БУМЕРАНГ ИЗ ПРОШЛОГО



Когда старухи не было дома, кот Адам любил лежать на подокон­нике, свесив белый пушистый хвост, и греться на солнце. В приоткрытую створку окна дул легкий ветерок, крупные пылинки крутились в воздухе, как золотые мухи, звенели трамваи, кричали мальчишки. Адам жмурил зелёные глаза и зевал, вывалив розовый язык.
Место это - между цветочным горшком и кастрюлькой, в которой ста­руха иногда варила свёклу для винегрета, Адам считал своим законным, как и уголок кровати за пирамидой подушек, накрытых узорчатым рукоделием.
Выбор места зависел от того, чего именно хотелось Адаму в данный момент: понежиться в шершавых и теплых, как язык матери, потоках летнего зноя, волнами накатывающихся с белесого неба, или искать спасительной прохлады на тоненьком хлопковом по­крывале, колючем от крахмала, аккуратно постеленном на старухиной кровати.
Старуха уходила из дома часто, большею частью по утрам, разбитая бессонницей, разыгравшимся к непогоде ревматизмом, и тяжёлыми мыслями, одолевавшими её по ночам.
Старуха одевалась всегда одинаково — в светлый прямой плащ, поверх чёрной шерстяной юбки и кофты из ровницы, которую старуха связала за несколько вечеров на длинных и толстых спицах. На ноги старуха натягивала дешёвые три­котажные чулки, шерстяные носки и короткие резиновые боты, окле­енные изнутри красной фланелью. Уже возле двери она повязывала голову цветастым платком, мельком взглянув в тусклый квадрат зеркала на стене.
Адам научился различать: куда собирается старуха - по тем предметам, что она брала с собой. Если это была соломенная кошелка, в которую старуха укладывала хлеб, варёные яйца, дешёвую карамель и мелкие деньги из коробочки с комода, значит, она собиралась пойти в церковь.
Если же она брала свой затёртый кожаный ридикюль, со стальной застёж­кой в виде двух целующихся голубков, в котором хранились её доку­менты, медицинская карта и пухлая пачка старых рецептов, то можно было не сомневаться, что старуха идёт на целый день в поликлини­ку.
Если же она доставала из угла прихожей тележку и большую хозяйственную сумку, на дне которой постоянно обитала сухая, болтливая лукович­ная шелуха, то значит, старуха идёт на базар.
Раз в месяц старуха ходила на почту за пенсией. Оно, конечно, можно было бы и подождать, когда запыхавшаяся почтальонша, с
тя­жёлой кожаной сумкой через плечо, поднимется к ней на последний этаж без лифта. Но тогда, старухе полагалось, стыдливо пряча глаза, придвигать к по­чтальонше часть денег, лежащих на столе, и от этой проклятой неловко­сти - уходило ощущение пусть небольшого скромного, но праздника.
Первое время Адам относился к отлучкам старухи в поликлинику с некоторой опаской и тревогой. Как-никак, человек она старый, хворый, по ночам кашляет. Вдруг врачи упрячут старуху в больницу. И тогда его заберет к себе сосед — Авдеич. Безвозрастный проле­тарий, безбожник и забулдыга, от которого давно ушла его благоверная супруга. Авдеич будет кормить Адама селёдкой с луком, дрессировать, как пожарную овчарку, и вы­тирать им грязный, вонючий стол.
Старуха возвращалась из поликлиники где-то под вечер, сердито гремела на кухне чугунными сковородками и поддавала Адаму
вени­ком по загривку, если тот попадался ей под горячую руку. Посему, едва заслышав шаркающие шаги старухи за дверью, Адам рысью
переска­кивал с подоконника на рассохшуюся галошницу у двери, заби­вался под серую фронтовую шинель, где затихал до поры до времени.
Еще не зажигая света, старуха, как бы ненароком, проводила по шинели огрубевшей рукой, а Адам, из своего тайника, терпеливо выслушивал долгие старухины жалобы и вздохи.
Постепенно Адам перестал пугаться визитов старухи к врачам. Ему даже нравилось теперь, когда она надолго уходила из дома. Тогда он
чув­ствовал себя полновластным хозяином квартиры, в которой уютно и сытно, а старуха в ней была лишь редкой, хотя и ожидаемой
кварти­ранткой.
Забот же у старухи в последнее время значительно приба­вилось.
