Гл 9. с инвалидной коляской


9. С ИНВАЛИДНОЙ КОЛЯСКОЙ

1.
Раскачался раненый – два герца –
маятник взволнованного сердца:
думал, потерял тебя в толпе,
да и боль внезапная в стопе –
так, что и бежать не мог с вокзала.
Может быть, милиция забрала?
Или укатил коляску хмырь
из таких, что милостыню… Мир
городской враждебен инвалиду.
Растерялся. «Вы, – сказал гибриду
человека с роботом, – вы тут
женщину не видели?» – «Найдут!»
Скверно обернулось бы, но как-то
вспомнилось: торговая палатка
и ещё платёжный автомат.
«Это же не здесь!» И я назад
захромал, и вдруг узнал затылок
твой, и побежал внезапно… Было,
как при нашей встрече в первый раз:
счастье, слёзы и сияние из глаз.

2.
Как в зимний день седые горцы,
до нитки вымокли настолько,
что плова взяли пару порций
в пустом кафе «Звезда Востока».

Снаружи – мрачный алкоголик –
буянил ветер не на шутку.
Я подкатил тебя за столик,
помог стянуть сырую куртку.
Потом пластинку аевита
достал, принёс кусочек хлеба.
«Мой ангел, будешь? Или быта
у нас не менее, чем неба?..» –

«Медведь, – ответила, – Серёжа,
теперь я точно доказала:
я вся на беженку похожа
с баулом, ту, с автовокзала,
в платке. Ну помнишь? От пожара
так прут в Московию старухи.
Я – хромоножка, я – Шушара,
я воплощение непрухи». –
«А брось! Да, мы с Татар-базара,
но, может быть, уже не шара
земного жители, а духи!..»

Прим. Аевит – дешёвые витамины

3.
Ты помнишь, в городке на Псковщине
пошли в собор поставить свечи?
Хотелось счастья, счастья – проще не
бывает. Но ложились резче,
чем надо, тени возле сумрачной
иконы – крест и тело Божье.
И вот вопрос к Нему нешуточный:
«Где справедливость есть?» А всё же
теснятся домики подгнившие,
мычат коровы на пригорке,
в молитвослове постраничные
святые Фёклы и Егорки
упоминаются… Но ахали,
за нами двери затворяя,
старушки: «Вишь, какая! Знахари
нужны бы, травка бы какая!»
Но мы-то знали, дорогая:
нас болью Бог благословляющий,
свечную плоть на красный бархат
так непрерывно проливающих,
от пьяницы до Патриарха,
всех любит – омуты морские:
глаза Христа,
глаза Марии.

4.
Посмотрела пасмурно: «Не бросай,
никогда, ты слышишь!» – «Не брошу, нет!..»
В небе слышен крик журавлиных стай,
а стемнеет – видится ход планет.

Кто, не знаю, там сочинил судьбу
нам обоим, брошенным в жернова.
«В Петербурге жить – словно спать в гробу».
Встанешь утром – белая голова.

Да такие мысли в ней бродят – жив
или нет – без доктора не понять.
Вот поедем, милая, на Залив,
разопьём на камушке лимонад.

А в кострище, ох, горяча зола
потому что я, как последний бомж,
не найду ни хлебушка, ни угла.
«Ну давай вернёмся домой, Серёж!..»

5.
Ах, Шушара, конечно, с тобою
мне не нужно богатства большого.
«Подкати меня ближе к прибою!» –
ты сказала тогда, в Комарово.
Там, на взморье, тревожила сладко
гребешков набегающих пляска!
И всего-то и было – палатка,
неуклюжая наша коляска.

А ещё был, подвешенный косо,
котелок и потрёпанный спальник.
Увязали стальные колёса,
на ветру разговаривал тальник.
«Ох, Серёжа, страшна и растеньям,
и любовь на земле, и могила!»
А волна отползала с шипеньем
и песок за собой уносила.

6.
Потягивая чай неторопливо,
валяемся в коленчатой траве.
Гуляет ветер Финского залива
в моей пробитой жизнью голове.
А чайки плачут, как большие дети.
Ты говоришь: «Как долго я на свете
живу! А для чего?..» – «Ну-ну, жена,
так надо, значит…» Ручеёк песчинок
течёт меж пальцев – тихий поединок
ведёт с преградой муравей. Она
его вот-вот навеки похоронит.
Я перед ним, как некий царь на троне,
и рядом ты… как велика Земля!
Есть место для отчаянья, и счастья,
для муравья, и для Экклезиаста,
и для Колумба, и для корабля.
Хорошая моя, пока прибоя
балтийского таинственный орган
ещё звучит и ластится к ногам,
ты снова спрашиваешь:
– Ну? Зачем всё это?..
– Кто я?..

