Отчий дом.


Отчий дом.
ОТЧИЙ ДОМ.
Николай все шел и шел быстрым шагом, глядя себе под ноги, и не замечая ничего вокруг себя,шел давно известным путем через весь небольшой городок к дому своего отца. Он ходил этими улицами из года в год много лет подряд...
С отцом у них были особые отношения. Николай Михалыч был его копией, но помоложе на четверть века. Оба высокие, плечистые с большими сильными руками. И у обоих была, как говорят, каша во рту – говорили быстро и непонятно, но сей недостаток с лихвой покрывался широкой добродушной улыбкой и более выразительной, чем речь, жестикуляцией и мимикой, а вдобавок еще и все понимающими спокойными глазами. Карие глаза сидели у них глубоко, но свет, который они излучали, особенно когда улыбались, привлекал к себе всех общавшихся с ними людей. Отец дожил до восьмидесяти пяти и не выглядел немощным стариком. Он сам управлялся со своим небольшим хозяйством, еще и гостей принимал неизменной жареной на сале картошкой и квашеной капустой, заготовленной самим еще с осени. Николай все вопросы по хозяйству, все свои затеи сначала обсуждал с отцом. Иногда и просто ходил к нему посоветоваться по пустякам. Настя, его жена, все посмеивалась:
- Да ты сам уж седой… А все бегаешь к нему как мальчишка. Сам- то решить не можешь, что ли?
Он недовольно бурчал:
- Ничего ты не понимаешь…
А сам все спешил к отцу по поводу и без повода, просто чтобы побыть вместе, пообщаться да попить чайку.
Она не препятствовала его частым походам к отцу. «Пусть уж лучше с отцом сидит», - думала она, - чем водку пить, вон как другие, или на женщин засматриваться». И была довольна и мужем, и свекром, который ее привечал как родную дочь.
***
Николай уехал в семнадцать лет из дому в областной центр, где три года учился в автотранспортном техникуме. Парень он был заметный, но очень стеснительный, и с девушками у него ничего не получалось, тем более, когда он волновался, говорил он еще более невнятно,а девушкам это не нравилось. Поэтому у всех его друзей уже были девушки, а он все ходил один.
Как-то зимой, идя по улице, он едва смог подхватить молодую девушку, которая поскользнулась, и уже летела на лед, но он успел ее удержать, чтоб она не упала. Она его начала благодарить, тут разговорились и познакомились. Понравилась ему Настя, так ее звали. Серьезная и в тоже время веселая. Она приехала в город из деревни и училась в педагогическом училище на учительницу младших классов. Как-то быстро у них все сложилось. А как свадьбу в общежитии сыграли, так и уехали к нему в его родное Мамонтово, где друг за другом родились у них дочка Ира и сынок Миша.
***
Николай очень любил свой городок. Он всем говорил, что Мамонтово лучше областного центра, где он учился.Настю свою, которая по молодости лет и по любви легко переехала с ним на его малую родину из областного центра, он уговаривал на все лады:
- Настя, да ты знаешь, в каком месте мы с тобой будем жить! Да, у нас там такая природа и река...А у нас тут лучший хлеб пекут. Ты нигде такого хлеба не ела. И люди у нас хорошие. У нас и станция есть железнодорожная…И школа для тебя …
Настя мало слушала, что ей говорил Коля. Для нее было самое главное просто быть с ним рядом… Все остальное не важно. Но он чуть-что в любом разговоре говорил: какое же это прекрасное место – Мамонтово. И очень обижался, когда подросшие дети начинали чуть-чуть подначивать его . Он сердился и говорил им, что они ничего не понимают. А городишко мало изменился за последние сто лет. Все те же одноэтажные убогие деревянные домики, большей частью с печным отоплением и «с удобствами» во дворе и вместо дорог – направления. И только в последние лет двадцать стали строить дома побольше,да пофешенебельнее. На весь город было одно предприятие, действительно хороший хлебозавод, школа и больница. Он унаследовал от отца то ли любовь, то ли привычку читать местную газетенку на один лист – «Новый день», которая выходила три раза в неделю, которую он внимательно просматривал и обязательно выискивал и докладывал Настасье, что где построили или сделали. Всегда выбирал только положительную информацию, чтобы подогревать ее уважение к его городку, потому как он подозревал, что так и не полюбила его тихий городок губернская невеста. Он никогда не ругал порядки и власть, а о проблемах говорил только касательно других городов. В советское время при Горбачеве он вступил в партию и был искренним и честным коммунистом, несомненно верил в светлое будущее, везде и во всем радел за справедливость. И в 90-е годы дважды голосовал за Ельцина, ни капли не сомневаясь в его благих намерениях, и в новое путинское время он поддерживал «раба на галерах», не подвергая сомнению его ясный и светлый образ сильного лидера и настоящего русского мужика.В его голове все они уживались весьма мирно, а он жил не задумываясь особо. Но эта политическая жизнь по большому счету шла мимо него, все политические страсти тонули в его все принимающей спокойной душе, не вызывая даже ряби.