То надо было, обойдя кучу инстанций, выхлопотать дотации по квартплате, то переоформить пенсию в собесе. Пенсии едва хватало на самые первостепенные вещи, и старуха занялась мелкой коммерцией. Закупала в магазине: то дешёвые сигареты, то молоко и хлеб, и вечером ковыляла, таща за собой громыхающую тележку, к подземному входу в метро, где и постигала начальные азы рыночной экономики.
К врачам старуха обращалась всё реже, видно забыла о своих болячках.
В пенсионный день, после почты, старуха переодевалась в самые поношенные одежды и отправлялась на базар. Там она долго
блужда­ла между рядами крикливых торговцев, изредка ощупывая негнущимися пальца­ми то свёклу, то морковку, качала укоризненно седой головой. Не та нынче морква. Не та. Мелкая и горькая. Машиной посажена. Машиной собрана. Впрочем, это был ско­рее упрёк молодым и здоровым фермерам в их неумении и нежелании работать на земле, чем претензии к качеству товара. Старуха покупала всегда самые дешёвые овощи: надтреснутые, с подгнившими бочками, а то и вовсе с плесенью.
На фрукты с пенсионных денег старуха не тратилась. Изредка, её племянница, которая дорабатывала последние годы перед пенсией кладовщицей на заводе, присылала ей незначительные денежные суммы. Эти крохи старуха тратила в своё удовольствие. Неко­торые старушки балуют себя шоколадными конфетами, другие копчё­ной свиной колбасой с чесноком, а старуха любила бананы.
Так складывалась её жизнь, что бананы она не ела, практически, до самой старости. Ну, там, яблоки, апельсины, виноград и вишня - успели оскомину набить за столько лет. А бананы? Желтые, как молодой месяц. В них было что-то таинственное, почти магическое для старухи. Она брала их на продбазе еще зелеными, чтоб дешевле, заворачивала в чистую, сухую тряпку и пря­тала в платяном шкафу.
Через пару дней по шкафу, затем по комнате, разливал­ся сладкий нежный аромат, в котором сливалось всё: стойкий запах высоких, сочных трав и пенье птиц в этих травах. Пряный зной чужой, далёкой земли и скрип гружёной тележки, везущей волнистые связки бана­нов в чужестранный город.
Старуха, волнуясь, доставала бананы, разворачивала тряпку, щупала почерневшие носики плодов, говорила сама себе, пускай ещё недель­ку полежат. Но через день опять разворачивала тряпицу и ласково, боясь по­вредить мягкую кожицу, ощупывала бананы.
Адам бананы ненавидел, потому что старуха беспокоилась о них больше, чем о нём, но вида не подавал. И только сердито фыркал, когда старуха подносила к его носу этот безвкусный вредный, по его глубокому убеждению, фрукт.
В очередной раз, получив деньги от племянницы, старуха завязала их в носовой платок и с наставлениями вручила соседу Авдеичу. Старуха всегда добавляла денежку на накладные расходы. Бутылку портвейна. И Авдеич, прихватив с собой бабкину тележку, радостно бе­жал на продбазу, где пока ещё числился чернорабочим.
Каждый божий день Авдеич возвращался с работы пьяный в «муку», по его собственному выражению, и Адам думал, что чернорабочий — это тот, кто пьет на работе по-чёрному…

Так было и в этот день. Уже через час Авдеич, заметно раскрасневшийся, неаккуратный в лице и движениях, распаковывал большую картонную коробку с бананами на столе, что стоял посреди старухиной комнаты. Адама сия процедура дико раздражала, а потому он привычно сидел под столом и наводил блеск на задней лапе.
Процесс потрошения коробки с бананами шёл обычным чередом, как вдруг Авдеич протяжно свистнул и выругался:
— Ядрёна фрукт!
Старуха, с ворохом тряпок в руках, в тревоге поспешила к соседу. Каково же было её изумление, когда под первым слоем бананов, она увидела коробочку с дырками меньших размеров, в которой что-то тихо шуршало.
— Что это? — шёпотом, точно в комнате объявился покойник, спросила старуха, не сводя испуганных глаз со странной коробочки.
— А хрен его знает, — грубо, но откровенно ответил Авдеич.— Может, бомба, как его, нового поколения, а может, гадюка какая сильно ядовитая. Подарок из Африки, ядрёна фрукт.
Старуха выронила тряпки, попятилась к шкафу сутулой спиной, крестясь и бормоча молитвы в угол с иконкой.
В это время в боковое отверстие просунулся черный, крючковатый клюв и стал деловито общипывать края коробочки.
