Гл 5. восток - судьба моя


5. ВОСТОК – СУДЬБА МОЯ

1.
Плацкарт. Бакинский поезд. Боковая.
Беспомощно ступни торчат в проход.
Как муэдзин протяжно завывая,
седой и непонятливый Ашот
тележку катит с жёлтым лимонадом –
на этикетках чёрный минарет.
Узбеки потянулись ближе к нардам.
Как чай калмыцкий, солнцем разогрет
здесь душный воздух.
Деньги перепрятав,
в окно смотрю рассеянно: пуста
безвидная пустыня – ни куста,
ни деревца, ни птицы, ни креста,
одни таджички чёрные в халатах,
одна лазурь, одна дороги лента,
торчит на горизонте ржавый кран.
Вот, Боже ж мой, угрюмая планета!
Что, неужели люди по утрам
и здесь довольны тоже? Как, откуда
у них надежда?.. Солнце жарит – жуть!
И пыльный переезд, и два верблюда
колючку, полусонные, жуют…

Смогу ли жить я долго на чужбине?
О, ты, судьба, оставишь ли меня
здесь, в Азии, в сухой полупустыне?
Мне родина нужна одна, одна
в снегах, в туманах
и с дождями ледяными.

2.
О, Восток – это тонкое, в общем-то, дело.
Подожди, не спеши!
Булки тёплой купи, ароматной и белой, –
голубям покроши.

На аллее сидят наркоманы-подростки –
пожалей дураков.
Разгружают с «газели» какие-то доски
возле парадняков.

За капотом помятым разбитая фара,
и торчат провода.
Свежей рыбой отчаянно пахнет с базара.
Это всё не беда!

А беда – до Москвы далеко, как до Бога.
Ты в печали, эстет?
Здесь течёт тяжело грязноватая Волга
в серо-жёлтую степь,

и «салам» отвечает старуха седая –
смейся, ты, идиот!
Астраханская пыль на штаны оседает.
Жизнь идёт, как идёт.

3.
Весь день медведи на цепи
гуляли возле шапито.
На мне сидело буквой «пи»
демисезонное пальто.

Я на углу стоял, как столб,
купил сокурснице беляш
(я ленинградский был набоб).
Она пришла. «Ах, Маша, дашь?» –

хотел спросить и не спросил.
Ну, разве мог я знать тогда,
что в этой речке караси
и невозвратная вода?

Теперь я вовсе тот роман
уже не вспомню… Ну и что?
Садится солнце за лиман,
и нет в пустыне шапито.

В лохмотьях Азия, салют!
Над жёлтой, высохшей рекой
бредёт чудовищный верблюд,
и я другой, совсем другой.

4.
Ай, зной стоит такой суровый, как бензина
настой и шаурмы, арбузов и бабла.
Вот женщина хиджаб сняла у магазина,
и, кажется, меня она как раз ждала.

Армянский ресторан, но мне сюда не надо –
я злачные места миную за версту.
У тополя в тени – альпийская прохлада,
и радугу фонтан швыряет в высоту.

А на углу застыл печальный отрок смуглый
и смотрит в синеву на белый минарет.
Там догорает диск какой-то рыбкой снулой
и обещает всё, чего на свете нет!

5.
Как невыспавшийся инок,
на кошачий поединок
разлохматившийся кот
из распахнутых ворот
неуверенно выходит.
А по Волге теплоходик
перепуганный бежит.
Две старухи платежи
коммунальные склоняют
возле рынка, и ломают
экскаваторы барак,
а таджичка «доширак»
ест из кружки на асфальте.
Вот и я «Весну в Фиальте»
у окна читаю. Мы
здесь на жизнь обречены.
Или, может быть, на гибель?
Говоришь: – Медведик, видел
эту чахлую траву?
– Эту? Видел. Доживу
до весны. – Давай Полански
мы скачаем… Астраханский
ветер, пыль и впереди
счастье: – Жди!

6.
Полутьма, но гудит вентилятор,
и мешает кошачий концерт.
А судьба, как мешком инкассатор,
побренчала, и вот на десерт
звёздных пара над крышей осколков –
серебро. Повезло? Ни шиша!
У меня только Гоголь, Набоков,
у меня только рай шалаша:
чай калмыцкий, сверчок под кроватью,
жар ночной в Прикаспийской степи.
Ах, Шушара, любимая, к платью
твоему прикоснулся я… спи,
крепко спи, рассмотри до рассвета
просмолённый рыбачий баркас,
крики чаек, стенания ветра,
как танцуешь ты раз-два-три-раз,
и улыбку волшебную – это
всё, что нужно! Достаточно с нас!

7.
Я слышал: священную суру бубнит
в мечети цветистый Восток,
где каждый немного поэт и бандит,
а кровь у него – кипяток.

Но тронулся поезд – сожжённая степь
плыла бесконечно в окне.
Колёса железный исполнили степ
троим пассажирам и мне.

Малыш-татарчонок всё спрашивал: – Дядь,
а что там, за краем земли?..
Сидел я и думал: «Нельзя же сказать:
“Там небо. Ну всё, отвали”».

И я отвечал: – Понимаешь, в конце
там тысячи, тысячи звёзд.
И где-то в галактики дальней кольце
такой же вот поезд идёт.

А в нём татарчонок на степи глядит
и хочет узнать, почему
за столиком дядя угрюм и сердит
и не отвечает ему?..

Молчали, и встречный тревожно басил.
И шпалы, верста за верстой,
считая, плацкартный меня уносил
от нежной. Единственной. Той.

8.
...И мутная Волга, и весь этот хлам
домов деревянных, и колокол медный
над ними, и весь тот базарный бедлам,
где пряностей запах, и запах конфетный,
напомнивший счастье семейное, – всё
присыпано пылью провинции бедной.
Шушарочка, хочется всё же лицо
каспийскому ветру подставить на этой
земле оскудевшей...

P. S. Письмецо
О НЕЙ,
Велимиром недавно воспетой.

…Душа не устала любить и прощать,
и жизнь, как заманчивый фильм Голливуда,
идёт бесконечно, но так хороша,
как будто ещё не родился Иуда,
как будто я – мальчик Давид, и праща
надёжна, и куст полыхает, –
О, ЧУДО!





Рейтинг работы: 10
Количество рецензий: 2
Количество сообщений: 3
Количество просмотров: 46
© 14.05.2018 Грин Сандерс
Свидетельство о публикации: izba-2018-2273753

Рубрика произведения: Поэзия -> Лирика философская


Анатолий Болгов       22.08.2018   03:32:06
Отзыв:   положительный
Хорошо написано про Азию, хотя формально, то есть географически граница между Европой и Азией проходит чуть восточнее по реке Урал, но эстетически Вы правы. Правда, моя география есть школьная из 60-х, а всякая графия, как и история, часто переписывается.
Что меня приятно поразило. Это присутствие любви к НЕЙ в пустыне быта.
Спасибо Вам за поэзию и за Хлебникова.
Грин Сандерс       22.08.2018   15:32:38

Анатолий, Бродский называл Россию "Азеопа". Тут же дело не в географии, а в культуре.
Андрей Николаевич Дорошенко       29.07.2018   04:11:13
Отзыв:   положительный
Написано так емко и наполнено фактами, красками, звуками, будто смотришь кино. Вот например одна крупица вашей поэмы
Весь день медведи на цепи
гуляли возле шапито.
На мне сидело буквой «пи»
демисезонное пальто.

и я представил наглядно все, и как сидит это пальто, и цирк ...

так писать могут немногие,
очень талантливо и профессионально










1