Гл 6. преображение


6. ПРЕОБРАЖЕНИЕ

1.
Стоит, как мальчик без ботинок,
июльский полдень голубой.
Снуют стрекозы над водой,
над белой нежностью кувшинок.
А жизнь... Не стоит!.. Бог с тобой!
Ну, что ты скажешь? Мол, разруха,
бардак, чиновники, война,
болеет бедная жена,
и деньги... чёртова непруха!
А жизнь... стесняться нахрена?
Жизнь остаётся страшной, странной,
невероятной и почти
чудесной, сбившейся с пути,
неповторимой, чемоданной...
А человек... его прости
душой простой и благодарной.

2.
Коляску в такие глубокие мхи
с тобой закатил, что по самые оси
она провалилась. – Со мной за грехи, –
спросила, – связался?..
«Э, нет, не дождёшьс-с-си,
сначала поесть бы…» Я вытащил хлеб,
сложил костерок, но, ах Господи, всхлипы:
«Серёжа, ты просто… ты просто ослеп,
ведь я… я – развалина». – «Ну, не взыщи ты,
сейчас ты согреешься…» Вместе подсев
к огню, мы чаёк заварили, а дыма
клубы уходили в еловый подсед.
Я думал: «Судьба. И не всё ли едино –
другой-то не будет». Над лесом вставал
серебряный месяц, раздвинув рогами
тяжёлые тучи, и где-то сова
задумчиво ухала. Сосны корнями
вонзились в блаженную землю, а сам
я палкой нодью пошевеливал: «Плачешь?
Смотри, это небо распахнуто настежь –
ни смеху не внемлет оно, ни слезам,
пока ты судьбой за любовь не заплатишь».

3.
И белая цветущая нимфея
у берега озёрного, и рдест,
и кажется, уже из этих мест
я не уеду. С юга вдруг повеял
холодный ветер. Шумные осины
простым заговорили языком:
«Ты хочешь заграницу?» – «Вы о ком?
Подумаешь, фонтаны, апельсины
и этот их порядок…» А над ёлкой
повисла туча – первые круги
пошли, и вдруг сильнее, и шаги
дождя по тенту зачастили долгой
музЫкою… «Так за каким же бесом, –
вдруг вырвалось, – я плачу? Боже ж мой
Всевидящий, спасибо, что живой!»
И эхо мне ответило над лесом:
«Всеви-сибо-товой-товой-товой!..»

Так сердце вдруг, объятья открывая,
вместило мир от края и до края:
и озеро с водою торфяною,
и чагу на берёзовых стволах,
и всё, что было мёртвое и прах, –
всё-всё, что стало истиной живою:
безлюдный дол с некошеной травою,
и рыбу с оттопыренной губою,
и дерзкое моленье на устах…

А небо надо мною, угоревшим,
вдруг треснуло, и хлынуло из трещин!

4.
Как плакал на поляне василисник!
Как мята утешала – как сестра!
И одичавший кот явился – хищник
из леса – и уселся у костра.

Я дал ему тушёнки граммов двести,
но этот кот, видать, не из простых:
зло зашипел, и дыбом встала шерсть, и…
и вот на чёрный бархат высоты
тотчас взошло созвездие Короны,
и в озере плеснула не плотва,
а водяной чешуйчатый, зелёный…
Так мне открылись тайны естества:

и соков незаметные движенья
в растениях, и бражников полёт,
и то, зачем волшебный серый кот
в полосочку, как жизни впечатленья.

5.
Стоял июль. Краснела кровохлёбка,
и густо на лугу белела сныть.
Как ты тогда застенчиво и робко
смотрела на меня! И «пить-пить-пить»
свистел щегол, и реяли стрекозы
над серебристым озером. Но слёзы
блестели на глазах твоих, когда
я говорил, что будем неразлучны,
как музыка и ясная звезда.
А полоз, неподвижный и беззвучный,
лежал на мшистом, чёрном валуне.
И ты, вздыхая, так шепнула мне:
«Скажи, а если слово – только шорох,
как если бы листвы осенней ворох
распался под ногами?» Я молчал,
и только ветер, с юга налетевший,
густых ветвей смолистые качал
рукопожатья. «Чем тебя утешить?
Есть нечто, чем не сможем пренебречь.
Что выдаёт в нас душу? Только речь!..»

6.
На то они и созданы на свете –
на то,
чтобы всей грудью встретить ветер
и, может быть, на сфагнума ковёр
упасть. А наш с тобой горит костёр
лишь потому, что мы – немного боги.
Достань свои вчерашние хот-доги,
мой ангел, хромоножка, мой секрет!
На прутик надевай! И вот согрет
наш немудрёный ужин, а деревья
бредут, покинув летние кочевья,
в далёкую небесную страну –
куда-то на закат. Не плачь – ну-ну! –
мы жили, как задумано, как надо!
И неба бескорыстная громада
нас укачает в люльках облаков
среди миров, средь этих огоньков,
где бесподобных жизней триллионы.
Пусть! – как собора мощные колонны,
к ним сосны поднимают синеву.
И ты, мой свет, живёшь…
И я живу…

7.
Я в нехоженом царстве бабы-яги,
в буреломе, в зарослях таволги,
мятлик долго вертел в зубах.
Бор качался, грибами пах,
и пылала нодья трёхствольная.
Котелок уже закипел, но я
в чай добавил сухой чистяк,
сам себя подбодрил: «Всё так!»

Вот спустился к ручью холодному,
подивился мирту болотному,
и протёр котелок травой:
«Боже мой, спасибо – живой!..»
А в ответ в самой чаще сумрачной
крик раздался совы полуночной,
что-то ухнуло, затряслось,
вышел чёрный, огромный лось –
вдруг потёрся рогами влажными,
посмотрел глазами бесстрашными
и пропал. Только ель тряхнул.
Лес шатнулся, скрипнул, вздохнул.
Я задумался – взгляд к Медведице
покатился, словно по лестнице,
по сосне рукастой – к мирам.
Лес мой, лес,
деревянный храм!

8.
Жаркое лето стоит на страже –
пахнет брусникой, сырыми мхами.
Сон навевающий, ветер влажный
сосен смурных просквозил верхами.

……………………………………

В эту землицу и лягу, аще
не утону. Так пускай же тело
черви съедят и зверьё растащит –
лишь бы душа, прощена, не тлела!

Лишь бы смиренно земные муки
все приняла, что Господь судил мне:
выборгской чащи ночные звуки,
долгое горе в моей пустыне.

9.
Комариного звона озёрно-сосновое царство.
Как чухонская девушка, прячется солнце – ау! –
но очнувшись душа тишины выпивает лекарство,
чтобы лечь у болота и пёструю слушать сову.

И не то чтобы жутко, а как-то, скорее, волшебно.
Если Пришвину верить (а этот старик не соврёт),
человек с головой погружается в чистое небо
и звезду из колодца в озябшие руки берёт.

Что же станет потом?.. Вероятно, такие же точно
разговоры с тобой над пугающим тьму очагом,
и глубокая чаша лесной, осторожной, проточной,
тихоструйной воды, и уснувшие сосны кругом.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 33
© 15.05.2018 Грин Сандерс
Свидетельство о публикации: izba-2018-2273968

Рубрика произведения: Поэзия -> Поэмы и циклы стихов












1