— Слава Богу! — облегчённо выдохнула старуха, извлекая из кар­тонного плена полудохлого пестрого попугая. Попугай был измучен долгой до­рогой, к тому же травмирован, и поэтому не слишком сопротивлялся. Только крутил головой и распускал зелёный хохолок.
Старуха достала из аптечки многократно перести­ранный бинт и ловко перебинтовала попугаю сломанную лапку.
— А может, этот пучок перьев взвесить вместе с коробкой и обме­нять на бананы? — все ещё не испытывая к попугаю полного доверия, мрачно спросил Авдеич. Пользуясь заминкой, он сел на стул, вытряхнул из мятой пачки папиросину «Беломора».— Кило два, поди, недостачи будет.
— Нехристь ты, — укорила соседа старуха, продолжая хлопотать над попугаем. — Разве ж можно живую душу бананами мерить? Оставлю попугая. Пусть живёт со мной.
Она с улыбкой наблюдала, как попугай нервно и неловко ковыляет по столу.
— И на петуха нашего деревенского похож, однако. Вечно побитый ходил.
— Да мне то что? Пусть живёт, — с ухмылкой согласился Авдеич.
В табачном дыму едва проглядывала его небритая физиономия. — А там, глядишь, на Рождество заместо индейки зажарим.
За эти слова он немедленно был награждён старухиным назидательным подзатыльником. Тем и закончились долгие мытарства попугая.
За контрабандный въезд в страну и полученную в дороге хромоту, Авдеич нарёк его Флинтом.
Сосед смастерил для попугая большую клетку и на ночь, когда Адам выходил на тропу войны с мы­шами, утаскивал его в свою холостяцкую берлогу. Там, пользуясь мо­ментом, Авдеич учил Флинта непотребным словечкам.
Вскоре, кот и попугай стали друзьями поневоле.
Днём, когда старуха и Авдеич расходились по своим делам, Адам и Флинт, расположившись: один на кровати, другой — на шкафу, вели долгие дружеские беседы. Обычно, все они вертелись вокруг увиденного на­кануне по телевизору. Флинту особенно нравилась реклама.
— Слыхал, что вчера сказали по телевизору? — спрашивал он у
Ада­ма громким, картавым голосом. — Еда с вашего стола не заменит «Ви­скас» А чем нас старуха кормит? Объедками да огрызками. Где сба­лансированное сочетание белков, жиров и углеводов? В подгоревшей яичнице, поджаренной на прошлогоднем сале? Про «Трилл» я просто промолчу. Она же меня одним пшеном кормит, как простую курицу.
Сварливая болтовня Флинта, с умным видом ковылявшего по шкафу, объяснялась тем, что Флинт страшно гордился своим
контра­бандным вояжем в Россию. Редкая птица долетит до середины Днепра, а его героический перелет: по дерзновенности замысла и красоте исполнения, мог сравниться, разве что, с перелётом Чкалова через Северный полюс.
Незаметно воспоминания Флинта дошли до того, что это он сам, якобы, расставил на себя силок, запихнул себя в коробку и завалил сверху бананами. Разве что, самолёт вёл не он, и то по чистой случайности.
Адам слушал попугаеву трескотню в пол уха. Нет. Он не возражал, что попугай — птица диковинная, экзотическая, а потому и со странностями. Но и всякому вранью предел должен быть.
Адам тоже был не из простых котов, а из породистых.
Его порода произносилась так: королевский говорящий кот. Но старуха различала только два вида котов: сибирский и беспородный. Адама она принесла из подъезда красивого кооперативного дома, лет пять назад, где тогда еще трудилась уборщицей.
Кто-то из жильцов, наигравшись, выставил за дверь котенка. Подслеповатая старуха решила, что это – кошечка. Ласковая, белая с чёрной отметиной на спине в виде наконечника рыцарского копья.
Эта отметина, собственно, и указы­вала на принадлежность котёнка к королевской породе. Но откуда это было знать полуграмотной старухе?
Она назвала кошечку Мадам за чрезмерную изнеженность и томность повадок. И была в полной уверенности, что растит невесту со­седскому персу по кличке Сенатор. Тот каждую весну орал всю ночь за тонкой стенкой - хриплым, почти мужским басом.
Но соседка, хозяйка Сенатора, забежав к ней на минутку, заявила ста­рухе, что у той в квартире непозволительно и однозначно воняет котом.