А о чем же он переживал по-настоящему и искренне – это о доме, о семье.
Он не заметил, как выросли его сын и дочь. Они уже достигали тридцатилетнего рубежа, а он по-прежнему воспринимал их как малых детей. Ирину свою дочку, когда она на лето приезжала с детьми в гости, он спокойно спрашивал, видя, как она выходит в коридор:
- Покакать, дочка?
- Папа, а можно не уточнять? -возмущалась большая Ирка. А он искренне удивлялся ее возмущению.
Как-то Ира решила сесть на диету и не есть после шести. И не то, что там были какие-то проблемы с фигурой. Нет, фигурка была что надо, даже после двух родов, а так для профилактики. Каждый вечер она выдерживала целые баталии с родителями. Особенно нервничал отец:
- Ну поешь что-нибудь, дочка,- упрашивал он ее. Не выдерживал и с куском сыра в руке шел к ней, когда она уже ложилась в постель. Но так и не мог ее уговорить поесть. Сын Миша работал в Москве, обзавелся своим авто и приезжал в Мамонтово довольно часто. Семьи у него пока не было, питался он все в кафешках, а к родителям катался вкусно поесть маминых лучших в мире щей и котлет да понежится в родном доме. Они же предупреждали каждый шаг своего единственного сыночка:
-Ты там поосторожнее на дороге, не гони как угорелый, -напутствовала мать. Тут еще и отец присоединялся:
- Поаккуратней сынок. Как приедешь, позвони.
Он сотый раз выслушивал одно и тоже. Но терпел эти издержки родительской любви и давал себя целовать и обнимать на прощание.
***
У Михалыча приболела жена. Настюха у него была баба работящая не ленивая.С годами из стройной несмелой девушки Настеньки с ласковыми глазами выросла в большую, полную Настасью Петровну, уверенно держащую в своих по-прежнему небольших, но сильных руках все их хозяйство и уважаемого на работе педагога, выпустившую уже десять выпусков классов начальной школы. Что их роднило с прежней Настей, так это длинная ниже пояса все такая же толстая темно-русая коса. И он по-прежнему как завороженный смотрел на свою Настю, когда она не закручивала косу на голове, а отпускала ее, и та вольно билась при каждом шаге по ее спине. Только не нравилось ему, когда у корней ее волос начинала показываться ослепительная седина и резать ему глаза, тогда он тихо просил не ее, а дочку, чтобы она маму покрасила. А в глаза ей никогда не говорил, знал, что обидится. Он и про полноту ее ей никогда не говорил, не намекал, так и смирился с ее новым телом, с удивлением глядя на фотографии, где им по двадцать лет, и какая она была ладная да стройная. Он даже заказал фотопортрет в рамке с той фотографии и поставил на самое видное место в комнате. Когда они частенько ходили вместе, правда, почти всегда по делам, они украдкой , чтобы никто не видел, брали друг друга за руку и так и шли , забывая и про прошедшие годы и про надвигающуюся старость.
