Кулешман



КулешманВалерий Столыпин
Кулешман да Кулешман. Все, так его кличут. А у него имя есть. И фамилия. На самом деле, он Дружинин, Николай Егорович. Мужику, не так давно восемьдесят исполнилось. До сих пор на ферме трудится. Скотником работает. За столько лет, ни разу, на больничном не был. Здоровье, как у быка.
Росточком, Кулешман, не удался. Дай бог, метра полтора. Зато, в плечах, широкий. Руки, словно лопаты. Жилы, на тыльной стороне ладони и по всему предплечью, узлами завязаны, словно ему лет двадцать. Мешок с комбикормом, весом в пятьдесят килограммов, одной рукой на плечо забрасывает и несет вприпрыжку, как мальчонка на прогулке, бегущий в светлое будущее. Некрасив, неказист, не очень общителен, но всегда улыбается. Правда, улыбки этой, опасаются. Даже мужики, бабы в особенности. На то, своя причина есть, но о ней позже. Николай Егорович, своего рода, местная достопримечательность. В глаза не скажут, а между собой, все шушукаются. Есть, чему удивляться.
Отец его, Егор Тимофеевич Сапрыкин, фамилия у Кулешмана по матери дана, после Октябрьской революции, сразу подался в общественники. Крестьянский труд его никогда не привлекал, избегал он его всеми способами, а тут, очень кстати, оказия. Вступил, в Совет бедноты. Выдали, ему портфель и поставили руководить раскулачиванием. Все бы ничего, да читать-писать не умеет. В их деревне и школы, отродясь, не было. Из грамотных, только учительница, Мария Трофимовна Дружинина. На самом деле она такая же крестьянка, как и прочие бабы, но, из богатеньких. Говаривали, что от гнева родительского сбежала. Будто, хотел тот ее силком замуж отдать за купца, который, то ли в шестой, то ли в седьмой раз жениться хотел и непременно на девственнице, за это, сулил отписать, по своей кончине, немалое наследство. У ее отца вся душа изболелась. Нельзя, никак, упускать, такой шанс, разбогатеть. Он и так не был беден, но с детства мечтал выйти в люди. Может, даже в Столицу перебраться. Дочку в гимназии выучил, потом на курсы отправил, а как предложение о замужестве поступило, обратно забрал, весь извелся. Вроде, как бил ее, жестоко, несколько раз, за то, что перечит родительской воле. В монастырь, обещал упечь. Не успел. Сбежала, Мария, куда глаза глядят, лишь бы не попасть в силки к старому ловеласу, любителю непорочных девушек.
Мария Трофимовна, на жизнь зарабатывала, шитьем, попутно всех желающих грамоте обучала. Желающих было не много, но приходили. Учила, читать и писать. Сказки рассказывала. К ней, Егор и обратился за помощью. Никак нельзя было ему без грамоты. То декреты, то резолюции, приказы всякие опять же. Не просить же каждый раз читать ему вслух, вдруг, там информация сугубо секретная. По меркам революционного времени за такое и под расстрел, не долго, попасть. Мария, согласилась. С удовольствием. Хоть какое-то развлечение. Егорка, парень молодой, симпатичный, смышленый. Все, на лету схватывает. Ей, даже интересно стало. Часто с ним вечерами за книжками и тетрадками просиживали.
Попутно, Егорка, тоже ее кой чему обучил. Обрюхатил, паршивец. Жениться, обещал. Мария от его ласк млела, несказанно, считала их отношения, большой удачей. Думала, что никогда не удастся ей встретить настоящую любовь. Оказывается, счастье и в ее дом постучало. Только, ненадолго, не до любви было Егорке, когда революционное отечество в опасности. Поехал, куда-то на Кубань, мироедов, раскулачивать. Там и сгинул. Ни единой весточки, Мария Егоровна от него не получила. Ездила в район, к партийному начальству, но и там концов не нашли.
К тому времени, родился Коленька. Чёрный волосом, как смоль. Как подрастать, начал, кликали его цыганом и чертенякой. Шустрый был, бесенок, и своевольный. Еще в грудничках, то сосок на груди, мамке, откусит, то руку до крови. Учиться, ни в какую не захотел. Даже читать, ленился. Зато, до работы, был жаден. Все, что другому тяжело, Кольке, совсем не в тягость. Страсть не любил, с самого раннего возраста, когда ему перечат. Встанет в позу, кулачищи сожмет до хруста, упрется взглядом, на лице, решимость и злость. Кто знает, что у него на уме. Люди, обычно, боялись и отступали. Сверстники, те и вовсе, стороной обходили, опасались, что приголубит. Бить он умел. Сам, в драку не лез, но никому не спускал, сразу кулаки в ход и прёт, буром, пока противник не отступит.