После чего Мадам незамедлительно извлекли из-под стола. И подвергли унизительной процедуре досмотра и прощупывания самых сокровенных мест. Котёнок с воем вырвался из цепких лап женщин и забился в щель за тумбочку, опасаясь скандального разоблачения, с последующим позорным выдворением на холодную, же­стокую улицу.
К счастью, старуха была только внешне сердитой и строгой. А в душе она была сердобольная, как и большинство баб. И к тому же - уже привыкла, что этот наглый кот, любящий спать исключительно на мягкой постели, греет ночами её зябкие ноги.
И Адам остался жить у старухи. Но, так как он уже откликался на свою кличку, то старуха изменила её минимально и стала произносить её уже без первой буквы. Что коту, впрочем, было без разницы. Авдеич же воспринял новое прозвище кота своеобразно и стал звать его Агдамом, а в соответству­ющем настроении — Агдам Портвейнычем...

— Ты чего там, уснул? — капризным голосом прервал раздумья Адама Флинт. — Я тебя третий раз спрашиваю. Правда, что у котов девять жизней? И что среди котов бывают те, которые сами вниз с балкона сигают? Парашютисты, ядрёна фрукт. Срок им, так сказать, под­ходит из одной шкуры в другую перекочёвывать, ну и они вниз баш­кой. Кончать эту кошачью жизнь. А я вот что думаю. Чего её беречь, когда их девять? Девять — это тебе, брат, не одна. Это за одну будешь цепляться и зубами, и лапами, и хвостом, и послед­ним глазом. Я не просто так пургу гоню, я по себе помню.
Попугай быстро пощипал клювом перья. Так он делал, когда нервничал. И продолжил болтовню:
- Сколько лекарей и знахарей на мне озолотилось, пока я при смерти лежал. Ты вот зря морду усатую воротишь. Это я в этой жизни глу­пый попугай, а в прошлой — я был боярином, важной птицей при дворе великокняжеском. За юным князем, после ранней кончины на поле брани его батюшки, приставлен был приглядывать. Житуха была, скажу тебе, райская. С утра, едва глаза сонные продрал, потянуться не успел, а уж девки сенные бегут.
Чистый, распи­санный по концам узорами, утиральник несут. Ключевую воду в глиняном кув­шине, уже подогретую, на руки льют. А после, когда умоюсь, с низким поклоном одежду, расшитую золотом и дорогими камнями, подают. Как спалось, батюшка свет Иванович, вопрошают.
А уж какие кушанья я едал в прошлой своей жизни, не в пример теперешним! Даже сравнивать тошно. И хоть не щеголяли тогда повара кулинарными премудростями, зато блюдам не было числа. К мясу, рыбе и птице подавались пироги и курники, сырники и караваи, а так­же множество смокв, овощей, имбирников. И каждое блюдо, чтобы не сухо было глотать, смачивалось чаркой доброго вина греческого или фряжского. Обед в ужин сам собою перетекал. А там только и дум было, как бы до огромной кровати добраться, в мягкие перины упасть. Женушку сдобную обнять.
Флинт снова запустил свой кривой клюв в пестрые перья. И продолжил:
- А юный князь ели мало. Да и откуда ж взяться аппетиту, ежели князя Василия хлопотливые няньки, да строгая стража из высокого терема не выпускали? Хоть и князь был, а жил, как в темнице. Тут у любого кусок в горле застрянет. Бывало, княжичу в столовой палате всякие ароматнейшие яства на серебряном подносе поставят, а он румяное яблоко возьмёт со стола, откусит, а жевать забудет. Всё в открытое окно смотрит, где во дворе кухаркины дети в грязи резвятся. Так ло­мящийся от еды стол и стоит нетронутым весь день. Одни мухи глазастые в варенье барахтаются.
У меня же сердце рачи­тельного хозяина кровью обливалось, взираючи на это безобразие. А в те времена важные бояре одежды долгополые носили, под ними чёрта укрыть можно было при желании. Ну, я у мужика торгового, мешок хол­щовый отнял, бечёвку привязал и под платье на шею стал этот мешок вешать. Пока рассеянный князь в окно смотрит, я - то куря верченое на огне, то кабанчика молочного, то мяса жареного кусок в мешке схороню. А как кушаком атласным подвяжусь, сразу в ладоши стучу. Прислуга, девки сенные бегут, смотрят, а князюшко их болезненный - хорошо поел, за троих. Вида, конечно, не показывают, но в душе страшно злятся, что им поесть ничего не осталось. Одна репа пареная, да хлеба пол краюшки.
