Гл 10. этот волшебный мир


10. ЭТОТ ВОЛШЕБНЫЙ МИР

1.
Небо близкое
снова мне снится,
в бирюзовую правду его
погружённая, белая птица.
От людей же, поверь, ничего
не хочу: ни любовных объятий,
ни сомнительной славы (она
абсолютно пришлась бы некстати),
ни столетнего даже вина.

Боже правый, но ясное зренье
дай – изменчивый твой и живой
дивный мир оценить на мгновенье,
облака над седой головой.

2.
Он любит нас. Порадуйся хотя бы,
что до сих пор Он мир не уничтожил.
Лежали бы на дне, и ели крабы
плоть из глазниц. Но если живы всё же,
но если мы Ковчег не строим даже,
но если, как во время Атлантиды,
беспечны и гуляем в Эрмитаже,
и Богу нанесённые обиды
спокойно забываем… друг мой бедный,
давай благодарить Его всечасно
под чёрной этой, страшной этой бездной,
где догорает бешеная плазма,
где всё исчезнет в пустоте надзвёздной.

3.
Этот мир потому и суров к человеку,
что листва зелена и прохладен источник,
что, пойди хоть в безводную, знойную Мекку,
он – чудесный шедевр, а не жалкий подстрочник.

Потому и суров, что, бесчинствуя, ветер
насыпает песок бедуину в ладони,
что верблюды идут по нему на рассвете,
что ничто уже здесь не изменится в корне.

И пускай ты в горячке, до хрипа простужен,
и пускай ты измучен укусами, жаждой,
ты же знаешь, что мир этот, видимо, нужен
несмотря ни на что, и однажды…
однажды…

4.
Как пёрышко
роняет с башни Ньютон,
судьба меня роняет. Я стою
у костерка и думаю: «Запутан
вопрос о смысле». Дятел по стволу
выстукивает звонко, и кислица
белеет под берёзами. А мне,
мне выпало,
возможно, здесь родиться
лишь потому, что в этой тишине
и музыка слышней, и пенье птичье,
и, поглядев с улыбкой в синеву,
здесь понимаешь Замысла величье,
и собственное грубое обличье.
А пёрышко летит, и я живу.

5.
Где-то гроза прогремела далёко,
но закачалась густая осока,
зашелестела листва,
и различимо едва
птица в кустах придорожных несмело
тенькнула, щёлкнула и засвистела
громче и громче. И вот,
вдруг захмелевший, поёт
весь очарованный лес многозвучный.
Жизнь – это миг удивительный, штучный,
и, потрясённый, стою –
запоминаю свою
радость вот эту, которая тише
где-то под корнем шуршания мыши,
шороха крови живой,
и над моей головой
ангела крыльев, и – vita
nuova! – болотного мирта...

6.
Пылает костёр. Замолчал козодой.
Подёнки вальсируют смерть над водой,
печать Соломона – купена
цветёт за палаткой... А Лена
поёт под гитару про лето и жизнь,
и всё повторяет: «Серёга, держись!
Землица тебе, менестрелю,
не станет пуховой постелью…»
Что верно, то верно! Весёлый огонь
по хворосту пляшет, и кажется: тронь
июньское небо за плечи –
ты станешь, как музыка, вечен.
А вместе с тобой – этот лес и листва,
и Лены крестовой простые слова
о том, что у каждого личный
туман многослойный, двоичный,
о том, что в шестом измерении мы,
где связано всё: положенье Луны
и всё, что темно и неровно,
что жизнь хороша
безусловно.

7.
Вдоль дороги пустырник и белая марь,
а под вечер свирепый наглеет комар,
и Господь разжигает на ощупь
звёзды, чтобы подсвечивать рощу.
Здесь и мы, дорогая, молчим у костра,
и природа нам – больше, чем просто сестра.
Нет, она – монастырь наш, обитель.
Вот и норки задумчивый житель,
вышел ёжик из вереска в круг световой.
Дай картоху ему, покачав головой,
улыбнись: «Что, приятель, скучаешь?»
В кружке веточкой чай разболтаешь
и поймёшь: за твоей за усталой спиной
целый мир. Но, мой ангел, изломанный мой,
ты живая сидишь и земная,
где хвоинки, как слёзы, роняя,
сосен сгрудился весь партизанский отряд.
Золотистые искры, как души, летят,
и лежит их большая дорога
в голубые миры
Козерога.

8.
Было зябко. Калгановый корень,
срезав стебель его молодой,
заварил – не возьмёт меня горе,
не убьёт! А над чёрной водой
в серых сумерках влажная хвоя,
и нодья распустила цветок
золотистого пламени… Кто я?
Для чего я живу?.. Кипяток
отхлебнул и подумал: «О, Боже,
если я ещё всё-таки жив –
это счастье! Оно так похоже
здесь на всполох огня, на порыв!»

Поднял голову – там Ариадна
уронила Корону, и вот
ночь тиха, и светла, и прохладна,
над водой осторожно плывёт
клочковатый туман. А в болоте
затрещало и ухнуло, и
замычало оттуда: «Живёте,
человеки? И ты, брат, живи!»

Лес мой – космос: Плеяды, Гиады –
маяки мирозданья, а мы,
мы плывём за бессмертием, рады,
что повсюду миров мириады
и мерцание смысла
из тьмы.

9.
По Млечной Дороге – в её молоке –
спускаются звёзды, пылая,
как свечи, плывущие вниз по реке,
прозрачной от края до края.
И смерти в ней нету, и холода нет,
и каждый себе утешенье
находит в мерцании важных планет,
движенье, движенье, движенье.

10.
Я – лист, я – птица, я – звезда.
Меня забросили сюда,
чтоб я светил, и пел, и плакал.
Даны мне кошка и собака,
и криворукая жена.
Когда над лесом тишина,
я говорю с водой и камнем.
Пускай в святые не пора мне,
но надо многое успеть –
допеть, доплакать, догореть.
И раствориться в тёмной чаще.
Небытие мне мёда слаще –
душа, я знаю, никогда
не умирает, и звезда,
и лист, и птица, и за тучей
прохладный ветерок летучий.

11.
Едва ли фантасты придумают мир,
чудеснее нашего и бесполезней,
в далёкой галактике –
где-нибудь в бездне,
среди поглотивших материю дыр.
Мы наш-то – и это всего интересней –
не можем понять и глядим на ручей,
сквозь камни пробивший до моря дорогу,
журчащий молитву свою понемногу,
извилистый, звонкий, волшебный, ничей,
глядим и на камень таёжному богу,
хозяину леса, вчерашний сухарь
кладём осторожно – да примет на ужин!
Вдруг, ветки раздвинув, тропу обнаружим,
ведущую в чащу, где живы: глухарь,
и звонкие сосны, и ветер, что кружит
над каменной – тоже подвижной –
грядой,
и дышит, как зверь, небосвод голубой!





Рейтинг работы: 32
Количество рецензий: 1
Количество сообщений: 1
Количество просмотров: 115
© 15.05.2018 Грин Сандерс
Свидетельство о публикации: izba-2018-2274274

Рубрика произведения: Поэзия -> Лирика философская


Анатолий Болгов       19.05.2018   13:49:25
Отзыв:   положительный
Просто радостный анонс.
Спасибо автору.










1