Борьба без правил


БОРЬБА БЕЗ ПРАВИЛ

* * *
Костей человеков до чёрта,
где Зло переходит черту,
как снега, без меры и счёта
положено в ту мерзлоту.

Не прибыли ради, а, смею
сказать, убивали за так:
за чью-нибудь ложь, за идею,
за прихоть, за ржавый пятак.

И люди валились, как сосны,
подняв удивлённо глаза
туда, где метельные космы,
где вечно сияет звезда,

и, охнув беззлобно и тихо,
кровавили девственный снег…
Какая нам разница, Лихо,
сто тысяч ли?.. Пять человек?..

* * *
Я рос на свете дикий, как репейник,
как пёс бездомный, грязный и блохастый.
Уже в семнадцать лет за-ради денег
на стройке трос тянул сквозь полиспасты.

Боготворили предки сковородки
и жирные готовили котлеты,
а про любовь болтали: «Идиотки
на эту чушь ведутся и поэты!»

И как они умрут? В моче и кале,
быть может, утопая и подушку
грызя зубами? Помню, на вокзале
горбатый бомж, налив себе чекушку,

мне говорил: «А ты наплюй! Не крыша
над головой важна, а то, что в сердце.
Давай-давай, закусывай, парниша!
От водки крепче делаются перцы».
……………………………………
Поймёт ли Он тот лепет бесполезный,
с которым, задыхаясь, обратятся
в агонии предсмертной? Там, над бездной,
вдруг прозвучит: «Вы много ели мяса!»?

* * *
Зажжётся волшебный фонарь бытия
в небесных четыреста ватт,
когда остановится сердце и я
лицом упаду на асфальт,
лицом в петербургскую жидкую грязь,
где глина и снег пополам.
Прохожий шагнёт через пьяную мразь
и дальше пойдёт по делам.

И женщина скажет какая-то: «Ишь,
ни совести нет, ни стыда!
Разлёгся!» И маленькой ножкой малыш
ударит под рёбра – туда,
куда меня били не раз и не три,
где ёкала печень. И вот,
вдоль улицы мимо меня до зари
не меньше ста тысяч пройдёт.

Меня обнаружат, должно быть, к утру –
у мёртвых ночные глаза.
И голову курткой накроет патруль,
и примут меня небеса.

* * *
За стеклом цепочкой огни, огни,
и один вдалеке, как живой магнит,
всё мерцает, всё волю мне обещает.
А вагон храпящий слегка качает,
как рыбацкую лодку во тьме времён.
То Андрей, то Павел, то сто имён
незнакомых слышится в перестуке
чугуна под полом, и тянет руки
карапуз к мобильнику моему.
Я даю карандашик: «Рисуй, ну-ну,
дым и домик!..»
Но волка в тельняшке чертит,
а звезда в окно голубая светит,
и постель сползает, и стынет чай.
О, любовь, надейся! А ты, прощай,
прошлой жизни флисовая подкладка!
И дрожат стаканы, и сердцу сладко.

* * *
За правдивое, точное слово
по сырым лабиринтам судьбы
я направлен в посёлок Житково,
не Жутьково хотя бы. Но ты
вспоминай иногда меня что ли,
потому что снега в январе
здесь глаза обжигают до боли,
– Будешь водку, Серёга? Харе,
ты ж не целка! – зовут дуроломы
краснорожие. Дикая стынь,
только сосны стоят, как колонны,
только звякнут стаканчики «дзынь!»
Не убьют – так, наверное, силой
выльют в глотку: «За родину! Пей!»
И какой-нибудь девочке милой
выйдет счастье страдать
меж людей.

* * *
На Новый год посыпался некрупный
холодный пух, и, в дым уже пьяны,
под этой бездной, тёмной, целокупной,
хотели воли, удали… Они
напрасно утешали безутешных
своих несчастных женщин, о тоске
им говоря, поглаживали нежных,
строгающих салаты на доске,
и вот на ёлках счастье зажигали,
и плакали от радости слепой
над первыми детей своих шажками,
над опытом, надеждой и судьбой.

А снег ложился свадебный, безгрешный,
таинственный, внимательный, неспешный,
и люди жили, лёгкие, как пух,
от смерти в трёх шагах,
а может, в двух.

* * *
Но Рождество пришло, и замелькали
сырые хлопья – горя завались:
под безднами беззвёздными бухали,
и вешались от скуки, и дрались.

Безгрешный снег старательно и трудно
похоронил посёлок, и тогда
зажглась одна, торжественно и чудно,
не Вифлеемская,
но всё-таки звезда!

* * *
Ручку возьмёшь деревянной лопаты
и приналяжешь – почти не болит,
не отвлекает. А снег тяжелит
лапы еловые. О, мой зубчатый
лес непрорубный – скала, монолит!
Крылья раскинет ли святочный ветер,
клуб снеговик стережёт ли – пойди
вслед за звездою с надеждой в груди!
Шутишь, полвека живу я на свете!
Мало ли горя ещё впереди?
В небо отчаянно крикнуть кому-то:
– Стой! Ты пошто меня гонишь?.. Оно
не отвечает, и душу одно
горькое чувство, какая-то смута,
мучает. Крикну: – А мне всё равно!..
Так начинается
новое утро…

* * *
Над посёлком
заброшенным
вьёт гнездо тишина.
Ночь стоит, как стена.
Все следы припорошены.

Припорошена улица,
остановка, фонарь.
Припорошена гарь
от котельной. И щурится
пожилой инвалид, а там –
в небе – облако и
бесконечной любви
многозвёздный тимпан.

Золотые анапесты
в пыль, в ничто разотру.
Как светло поутру
стонут сосны, разлаписты!

* * *
Грубеет сердце – ноша неподъёмна,
и руки от работы, как наждак.
Страшна Твоя судьбы каменоломня,
о Господи! Но нас ещё не так
испытываешь – то тепла и хлеба,
то веры нет. А всё же человек
врастает глубоко корнями в небо.
А за окном – там пусть мороз и снег,
но мы, жена, – пылающий осколок
эпохи уходящей, и во мгле
пропали звёзды, сосны и посёлок.
Куда как вьюжно в этом
феврале!

* * *
Ручей звенит в низине по камням,
прокатываясь к озеру беспечно.
Я зачерпну водицы быстротечной,
плесну в лицо и медленно в туман
пойду через болотину. А там
стоит хозяин леса косолапый,
о хмурую берёзу чешет бок
(а что, хорош я буду на зубок?).
И ельник, паутинистый, лохматый,
мне указует на неторный путь
в болотную, расхристанную жуть.
Кричит канюк, а сердце веселеет:
у, хрупкая, застывшая смола!
И голова пока ещё цела –
пока угора чёрного
целее!

* * *
Мы, знаешь, Анечка, умрём,
но в этом нет беды –
следы ведут под фонарём
в небесные сады.

Там голубые, как слеза,
и звери, и трава,
а здесь любить нас будут за
печальные слова.

Назавтра (мир – всего лишь пыль),
взлетающий до звёзд,
покрытый патиной костыль
поставят в полный рост.

И скажут люди: – Встреча? Где?
– У бронзовой ноги…
Скамейки, скрипочка, студент,
две-три моих строки…





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 31
© 15.05.2018 Грин Сандерс
Свидетельство о публикации: izba-2018-2274504

Рубрика произведения: Поэзия -> Лирика философская












1