеми вытекающими из этого состояния для их близких последствиями. А главное, узнать об их судьбах было невозможно. В 1939 нарком внутренних дел СССР Лаврентий Павлович Берия издал приказ, предписывающий на запросы родственников о судьбах расстрелянных отвечать, что они были осуждены на 10 лет исправительно-трудовых лагерей без права переписки и передач. Вот откуда пошло гулять по стране выражение «десять лет без права переписки». Осенью 1945 года приказ поправили, заявителям стали врать, что их родственники умерли в местах лишения свободы. Но вот вроде бы «пришли иные времена, взошли иные имена». Сталин помер, а после смерти оказался «не отцом, а сукою». Берию разоблачили и расстреляли. Начались реабилитации. Словом, оттепель, ети ее мать! И только помянутый выше приказ, как дело Ленина, жил и побеждал. Уже новый председатель нового КГБ при Совете министров СССР 24 августа 1955 года издает секретное указание № 108 сс, которое продолжило практику прежнего вранья. Теперь родственникам выдавались свидетельства о смерти, в которых дата смерти указывалась в пределах 10 лет со дня ареста, а причины смерти фальсифицировались типа «паралич сердца», «инсульт» и прочая фигня. Вот откуда, бабушка, взялся 1940 год и смерть от сердечного приступа, сообщенные тебе при уведомлении о реабилитации мужа.
Только после указания Председателя КГБ СССР от 21 февраля 1963 года № 20 – СС родственникам, обращавшимся за информацией, в устной форме стали сообщать о расстреле близких. Но таким, как ты, бабушка, кому уже соврали, правду никто не сказал. И возникает как минимум два «почему?». Во-первых, почему врали, во-вторых, почему все-таки в 63-м стали хоть и устно, но сообщать правду. Представляется такая штука. Среди расстрелянных были не только слесаря, колхозники да бухгалтеры. Оказались там и люди значительные: партийные и государственные деятели, чекисты, ученые. Авторитет расстрелянных и реабилитированных, влияние их родственников и друзей сделали свое дело. Вранье прекратилось, но об этом знали немногие. Только приказ КГБ СССР от 30 марта 1989 года полностью разрешил сообщать правду о судьбах расстрелянных. Но тебя, бабушка, уже не было с нами. А вот твоя дочь, моя мама, могла бы узнать правду, да не случилось.
Теперь, почему врали. Из страха. Информация о таком огромном количестве расстрелов, прокатившихся по стране в 1936 – 1938 годах, могла безусловно посеять сомнения у широких народных масс относительно правоты и величия вышней власти. Иначе говоря, дискредитировать и власть, и властвующих. Потому и таили кровавое шило в большом и пыльном мешке.
…А Лип Рафаилович счастливо от того, что на свободе, прожил еще год, и весной 1940 скончался действительно от «паралича сердца», как тогда говорили. Рассказывая об этом, ты, бабушка, роняла такую фразу: «Хорошо, что это случилось до войны». Теперь я понимаю, почему. Едва началась война, Рахиль и ее дочь Сару как административно-высланных немедленно мобилизовали в стройбат и отправили на работы за пределы Новосибирска. Здесь хлебнули они лишений по самые ноздри. Внука Игорька пришлось оставить в интернате, где он и умер в 1942 году. Пяти лет ему не было. Только к концу войны Рахиль с дочерью смогли вернуться в город и осесть в шестиметровке расточнинского барака.
Итак, подведем итог. Жила-была семья. Хорошо жила, никого не трогала, ни во что не впрягалась. Просто люди трудились, читали книги, растили детей, гуляли по вечерам, ходили в кино и в театр. И вдруг в одночасье все рухнуло. Мужа бессовестно и бессудно расстреляли, соврав жене, о том, как он погиб. Жену и детей выслали. Не все из них выдержали груз выпавших страданий.
Сейчас снова сделались модными положительные отзывы о товарище Сталине. Посмотришь иные документальные фильмы о войне и славу ему захочется воспеть. А некоторые продвинутые интеллектуалы величают его «эффективным менеджером». Вот им особенно хочется предложить примерить на себя и на свои семьи судьбы Якова и Рахиль и оценить результаты такого «менеджмента».
Напророчил в свое время Булат Окуджава:
- Давайте придумаем деспота
Придумаем, как захотим
Потом будет спрашивать не с кого
Коль вместе его создадим…
Поэтому иногда лучше быть «слабым журавлем» и не лететь в одной стае, чем «послушным журавлем», бездумно стремящимся за вожаком.