Работать, в колхоз, на ферму, пошел в десять лет. Скотником поставили.
С обязанностями справлялся, начальство и общественность были довольны. В это же время появилась у него страсть к бабам. Сначала, тайная. В субботу, убегал с работы, подкрадывался к окнам деревенских бань и наблюдал, как бабы и девки, голышом щеголяют. В штанах, все кровью наливалось и свербело. Колька быстро выход нашел, как напряжение снимать. Бабы, нравились ему много больше, чем ровесницы. У малых девок, грудей нет и формы не особенно интересные. То ли дело, бабы. Есть, на что приятно посмотреть. Вон, сколько у них добра, запазухой. В те годы, самой заветной мечтой у Кольки, было желание потрогать нагую женщину. Не девчонку, взрослую бабу, со всеми ее выпуклостями и впадинами. Мечта эта и желание преследовали его нещадно, не давая больше ни о чем думать.
Выход он нашел в четырнадцать лет, начав вечерами, тайком, захаживать к одинокой женщине, Верке Струковой. В деревне числилась она непутевой. Трижды, была замужем, но мужики, спустя несколько месяцев от нее сбегали. Причину никто не знал, бывшие мужья молчали, словно воды в рот набрали. Кольке, на то, было, наплевать. Наконец-то, исполнилась его заветная мечта. Верка, тоже была рада до смерти. Хоть, и малец, а все, мужик, причем здоровый и сильный. Чему она его обучила, молва умалчивает. Разговоров, полно, фактов, нет.
К шестнадцати, Кольку уже звали Кулешманом. Откуда, пошло это прозвище, неизвестно, только, приросло, сразу. Бабы, кто моложе, уже тогда его остерегались, мало ли что. Вон, глазищами как стреляет, словно раздевает догола. Как вперит свой взгляд, бабы, краской наливаются и стараются отойти от него подальше. К тому еще, слухи. Многие, видели, как он к вдовицам захаживал. По какой надобности, не важно. Ясно, что не просто так.
Чуть позже, обратил он свой взор на дочку кузнеца, Танюшку Еремину. Девушке около семнадцати было, уже оформляться начала, женскими изгибами. Бедра расширились, за пазухой тесно стало, глаза, как озера, брови вразлет, коса ниже пояса. Смотрит, бывало, на парней, и краснеет, взгляд долу опускает. Колька, глядя на нее, сам, не свой. Люба, она ему. Расцвела, словно весенняя яблоня, соком налилась. Хороша. Спелая, сладкая. Только не для него. Батька Танюшкин, Ефим Пантелеевич, другого женишка для нее приметил. Уже и с родителями этого отрока переговорил. Еще ничего не решено, но сватовство дозревает. О том, вся деревня знает.
На Святки, после Рождества, девушки на суженого гадают. Собрались в заброшенном хлеву, ночью, в полной темноте, раскрыли ворота, чтобы свет от Луны, проникал. Гадали, на зеркальце, выставив него таким образом, чтобы месяц было видно. Танюшке, Колька, Кулешман, привиделся. Она, от ужаса, закричала и убежала прочь. Только не это. Лучше, тятькин жених. Тот, вроде, симпатичный, а этот страшон, чёрен, злоблив. В деревне им малых деток, стращают, если засыпать не желают.
Прознал и Кулешман о намечающемся сватовстве. Ходит, злой как чёрт, глазом косит, думает. А чего, долго, решать, прикидывать. Действовать, нужно. Дождался подходящего момента, затащил, девку, за амбар, прижал посильнее, и оприходовал. Покричала, немного, слезу пустила, в истерике билась. В итоге, часа два, в объятиях у него, просидела. Сразу слезы высохли, даже целовались.
Вечером, пришёл Кулешман к Таниному отцу, Ефиму Пантелеевичу и сходу, заявил, — девку я твою, спортил, не девица она теперь. Ругать ее, не смей, убью. Я, ее бабой сделал, я и замуж заберу. Решай, что хочешь, теперь воля не твоя. Я, муж, ее. Никому, боле, не отдам, поскольку люблю без памяти. Хочешь, можешь меня прирезать, сопротивляться не стану. Хочу, с ней жить и все.
Неделю кузнец сивуху пил без меры, решал, что делать. Свадьбу сыграли. Без особого роскошества, но с фатой. Даже, дрожки свадебные были. Родила, Танюшка, в срок, особенно не мучаясь. Марией, назвали. Славная девица. Не в отца, лицом и статью вышла. Костью, тонкая, волос светел. Спокойная нравом. Николай, просветлел душой, норов поумерил. Люльку качает, о жене заботится. Жизнь, начала налаживаться.
Одна, проблема – жене, нельзя, а Кольке, край, как нужно. Нет, больше, терпежу. Пошел, по известному адресу, к Верке Струковой. Там, его кузнец и застукал. Вломил как следует, силы не соразмерив. Нос, набок свернул, ногу, переломил, раза, три. Мелких увечий, никто не считал. Слег, Колька. Танюшке, жалко его до слез, ухаживает, раны лечит. А тому, все нипочем.
