Гл 3. небесный свет осени


3. НЕБЕСНЫЙ СВЕТ ОСЕНИ

1.
Зеленоглазый лес, лес-долгомошник,
брусничник алый, золотой морошник
и сыроежек розовых семья.
Терпение, и щедрая земля
вознаградит чудесными дарами.
Жаль, этот мир так мало понят нами:
благоухающий багульник, и ольха
печальная, как музыка стиха,
и вдумчивая птица куропатка.
Я думаю, что жить на свете сладко,
пока природа с нами заодно
(хотя и горько тоже). Но оно,
таинственное счастье, нам даётся
почти за так, за пустячок, за солнце,
светившее сквозь ветки, за тоску
любовную, за то, что нас к соску
прикладывала мать, скорбя, когда-то,
за то, что смерть ни в чём не виновата,
и, наконец, за то, что над тайгой
густое небо залито такой
зарёй простоволосой цвета вишни.
И мы, смущаясь, говорим:
«Всевышний
всё это создавал или само,
но таинство сие завершено».

2.
Из-под чёрных, гниющих коряг
бледно-синие лезут поганки,
и густой оперился орляк
за ручьём возле нашей стоянки.

Пахнет рыбой, подвешен котёл,
и нодья коротка, прогорая,
но взошёл на высокий престол
лик луны для тебя, дорогая.

Пусть уже рогозЫ отцвели
и холодные близятся ночи,
никакой нам не надо земли,
кроме этой болотистой почвы,

кроме этих целебных, сырых,
капель крови заката – брусники,
и воды, отразившей миры
в голубых Волосах Береники.

3.
Красный лист опускается тихо-тихо
на лицо мне, и мученик-муравей,
в бороде заплутавший, находит выход.
«Ну, куда же ты, маленький, лезешь, эй!..»

Может статься, я сам для него – так надо –
половина вселенной – тепла рука.
За вершины цепляются облака –
забежавшее в небо овечье стадо.
Подо мной земляная течёт прохлада.
Всё слышнее – ах! – музыка листопада.

Хорошо, что Господь отмеряет щедро
это золото, терпкое, как вино,
и высокие травы дыханье ветра
чуть колышет, как медленное руно!

4.
Как дохнёт холодным склепом,
ты вокруг себя взгляни-ка:
сосны, пахнущие небом,
ярко-алая брусника.

Ты стоишь непорушимый,
все ветра переборовший,
словно старая сушина
возле просеки заросшей.

Луч за тучею свинцовой
угасает, но утешит
лес осенний – лист пунцовый,
папоротник пожелтевший.

5.
Здесь на берёзе чернеет целебная чага,
красных во мху сыроежек таится ватага,
ёжик бежит по ежиным делам непростым.
То-то и хочется крикнуть в сосновую стынь:

«Эге-ге-гей! Человек! Или зверь! Или птица!»

Только какая-то тень за кустом колготится,
хлопает тента брезент на промозглом ветру.
Разве отсюда, допустим, за море – в Перу –
можно бежать,
если строгая финская радует осень?

Вот и пишу я в блокноте: «Уже сорок восемь.
Жил я балбесом и, верно, умру как балбес».

Что же добавить?.. Проглянуло солнце с небес,
белка махнула с вершины на нижнюю ветку.
Медную я на ладони подбросил монетку:

«Будет ли счастье? Конечно же будет! О, да!
Солнце, оно навсегда, потому что звезда!»

6.
Что за счастье этот осенний воздух –
умирание, чтобы в лесную тишь
заходило, как небо в лиловых звёздах,
всё, о чём ты думаешь, но молчишь.

Хмурый ветер прянул в сырую чащу,
лось о дерево сонную морду трёт.
Коротышка-груздь обратился в чашу,
из которой напился лесной народ.

Шелохнулась рябина, и лёгкий волос
крестовик подвесил – и замер вдруг.
На замшелом граните пригрелся полоз,
лист увядший сорвался и сделал круг.

На поляну выбежал ёжик Ромка,
чуть понюхал зачем-то красивый гриб.
«Тише, тише живите, друзья!» –
негромко
дождик мелкий, капая, говорит.

7.
Усталый лес –
он говорит со мною
на языке небесной синевы
и озера в просветах за спиною,
и музыки молчанья, и травы
увядшей…
«Ах, ну здравствуй, первобытный,
дремучий, отсыревший, слюдяной!»
Я с головой седой и непокрытой
стою один – светило надо мной
тускнеет в дымке, ветер обрывает
последний лист. Назад пора – в тепло,
где женщина причёску поправляет,
и ждёт, и на волшебное стекло
глядит, и кошку птичкой называет.

8.
По телевизору стрельба – боевики
исламские и санкции. Мы двое,
с тобою, на куски боровики
разрезав, сушим. Близится глухое,
холодное молчание – снега
от Балтики печальной до Чукотки.
На них моя отёкшая нога
оттиснет след
завьюженный, нечёткий.
А ты, моя печальница, грибным
до мая будешь супчиком согрета.
Всё заметает снегом голубым!
И вот январь, как белая карета,
навстречу нам летит, но тишина
спускается огромная под синей
звездой… Синицам сала и пшена
в кормушку положить:
пинь-пини-пини!
Как хорошо, соскабливая иней,
смотреть в окно задумчиво и, был
какой удачный год припоминая,
учуять запах: белые грибы –
сырая плесень, тёплая,
земная.

9.
Потратить последнюю стошку,
предаться печали всецело,
стихи сочинять понемножку,
смотреть в календарь обалдело.

Уже настоящая осень,
берёзы уже пожелтели.
Любимая, Бога попросим
о счастье – оно неужели
обходит наш дом стороною?
Так, может, по чаю хоть, что ли?
А дождик закрыл пеленою
бурьяном заросшее поле
и всю эту сонную, волчью,
унылую, злую безбрежность.

Давай же, на русскую почву
привьём иудейскую нежность!
Ты – бабочка хрупкая – ночью
на свет полетишь в неизбежность.

Крыло обожгла – хромоножку
целую! Ах, бедное тело!
А хочешь, сварганю картошку
с грибами? Хорошее дело!

А то заплету тебе косу?
Возьму и накрашу ресницы?
С безумца – ни денег, ни спросу!
А с ведьмы-то что?.. С баловницы?..

10.
Осенние, упав, уснули в почве зёрна,
уснули рыбы в чёрных омутах озёрных,
полёвки от зимы ушли поглубже в норы,
лишь кое-где стоят красавцы-мухоморы.
Лес околдован лупоглазыми сычами.
Над головой моей горит звезда печали,
зато в груди стучит железный молоточек –
податливая медь, узор внезапных строчек:
«Я повелитель птиц, я всеми языками
молчу со звёздами, цветами и жуками.
Хоть сам я – пыль, ничто,
но власть непобедима
всему присваивать
таинственное
имя!»

11.
Когда четвёртый день
по кровле
стучит насупленное небо,
слышнее гул косматой крови,
полнее вкус любви и хлеба.

И машет дерево руками –
мол, это всё не наше дело –
когда больными позвонками
хрустит отзывчивое тело.

Оно живёт, ломает сушки,
зубами бьёт о край стакана.
И на печной играет вьюшке
холодный ветер Себастьяна.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 16
© 15.05.2018 Грин Сандерс
Свидетельство о публикации: izba-2018-2273956

Рубрика произведения: Поэзия -> Лирика философская












1