Пояснение 8

Про правосудие

Знаете, в чем состояла еще лет семь-восемь назад одна из главных задач следователя? Рискну разочаровать тех, кто о следствии судит по бесчисленным фильмам, сериалам и детективной макулатуре низкого качества. Отнюдь не в том, чтобы раскрыть преступление. Точнее, не только в этом. Главное, чтобы направляя оконченное расследованием уголовное дело прокурору для утверждения обвинительного заключения и передачи его в суд, следователь обязательно внес куда-нибудь представление об устранении причин и условий, способствовавших совершению преступления либо облегчивших его совершение. До какого неприкрытого маразма доходило слепое исполнение этого законоположения - тема отдельного разговора. Сейчас не об этом. Зададимся вопросом, какие условия и причины способствовали совершению такого преступления как злоупотребление властью, повлекшее гибель многих и многих советских граждан, в том числе и моего деда Берманта Якова Давыдовича?
Очевидно, что одна из этих причин – отсутствие в стране независимого правосудия. Формально оно как бы было. Формально. Потому что, раз творились бессудные расстрелы, то и правосудия как бы не было. Модное ныне словечко – как бы. Как бы было и как бы и не было… Чисто наш, российский парадокс. Впрочем, многоопытные историки меня поправят и разъяснят что сей парадокс присущ любому тоталитарному режиму. Когда тройки, комиссии по следственным делам, особое совещание перемалывают сотни тысяч людей в пыль – значит, в стране нет правосудия. Но и те, чьи дела рассматривали в те годы судебные органы, тоже не увидели никакого правосудия. Около 40 тысяч человек пропустила в годы Большого террора Военная коллегия Верховного Суда СССР во главе со знаменитым Ульрихом. То были не бухгалтеры и слесаря. Элита тогдашнего общества: партийные, государственные, хозяйственные руководители, военачальники, чекисты, работники различных аппаратов. Свыше 30 тысяч были расстреляны. Почти все, кроме ежовской сволочи, были впоследствии реабилитированы. Судебные заседания длились не более 10-15 минут, приговоры готовились заранее. Иначе и быть не могло. Сначала готовились списки, которые уходили на самый верх. Там их внимательно изучали тогдашний «национальный лидер», «эффективный менеджер», и его «группа товарищей» - тогдашних «спасителей Отечества». Чаще всего лидер ставил резолюцию «ВМН», что означало высшая мера наказания или «вышка» на тюремном жаргоне, расстрел. «Товарищи» тоже послушно ставили визы. Никто не уклонялся. Лидер понимал, что «круговая порука мажет как копоть» задолго до того, как эти строчки были сложены и пропеты. Проштампованные списки уходили в суд, где вершилось, нет, не правосудие, а «исполнение воли начальствующих лиц». Про «волю начальствующих лиц» такая история. Году в 1824 обедали два декабриста – подполковник Сергей Муравьев-Апостол и поручик Иван Сухинов. Зашла у них за приятной трапезой беседа о российском правосудии. Сухинов горячился, приводя примеры судейской кривды. А Муравьев-Апостол меланхолически заметил: «Полноте, чего ж вы хотите! В России нет законов, а есть воля начальствующих лиц». Прошло свыше ста лет как повесили подполковника, а поручик ушел в Зерентуйскую каторгу, а слова эти, за обедом сказанные, сделались повседневной кровавой реальностью. А еще у Военной коллегии были выездные сессии на местах. Работы всем хватало. Как там вершилось судопроизводство – донеслось до нас из воспоминаний крымского поэта Николая Полотая, загремевшего в 37-ом. Просидел он за решеткой с 16 марта 1937 по 2 ноября 1938. О ту пору приехала в Крым выездная сессия Военной коллегии Верховного Суда СССР и повлекли поэта в суд. Его воспоминания о судебной процедуре настолько красноречивы, что их можно цитировать без конца и с любого места: «Нас, человек 100, выстроили по коридору на расстоянии 20-30 шагов лицом к стене, и каждые 2-3 минуты мы передвигались. Таким конвеером я был введен в комнату, где сидело три человека и еще один, очевидно, из местного НКВД. Я был «четырех вопросником» (были и «трех вопросники»). Задали 4 вопроса: фамилия, имя, отчество? Получил ли обвинительное заключение? Признаешь ли себя виновным? Что просишь от суда? «Судили» меня ровно 3 минуты, т.е. то время, что я ответил на четыре вопроса. Говорить больше не дали и сказали: раз не признаешься – все… И вывели. Это был т.н. «суд». Мне дали 10 лет и 5 поражения в правах (на тогдашним жаргоне –«10 в зубы и 5 по рогам»). В приговоре мне было зачитано, что я являюсь участником право-троцкистской террористической организации, существовавшей в Крыму и подготавливавшей покушение на В.М.Молотова. Правда, в приговоре, который дали мне подписать уже в лагере, о подготовке покушения на Молотова не было указано». Ну, что тут сказать? Подумаешь, мелочь какая! В приговоре не указали… Яков Бермант и тысячи других такой процедуры не удостоились. И еще. Очевидно, что к ноябрю 1938 года уже была дана негласная команда притормозить. Еще в октябре 38 года с такими формулировочками расстреляли бы, а тут, можно сказать, наградили десяткой. Мемуаристу повезло. Отбухал он свою десятку и даже разрешили ему отбыть на место жительства в Грузию. Практически на курорт.