7.
Ах, Шушара, моя хромоножка,
вспомни, счастливы были тогда
в забегаловке «Чайная ложка».
Что смущало?.. Да так… ерунда!
Медяков наскребли еле-еле
заплатить за единственный блин.
Вышли – вроде совсем не поели –
на углу мне какой-то грузин
сунул стошку и что-то с акцентом
проворчал о России. Но мы
не расслышали – дело не в этом,
а в иной, запредельной, страны
неподкупном правителе. Вспомни,
и теперь ни о чём не жалей!
Травы буйно цветущие клонит
отрок-ветер по шири полей.
Нам коляска скрипучая шлягер –
скрип да скрип –
как шарманка поёт
о бездомной любви, об отваге.
Отхлебни, дорогая, из фляги
за безумное счастье моё!

8.
Минувшей жизни эпизоды,
как острова архипелага:
рассвет порезался о звёзды,
в костре рассыпалась коряга.
«Открыт, – сказала ты, – в пейзаже
волшебный мир потусторонний!»
Из котелка мы съели даже
солёный супчик макаронный.
Ты завернулась в одеяло,
(коляска – скорбная вещица).
А сверху что-то вызревало
на небе дивное. И птица
парила там, раскинув крылья,
и в облака вросли опоры
стволов… Ах, всё заговорило
о счастье: лес, озёра, горы!
И я, вздыхая от волненья,
узнал, как наш непрочен милый
осколок божьего творенья
и ты, о ангел, о мой бессильный!

9.
А где-то уже готова машина, что нас раздавит.
А где-то живёт водитель, которому сесть за руль.
Похоже, не смерть на трассе тебя и меня прославит,
а жизнь, по причине счастья бесстрашная, на ветру.

А впрочем, до славы этой какое нам нынче дело?
Обочина под колёса ложится который день.
Проносятся лесовозы, ревущие оголтело.
Смеёмся:
«Догнать бы! Только подмётки приклеить лень!»

А ветер нас гонит дальше неласковый по дороге…
А мимо деревни, рощи и косо бредут столбы…
Покуда скрипит коляска, покуда натёрты ноги,
мы крепкие палки ставим в колёса тупой судьбы.

10.
Ночью в сосновой роще,
возле просеки ЛЭП,
ты мне казалась проще,
чем зачерствевший хлеб.

Дальний гул электрички.
Давняя боль в спине.
Ты и была, как спички,
необходима мне.

Небо казалось шире
вяленого леща.
Звёзды цвели большие,
хворост в костре трещал.

11.
Стылой воды ключевой, сладковатой,
как заблудившийся скиф,
я из прозрачной бутылки початой
выпью, себя позабыв.

Здесь, на земле Вологодской, у стога
дикому небу шепну:
– Т-с-с, до сомнительной жизни итога
мне бы прочесть тишину…

Воздух похож на стеклянную колбу,
а вдалеке по шоссе,
как белобокая рыбка, автобус
в жёлтом ныряет овсе.

12.
А волны всю ночь рокотали за стенкой палатки,
упавшей сосны растопыренный корень когтистый
чернел. Облака проплывали, как белые шапки.
А утром костёр на песке догорел золотистый,
и лес говорил темнорукий, распахнутый, шаткий.

Земля пробуждалась во всей неразгаданной силе.
Мы вышли на север. Лампада сырого рассвета
едва занималась, и серые чайки кружили
над сонью залива, и крепко свежело. А где-то
темнело пространство от межгалактической пыли.

13.
Ночь раненая стонет. Сухари
мы делим пополам. Бушует ветер.
«Фонарь включи. Давай поговорим!» –
«Ох, да, давай. Уютно ли на свете?» –
«Уютно? Мне?..» Висит под потолком
сырой носок. А дождик по брезенту
гуляет с простодушным говорком,
и, понимая, что грибному лету
уже конец, ворчливо в темноте
скрипит сосна, вдова седая. Листья
берёз шуршат… «Ах, милая, мы – те
кто, как семья застигнутая лисья,
бежит в болото, – счастья на вершок!..»
И в этот миг, по самый нос задраен
в подмокший с холлофайбером мешок,
я сплю и вижу: звёздопад с окраин
вселенной налетел… И хорошо!





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 30
© 14.05.2018 Грин Сандерс
Свидетельство о публикации: izba-2018-2273778

Рубрика произведения: Поэзия -> Лирика философская












1