Татьяна, ему рану перевязывает, а он ее под себя подомнет и насильничает. Был бы, ласковее, может, бабе и легче было, а он грубо, с размаху, пока женушка из сознания улетит. Тогда, только, опомнится. Ластиться, начинает, прощения, просит. Понимает, ирод, что, то не любовь, а похоть звериная, справиться с собой, совладать с вожделением, не в силах.
Очнется, дело, сделано. Лежит, женщина, растерзанная, с кровавой раной между ног. Так уж вышло, как бы, сама выбрала. Никто, не неволил. Добровольно, согласилась. Понимала, конечно, что порченая, никому больше, кроме Кольки, постылого, нужна отныне не будет. Лучше бы, себя, порешила. Воли, не достало. Хотела, как лучше. Силища у него воловья. Входит в Танюшку, словно сваю вбивает. Больно и обидно, но, муж. Богом, не людьми, данный, венчанный. Видно, судьба, такая, на роду писано, терпеть муки нестерпимые. Бог терпел и нам велел. Верка, однако, Струкова, с радостью его принимает. Может, это она, Танюшка, не правильная. Ходит, ведь, Кулешман, к прочим бабам, Никто, от него, пока, не бегал. Наоборот, сами привечают. В гости зовут. Мужиков, нынче, недобор. На всех не хватает. Терпеть нужно. Ради дочки, хотя бы. Растет, девочка. Без отца, нельзя.
Выросла. Кто бы подумать мог, что такое возможно. Пришел, с работы, отец, выпивши. Обычно, в рот, капли не берет, по жизни, трезвенник. Воротит его, от этого зелья. И, вдруг, на рогах. Лыка, не вяжет. Смотрит, как бы на Марию, а словно мимо. Улегся уже было. Потом, встал, загнул дочку в бараний рог… Кричала, умоляла. Позже, отнекивался, твердил, оговаривают, напраслину возводят. Не мог он… как же. Хуже того, родила Машка. От собственного отца, понесла. Стыдоба, была, не пересказать. Чтобы скрыть этот срам, тогда еще Ефим Пантелеевич, жив был, пришлось, Маньку, к родственникам отправлять, в соседнюю область. Только, шила в мешке не утаить. Прознали, односельчане. Все, как есть. Пришлось, Марию с Ангелинкой, дочку так назвали, обратно везти. И кто она теперь, дочка и тут же внучка? А ей, когда вырастет, как об том сказать? Беда. Кулешман, он и есть, Кулешман. Откуда, такие берутся? Как, свет-то, их носит, проклятущих?
Из-за увечия, что нанес кузнец, на войну его не взяли. Больных и недюжих, призвали, а он, остался. Вот, когда, случилось его время. Мужиков, нет. Баб, валом. Все, пищат, нежности выпрашивая. Колька, развернулся, не на шутку. Царем горы себя почуял. Отказу, почти не бывает. Наоборот, накормят, напоят, еще и с собой, узел жратвы, соберут. Лишь бы, следующий раз, мимо не прошел. Никто, не считал, сколько солдаток и вдов от него обрюхатели. Всех, без разбора, привечал. Танюшка, такой его популярности, не вынесла. Порешить, себя не смогла, на фронт попросилась. Там и сгинула. А Мария, с ним жить осталась. То ли терпела или правду говорят, что первый совратитель, самый любимый. Так и жили, даже не таясь от срама. Ладно, если бы миром и ладом, обижал он, ее. Шибко. Иногда, даже, мордовал. Гулял, напропалую, а спали все одно, вместе. Манька, еще и Сергуньку ему родила. Этот, болезный родился, хилый и убогий. Отцу-то все равно, а Машка, извелась с ним.
Время, прошлось по семье безжалостно. Первый, Сережка, сгинул. Туберкулез подхватил. Следом за ним, Ангелинка, померла, от внематочной беременности. Глубинка. Наверняка, можно было спасти, только кому это нужно. Машка, от горя хиреть начала, но путь свой решила завершить раньше времени. Руки на себя наложила, перерезав, жилу на запястье. Нашли ее, полностью сухой, без единой кровинки.
А Кулешман? Чего ему сделается. Только вчера, бабы на ферме, ругались и спорили, кому, вечор, на дежурство заступать. Все, как одна, боятся, что у деда, крышу снесет. Хорошо, если просто по любви, трахнет, а если, по-звериному, сильничать начнет? Сколько баб, уморил. Никак, успокоить свое естество не может. Девятый десяток, охальнику, а на уме, как и в десять лет, лишь одно неистребимое желание…



© Copyright: Валерий Столыпин, 2018
Свидетельство о публикации №218051601369 
http://www.proza.ru/2018/05/16/1369





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 12
© 16.05.2018 Валерий Столыпин
Свидетельство о публикации: izba-2018-2275105

Метки: рассказ, похоть, судьба, история из жизни, страсть, с ног на голову,
Рубрика произведения: Проза -> Рассказ












1