С тогдашним правосудием все ясно. А с нынешним? Вроде бы вертикаль (опять вертикаль!) судебной власти выстроена и работает. Конституция России запрещает создание любых внесудебных органов. Все так, но есть нюансы, заставляющие вспомнить булгаковскую фразу о том, что не бывает осетрины « второй свежести». Для начала – небольшое вступление. Это определение Военной коллегии Верховного Суда России от 01.09.2009 № 2н-0300/09 я выловил в интернете среди многих и многих ему подобных. Столько лет минуло, а до сих пор судебные инстанции страны рассматривают дела на предмет реабилитации.
Итак, вот такая история. Весна 1943 года, во всю идет война, а где-то в Забайкалье стоит себе небольшая авиационная часть, в которой во взводе охраны служит некое чмо, назовем его Гвоздевым. Ему бы, дураку, бога благодарить за то, что за тысячи верст от фронта, от «передка» службу тащит, ан нет. Шибко его заедает, что он – шофер третьего класса вынужден через день – на ремень и топать на посты, а не крутить баранку. Сколько не писал рапортов, чтобы посадили на машину – все бесполезно. И родился в голове этого лаптя хитрый план. Стоя на посту, он штыком прокалывает восемь покрышек и камер на охраняемых машинах. Гвоздев рассчитывал на то, что за проколотые шины на пяти авто накажут водителей этих машин, а его, возможно, вместо одного из водителей посадят на машину, переведут из взвода охраны в автороту. Вот такая жестокая интрига. С чисто человеческой точки зрения любого, особенно служившего в армии, этот Гвоздев – конченная сволочь. Мало того, что машины повредил, так еще и товарищей своих хотел подвести под монастырь. На чужой беде в рай въехать.
Все так. Но вот с точки зрения правовой поступок сей надлежало оценить по закону. Паскудник Гвоздев не сообразил, что особисту в их части, пребывающей в далеком тылу, тоже хотелось отличиться. Быстро разобравшись в ситуации, он возбудил в отношении Гвоздева уголовное дело по статье 58 пункт 9 УК РСФСР. Поступок солдата он квалифицировал как диверсию. С этой оценкой согласился военный трибунал Забайкальского военного округа и , выражаясь в стилистике нынешнего национального лидера, залепил интригану 6 лет лагерного срока и 2 года поражения в правах, или «6 в зубы и 2 по рогам». Чисто по человечески можно было бы порадоваться, что «на гадину нашлась рогатина». А вот с точки зрения права спустя много лет все точки над «и» в этой истории расставил Верховный Суд России. Изучив дело по надзорному представлению Генеральной прокуратуры РФ, высшая судебная инстанция страны пришла к выводу о том, что в деле напрочь отсутствуют доказательства, подтверждающие наличие у Гвоздева умысла на совершение контрреволюционного преступления – диверсии. Следовательно, его действия не содержали признаков диверсии. Вместе с тем суд установил, что в действиях Гвоздева присутствуют признаки иного преступления, предусмотренного п. «г» ст. 193 – 16 УК РСФСР в редакции 1926 года, а именно: нарушение уставных правил внутренней службы, сопровождавшееся вредными последствиями, предупреждение которых входило в обязанность данного лица. Поэтому Верховный Суд РФ приговор трибунала изменил, переквалифицировав действия Гвоздева с п. 9 ст. 58 на п. «г» ст. 193 – 16 УК РСФСР, посчитав его осужденным на три года, после чего применил к незадачливому интригану Указ Президиума Верховного Совета СССР от 05.07.1945 года «Об амнистии в связи с победой над гитлеровской Германии» и освободил его от наказания. В результате Гвоздев стал несудимым.