Все знали, что все держится на Настасье Петровне.Михалыч как развалилось в их городке автохозяйство, так и не работал. Негде. Помогал кому, если кто попросит. Иногда калымил водилой, ездил и в Москву, и так, куда пошлют. И деньги, и все руководство домом, хозяйством было в руках жены. Работала она учительницей в местной школе и поначалу немного стыдилась своего мужа, простого механика. Да, он и книжек-то сроду не читал, разве что так, две-три в школе когда-то давно. Сначала все пыталась приучить его к чтению, приносила книжки из школьной библиотеки. Он послушно брал книгу, для вида открывал, но осилить больше трех страниц не мог, засыпал. Лет через десять совместной жизни, она смирилась и сама начала рассказывать ему, что читала. А слушать ее он мог часами. Наиболее понравившиеся эпизоды просил рассказывать несколько раз. Она была довольна, но для вида говорила, что она и так на работе устает работать языком, а ты еще тут. Но сама любила эти вечерние посиделки за чаем с баранками, которые они любили оба…
Еще иногда , когда приезжали дети, он тоже рассказывал какие-нибудь смешные истории из их жизни, и они все дружно смеялись, и громче всех его Настюха, и на миг превращалась в молодую задорную девчонку.
Так вот заболела, значит, Настасья. Вирус подхватила, вернее он ее. А Михалыч тайно любил, когда жена болеет. Во-первых, она оставалась дома, а ему так бывало тоскливо без нее целый день одному, пока она там со своими гавриками воевала. Во-вторых, она вмиг из все знающей и уверенной хозяйки становилась тихой и слабой женщиной, его Настенькой, так нуждающейся в его заботе и уходе, что он чувствовал себя молодым и энергичным, готовым на любые подвиги. Он садился у изголовья кровати, брал ее руку, гладил по голове и смотрел на нее с сочувствием и любовью, видя, как ей тяжело приходится при температуре под сорок. Он приносил ей клюквенный морс, который сам же делал из запасенной клюквы, и пока она, приподнявшись, пила, переворачивал подушку, чтобы легла она на другую сторону. Так делала его мама, когда он болел в детстве и помнил, как ему становилось вмиг легче, когда он щекой касался прохладной ткани.
***
Лет пять назад сын Миша им привез бэушный компьютер, чтобы можно было общаться по скайпу. Михалыч быстро усвоил нехитрую науку и превратился в уверенного юзера и иногда хвастал перед женой своими новыми словами и познаниями. Ей же новая машина подчинялась с большим трудом, хотя у них в школе и требовали уже и ящик почтовый заиметь, и дневники вести электронные, и отчеты пересылать в электронном виде. Она старалась разобраться, потому что видела, что и ученики уже гораздо лучше ее знают, но не любила она эту новую технику, начинала нервничать и все боялась не на то нажать, все изломать и испортить.
А Михалыч провел интернет и теперь выходил на любимые сайты и часами рассматривал новые машины, узлы, детали и даже стал почитывать всякие статейки про них. Да еще пристрастился к новостям, быстро смекнул, что по телику-то не все показывают, да и врут часто.