А уж под вечер, у себя в боярских хоромах, с супругой своей ненаглядной, мы как закатим пир горой из всей этой княжеской снеди. Так животами до самого утра и страдали. Супруга моя, Прасковея, знаешь какая была?
Флинт свесил яркую голову с хохолком и уставился черным, блестящим глазом на шкаф, что был под ним.
— Ну, да. Пожалуй, именно такая, если не больше.
В ответ Адам лишь безучастно зевнул, обнажив розовую пасть. Все склонны к преувеличению своей частной собственности.
— Так ты, чего, в прошлой жизни, воровал, пёсий хвост? — лениво уточнил он, потихоньку переваривая болтовню Флинта. — У своего хозяина?
— Угу, — тоскливо буркнул Флинт и поскучнел, не понимая, чего это вдруг так напрягся этот шерстяной носок с глазами. — На Руси воровство — не порок, а способ развлечения. Ты думаешь, особо мне надо было та­скать на брюхе горячие харчи? Ха-ха-ха! Да тогда, целых пол кабан­чика три копейки стоило. Стакан газировки у метро при социализме. А вот — поймают, не поймают? Нагреешь всех или по роже схлопо­чешь? Тогда ж ни казино, ни парков культуры не было. А тут — азарт, кураж. Вот это удовольствие - дорогого стоило.
— Понятно, — задумчиво протянул Адам. — Воровал. А чтобы совесть не грызла, подвёл научную базу. Хорош гусь.
Из всего услышанного, Флинта оскорбило лишь сравнение с гусём. Это все равно, что сравнивать солнечное затмение с конским навоз­ом. Он, стуча когтями, переместился с одного угла шкафа, на другой, ближе к оппоненту. Клюнуть бы его разок-другой промеж ушей, чтоб не вякал, но клюв уже не тот, даже жареные семечки не щелкает, и крылья от долгого бездействия ослабли.
— Ну, давай, давай, поучи меня нормам социалистической морали, святоша, — визгливо взлохматился Флинт. — А ты сам лучше меня что ли? А кто на прошлой неделе у Авдеича хвост селёдки со стола спёр? Я что ль? Авдеич стакан хлопнул. Рукой по столу шарит. А придавить самогоновку сверху нечем, чтобы не выветрилась, родимая, за зря.
- А что там было? – удивился Адам. – Один плавник.
- А вчера? Кто вчера сосиску спер из старухиной тарелки? Я? Твоё счастье, что у бабки склероз и она подумала, что забыла, как съела сосиску. А то получил бы ты веником по честной морде.
«Лучшая защита — это клевета», — подумал Адам, прикидывая, допрыгнет ли до верха шифонера. «Если сначала на этажерку...»
- Все мы честные, когда сытые, - продолжал распинаться Флинт, почувствовав слабинку в ответе Адама. - На сытый желудок легко быть честным.
Флинт сейчас был особенно зол, потому что Авдеич утром проспал и убежал, не насыпав Флинту семечек. А сытому Адаму, наоборот, очень хотелось спать.
Удачно перейдя от защиты к нападению, Флинт быстро повеселел. Сделал победный круг под потолком и вернулся на шкаф.
— А кем ты был в прошлой своей жизни? Может папуасом? — спросил Флинт. — Прескверный, я тебе скажу, народ. Жрут всё сы­рым. Поймают, голову оторвут и в рот. Я не помню, кажется, даже не ощипывают.
Адам зевнул, обнажив розовую пасть, задней лапой старательно поскрёб за ухом.
— Я не помню, кем я был, помню только, что был ребёнком.
— Только-то и всего? — разочарованно отозвался со шкафа попугай.
— С такой биографией тебя хоть сейчас в пионеры принимай. Неужели ни одному пацану фонарь под глазом не подвесил? Ни одной вороны из рогатки не подстрелил?
Прежде Адам не задумывался, что за видения проносятся в его кошачьем мозгу во время короткого, насторожённого сна. Известно, что коты спят часто, но не долго. Десять, пятнадцать минут. И Адам думал, что ему снятся обрывки каких-то старых кинолент, увиденных на экране чёрно-белого старухиного телевизора. Теперь же, после откровений Флинта, Адам с удивлением подумал: «А вдруг этот глупый болтун прав?»
(продолжение следует)





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 29
© 13.06.2018 Анна Лучина
Свидетельство о публикации: izba-2018-2295867

Рубрика произведения: Проза -> Другое












1