Что получилось? Получилось, что человек, совершивший одновременно и мерзкий проступок, и преступление был осужден не за то, что совершил, а за то, что показалось для тогдашних правоприменителей политически правильным. За контрреволюционное преступление, о котором даже не помышлял. Вот такой приговор (не единичный, заметим) высшая судебная инстанция обоснованно посчитала неправосудным.
Теперь включим машину времени на задний ход и переместимся в наши дни. Несколько срамных девок, действительно, срамных, в этом автор искренне убежден, проникают в божий храм, устраивают там неистовые пляски. Получается скандал. Девок ловят, судят и садят за…хулиганство на почве религиозной ненависти и вражды. Девки, конечно, срамные, только вот причем здесь религиозная ненависть и вражда? Они дергались и выкрикивали оскорбления, но только не в адрес Господа нашего и верующих людей, а по иному конкретному адресу.
Все, что натворили эти дурры, вполне охватывалось составом административного правонарушения, предусмотренного ст. 5. 26 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях – оскорбление религиозных чувств верующих. И пошли бы они по этой статье, и получили бы предусмотренные ею штрафы. Так бы все и было, если б с самого самого верха не пришла команда осудить паршивок именно за хулиганство и именно к реальному сроку. И машина заработала. Почти также, как заработала она когда-то, исполняя «судьбоносный» приказ № 00447.
Что получилось? Получилось как с Гвоздевым. И в том случае, и в этом люди были осуждены не за то, что они совершили на самом деле, а за то, что пожелала увидеть в содеянном ими вышняя власть. А если это так, то вывод, к сожалению, один. До сих пор у нас «воля начальствующих лиц» будет посвыше закона, и правосудие носит условный характер. То есть срабатывает, но только при определенных условиях. А коли этих условий и нет – то и не срабатывает. Что весьма печально и тревожно. Потому что, как сказал один уважаемый американский правовед, - если мы хотим, чтобы закон работал в отношении всех, он должен работать даже в отношении самого разнузданного негодяя. Чего пока не наблюдается.
…Я начал рассказывать эту историю под высоким небом родного Крыма, на берегу еще не остывшего ласкового моря, продолжил стылым предзимьем, на сибирской земле, а заканчиваю там, где начал, в Севастополе.
«Где-то в городе идет снег
Превращаясь на щеках в дождь
И не кончится никак век
И не сменится никак вождь..»
Век, слава богу, закончился, а вот вождь… Вождь, похоже, пришел на очень долго. Может иным и жизни не хватит, чтобы увидеть смену вождей. До тех пор, пока вожди несменяемы и правосудие условно, для маленьких людей большой страны реальна опасность взмахом высочайшего карандаша быть вписанными в первую или, если повезет, вторую категории.
Может быть, эти страхи неосновательны? И все дело в крови, в смешавшейся в моих жилах крови двух народов, переживших повальное гонение – еврейского и крымско-татарского.
Да только вести больно многозначительные приходят из России. Вот недавно лоялистские до тошноты «Известия» прописали, каким будет новый и единый для страны учебник истории. Со слов господина Сулакшина получается, что основная его концепция такова. Жизнь отдельного человека – ничто по сравнению с величием государства. Поэтому и опричнина Ивана Грозного, и сталинские репрессии способствовали укреплению государства, а значит несли благо. Абсолютная мерзость. Интересно, хотел бы Сулакшин положить свою жизнь и жизнь своих близких в основание такого «блага»?
Но если это все серьезно, то значит снова по судьбам маленьких людей может прогуляться большой сапог.
Да, никак не получается у этой истории оптимистического конца. Но ведь тот, кто предупрежден, тот вооружен. Не так ли?
Михаил и Фрида Кайтым.

Сентябрь – ноябрь 2012, Севастополь.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 47
© 04.07.2018 Михаил и Фрида Кайтым
Свидетельство о публикации: izba-2018-2309895

Метки: любовь во времена сталинских репрессий,
Рубрика произведения: Проза -> Очерк












1