Как-то Михалыч задумался и взял, да и набрал в поисковике яндекса слово «секс». Еще засомневался - может «сэкс»? Потом подумал и добавил – «с женой», еще подумал и еще добавил «после пятидесяти». Перед ним выскочили тысячи сайтов с картинками,с видео. Он сунулся на один, но как-то что-то ему стало через минуту противно от вида чужих баб, да и неинтересно, и он больше не ходил в интернет «налево». И долго еще от жены прятал глаза, как бы она его в чем не заподозрила. Он и так не может забыть глаза жены, когда он однажды на дне рождения обнял по-свойски ее молодую подругу. Ее недоуменный взгляд говорил: « Ну ты че, Коль…»
***
И вот три года назад отец помер. Конечно, было заметно, как он в последние полгода перед смертью здорово сдал. Врачи говорили, что надо сердце поддерживать, износилось.Михаил Николаевич так ослабел, что сын и в баню его водил, и сам мыл его еще крепкое тело, но которое что-то плохо держали раздутые от отеков ноги. Сын сажал отца на самый нижний полок в бане, поддавал пару и не в полную силу, как раньше, а тихонько похлестывал его березовым веничком по спине и груди, еще и приговаривал, подбадривая отца, как бывало в детстве говорил ему батя: «Эх, баня парит, баня правит, баня все исправит». Потом вел его под руки домой, поил чаем на зверобое и укладывал на печь спать. Отец еще держался, все шутил. Сын сам себя обманывал, убеждая себя в том, что все не так опасно, отец еще поживет. Сама мысль о вечной разлуке Николаю была просто невыносима. Он знал о существовании вечной жизни и даже не отрицал ее, но это была далекая теория, а ему нужен был здесь, в этой жизни отец живой, теплый, необходимый, а не в какой-то еще. Но инфаркт его настиг все равно. Рано утром пошел по свежему снежку за дровами для печки, взял из поленницы несколько поленьев, но до дома не донес, упал на крыльце, поленья с грохотом упали на лед у дома. На шум вышла соседка, увидела его лежащим на крыльце . Заохала, запричитала, бросилась вызывать скорую… «Обширный инфаркт»,- констатировал врач в больнице. «Шансов маловато», - честно предупредил он сына.
Николай успел-таки проститься с отцом в больнице. Он сидел на узкой больничной койке в ЦРБ и держал его руку. Ему казалось, что если он так будет сидеть и держать руку, то отец останется здесь с ним и никуда не уйдет, и он продолжал держать его слабую влажную от холодного пота руку, стараясь передать ему всю свою силу и жизнь, а отец смотрел ему прямо в глаза немигающим неотступным взглядом, стараясь, как будто еще в последний момент наглядеться, насытиться этими минутами, что-то унести с собой «туда», с чем можно будет жить и «там». Говорить он не мог. Они оба молчали. Взгляд у отца становился все более невидящим, нездешним и отрешенным. Сын не выдержал и отвел глаза, но еще продолжал сжимать уже совсем безжизненную руку, пока не пришел врач и не констатировал смерть. Михалыч сдержался и не разрыдался: не при людях, не при жене. Но придя в отцовский дом, увидев стоящие у печи осиротевшие отцовские валенки с беспомощными чуть раскинутыми в стороны пустыми голенищами, он дал волю слезам, благо никто не мог его видеть. И плакал как ребенок долго, надрывно, уткнувшись в отцовскую телогрейку, которая пахла домом, дымом и еще чем-то, от чего невозможно ломило сердце. Он выплакал самую острую боль, которая в страшных тисках держала его сыновнее сердце. И потом уже на похоронах, поминках, встрече с родными и знакомыми он был спокоен и выдержал все до конца. На поминках даже сумел произнести за столом речь, где рассказал об отце, как он воевал, как жил и работал. Говорил он газетными штампами, не замечая этого.«Михаил Иванович Глушков, наш отец,прошел славный путь от рядового солдата до гвардии сержанта и дошел до Берлина… Он был несколько раз ранен. Был награжден медалью «За боевые заслуги» и « За отвагу»…». Несмотря на то, что говорил Михалыч всем присутствующим хорошо известные факты биографии одного из немногих доселе остававшихся в живых ветеранов районного центра Мамонтово, все сидели и слушали его очень внимательно и серьезно, каждый по-своему думая об уходе из жизни и о том, что же о них могут сказать за поминальным столом. И каждый смутно понимал, но не мог сформулировать, что после смерти вся жизнь человека становится отдельной законченной повестью, которую все могут читать, как им вздумается, ведь автора этой повести уже как бы и нет. И сама эта повесть становится чем-то значительным, как бы не значителен с виду был сам человек.
***
После смерти отца Михалыч продолжал ходить в дом каждый день. Зимой он топил печь, чтобы дом не промерз, а летом ухаживал за деревьями и огородом. Жена ему говорила:
- Ну, что ты все ходишь туда! Уж нет никакой нужды…Да продал бы ты его, ведь никто там не живет и жить не будет...
Но говорила как-то без особой уверенности. Дом был на троих - Николая и двух сестер. Продать старый дом с печным отоплением можно было только за бесценок. Да еще и выручку разделить на троих… Да и Николай никак не хотел расставаться со старым домом.
И он в любую погоду отмеривал немалое расстояние туда и обратно.
Затопив печь, он усаживался перед растопкой на низенькую лавочку, которую когда-то смастерил ему отец, и часами сидел, смотря на огонь. Он дожидался, когда над сгоревшими поленьями совсем исчезнут синие всполохи коварных огней, таящих в себе угарный газ, закрывал заслонки,но не уходил, а продолжал еще сидеть на лавочке у окна, как бы восполняя растраченный резерв своей душевной батарейки. Он и впрямь напитывался теплом и силой родного дома , наполнялся его гулкой тишиной, которая говорила с ним на языке шорохов и треска поленьев, скрипа старых половиц.Он гладил ладонью старые изразцы на печке, рисунок которых кобальтом на белом, он помнил до последней завитушки. Он часто засиживался до ранних сумерек и все вглядывался в черно-белые отретушированные фотопортреты мамы Галины Ивановны и отца Михаила Николаевича, которые в свадебных нарядах, молодые и красивые смотрели на него, своего сына с расстояния пяти десятков прошедших лет. Он смотрел на их молодые лица и вспоминал свои детские счастливые годы. У него было еще две сестры – старшая и младшая, которые одна(старшая) его «воспитывала», а другая ( младшая) бегала за ним как хвост. Мать умерла в семьдесят лет.Умерла быстро и странно. 7 января выпало на субботу, банный день в деревне. Затопила баню. Соседка Вера Ивановна ей говорила:
- Окстись, Настасья. Ведь Рождество Христово. Побойся Бога. Устроила тут …
- Да, ладно тебе, Верка! Грязной что ли ходить?
А на другой день после бани занемогла и за неделю сгорела от воспаления легких. Никто и не думал, что так получится. Перед смертью позвала все же попа. Он повздыхал и прочел разрешительную молитву над тяжело дышащей старухой. Она тут и затихла у него на глазах. Отец переживал смерть жены с виду очень сдержанно, но его часто видели, как он ходил к ней на могилку, прихватив по дороге в магазине четвертушку водки, ржаного хлеба и банку кильки в томатном соусе.
***
Прошло три года после смерти отца. А Михалыч все так же месил грязь, топтал снег, но по-прежнему ходил в свой старый дом.
Сестры вдруг как сговорились и начали его долбить звонками и электронными письмами.
- Давай, Коль, дом продадим… Ты знаешь , я с мужем развелась …А мне еще сына учить. Деньги нужны, - жаловалась старшая сестра.
- Коленька, дорогой ты мой братец, ну давай дом продавать, а? А то я вся в кредитах, не знаю, как выпутываться,- ласково обрабатывала младшая.
Николай любил своих сестер, хоть и виделись они редко, разметенные жизнью по разным городам. Когда был жив отец, все-таки хоть раз в год слетались в родное гнездо, на его день рождения, да, бывало, и на какие-нибудь праздники, а то и просто денег попросить, а то и поплакать на отцовском плече, разругавшись в пух и прах с мужем.
Сначала Михалыч отнекивался:
- Да подождем еще... Чего пороть горячку. Куда торопиться…. Да и жалко….
Но они наседали все активнее. И жена Настасья, хоть и недолюбливала его сестер, еще и ревновала к ним, потому как Коля, ее муженек, при первом их зове тут же срывался им помогать, утешать, защищать, казалось, забывая о своей семье. Но здесь и она стала поддерживать золовок.
- Ну ты посмотри на себя. Ведь не молодой уже. Тебе что нашего хозяйства не достаточно? Баню бы надо новую ставить, теплица вот-вот рухнет… Здесь бы управился, - зудела она каждый день.
И Михалыч не выдержал:
- Давайте, если уж вы все так решили, продавайте… Только, как хотите, но я этим заниматься не буду.
И совсем ушел в себя, в свои какие- то никому не ведомые мысли.
Женщины быстро договорились, оформили все документы, нашли покупателя и все сделали в один месяц. Михалыч и глазом не успел моргнуть, как уже и дата сделки назначена.
Перед подписанием договора купли-продажи пошел он в отцовский дом уже под вечер. Дом его встретил напряженной и недоброжелательно-холодной пустотой и тяжелой тишиной. Женщины уже до него выгребли все, что могло сгодиться в хозяйстве. Нет, он оставался еще ему родным и дорогим, но что-то мешало ему, как прежде, сесть на лавку у окна и часами смотреть в окно… Он стоял посреди горницы и обводил хозяйским и прощальным взглядом стены, печь, полати… «Так, портреты сняли»,- подумал он, уже почти безразлично. Но тут увидел в углу небольшую икону Николая угодника, которую так любила его бабка Евдокия. Именно по ее настоянию его и назвали Николаем, потому как родился он накануне Николы-летнего. Икона была старая и темная, изрядно уже закопченная без оклада. Хоть и не отличался Николай благочестием да церковностью, но Бога как будто боялся. Бабка Евдокия сумела в его детскую голову посеять какие-то мысли и страх Божий, главным образом, рассказами о чертях и Страшном суде. Он снял икону с полки, завернул ее в чистую холщовую тряпицу и понес домой.
В воздухе висело напряжение, он был странным образом недвижим, деревья и трава, и даже собаки замерли в ожидании чего-то . «Неужто гроза собирается,- подумал Михалыч, за шестьдесят лет своей жизни изучивший опытно всякие природные приметы. Он пришел домой, поставил на стенку икону и лег. Настюха его спала без задних ног, намаявшись за день, но ему не спалось, какая-то тревога ему не давала уснуть. Поднялся ветер. Он клонил к земле деревья, рвал провода, завывал в трубе. Небо озарялось то и дело бесчисленными молниями и разрывами грома. Дождя все не было, только молнии сверкали все чаще. Вдруг щелкнули пробки: «Так, – думал Михалыч, – электричество отключили или провода оборвались, это теперь до утра.» Наконец как будто нехотя закапал дождь и стал расходиться все сильнее и сильнее. Михалыч вышел на веранду. Здесь дождь громко и часто стучал по крыше. Здесь ему было легче. Этот стук как будто выколачивал из его головы ненужные мысли, которые мучали его и он гнал их от себя, а свежий прохладный воздух будто снимал немного тревогу и боль под левой лопаткой, которая его частенько в последнее время беспокоила. Забылся он только под утро. Но в семь утра вскочил как ужаленный все с той же тревогой в сердце и тоской, его обуявшей без всяких причин. Он, не завтракая, почти побежал к отцовскому дому. Не понимая, почему бежит туда, преодолевая боль и тревогу.
Наконец последний поворот. То, что увидели его глаза,не хотело принимать сердце и выталкивало это новое и непоправимое, что ворвалось в его жизнь сильными и болезненными выбросами крови. Вместо дома стоял обгорелый черный остов, без крыши, без окон, только с одной уцелевшей стеной, которая была ближе к соседям. Посреди бывшего дома стояла  голая печь. В воздухе пахло кислым сгоревшим сырым деревом и гарью. Он тупо смотрел, ничего не понимая . Тут подошла соседка, с красными глазами и грязным в саже лицом. Видно, что она его мыла, но не домыла. А в зеркало посмотреть не додумалась. Не до этого.
- Ну вот Николай Михалыч, сорок минут и нет твоего дома, - сказала она каким-то спокойным и глухим голосом. Молния попала.И тут уж не выдержала закричала:
- Эх,Михалыч ... Михалыч...Что же это делается-то?!И сделать ничего не смогли! И до тебя не дозвонилась. Телефон отключили. Только вот стену одну поливали, чтоб самим не сгореть. Остальное дождь доделал. Ну ты держись как-нибудь, что ли, - беспомощно твердила она ему. -Все уж, ничего не воротишь. Эх, жалко, как жалко, дом-то у тебя, знаю, не застрахован. - Причитала Вера Матвеевна.
У Михалыча потемнело в глазах, и он, ничего не говоря, побрел назад, не видя ничего вокруг. Он не помнил, как вернулся.Позвонил в школу и не своим голосом сказал жене :
- Настя, отцовский дом сгорел. Мне чего-то … не того… Плохо, в общем…
Настасья Петровна сама не своя примчалась домой. Николай лежал на полу без сознания. Она вызвала скорую. Его увезли в больницу с подозрением на инфаркт.
Он был в беспамятстве несколько дней. Настя все дни дежурила в больнице. Михалыч все пытался что-то сказать. Но его путаная речь, да еще и при его плохой дикции, не оставляла никаких шансов. Он то вспоминал какую-то деревянную лошадку, спрятанную на полатях, то кричал кому-то : «Надо заземлиться…». А то скрежетал зубами и ругался с кем-то: « Нет! Вы меня не достанете…». Наконец, он пришел в себя, кризис миновал. Лекарства и уход сделали свое дело. Настасья, перепуганная до смерти, бросилась в церковь, нашла там отца Андрея, привела в больницу. В храм она ходила три раза в год на Рождество, на Пасху и по привычке на престольный праздник храма и их городка – Святителя Николая . На ее удивление муж встретил батюшку спокойно и радостно. Они долго беседовали, он и не заметил, как беседа переросла в исповедь. Батюшка Николая пособоровал и причастил.
Отец Андрей тоже радостный утешал Настасью Петровну: «Все обойдется…Какой же у вас муж хороший! Все у вас будет хорошо.» У Настасьи отлегло от сердца. Ее Коля лежал светлый и спокойный, но с какими- то новыми глубокими глазами. Он за время болезни осунулся, оброс щетиной, она его хотя и старила, но придавала ему вид мудреца с картинки из книги детских сказок, которую она каждый год прочитывала детям в классе.
Постепенно Михалыч поправился, правда, здорово изменился. Стал еще более молчаливым, больше не суетился с бесконечными делами и заботами, а больше сидел и смотрел в окно. Еще завел себе уголок, поставил туда иконы и часто молился. Настасья готова была на все, и на иконы в доме, и на набожность мужа, хоть пусть ее подруги товарки засмеют, только бы он был жив.
Он спокойно отреагировал на идею своей Настюхи продать дом, хозяйство и переехать к дочери в город, помогать нянчить внуков, тем более там уже третий вот-вот должен родиться. Он только спросил:
- А там церковь есть?
Они купили квартиру в областном центре. Настасья нянчилась с внуками, а Михалыч часто пропадал в храме – то машину настоятеля ремонтировал, то иконы вешал, то замки в двери вставлял, то еще что-нибудь по хозяйству церковному помогал. Бороду он не брил, и заходившие люди часто принимали его за священника, так он был благообразен.
Вечером дома на кухне он часто раскладывал деревянные болванки, кружочки, ножички и мастерил детских лошадок. Дарил всем – соседям, детям в воскресной школе, но в первую очередь своих внуков учил в них играть, рассказывая, как отец его вырезал ему когда-то давно такую же.
На службы в храм Николай Михалыч ходил неотступно в любую погоду, благо, что был он не так далеко. Он стоял, душа его радовалась, он был дома.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 58
© 12.06.2018 Евгения Викторова
Свидетельство о публикации: izba-2018-2295158

Метки: отец, дом,
Рубрика произведения: Проза -> Рассказ












1