Гл 3. полуденный бриз


3. ПОЛУДЕННЫЙ БРИЗ

1.
Словно руку шершавым, доверчивым языком,
лижет дивное море округлую гальку пляжа.
В темноводье алое солнце спускается босиком,
чтобы горный хребет вырастал, как ночная стража.

Ты выходишь на берег и спрашиваешь: «А что,
разве нам обещали беспечную жизнь при жизни?»,
и спокойная вечность меж пальцев течёт в Ничто,
преломляясь в сознании – в этой трёхгранной призме.

2.
Горы, копчёная барабулька,
сосны пицундские, Толстый мыс,
воздух, целительная прогулка,
«выжили, значит» простая мысль.

А ведь метели страшней Эринний
нас выкликали, метнув ножи.
Море вздыхает всей грудью синей,
гальку с шипением обнажив.

Пусто в кафе. Межсезонье. Берег
и геленджикский вдали маяк…
Примем, конечно же, без истерик
смертную муку. Да будет так!

3.
Мне Достоевский полезней Пруста.
В муках живу на планете счастья,
жёлтые зубы сцепив до хруста,
пусть по утрам полумёртвый часто.

Но, несмотря на такое дело,
снова и снова пожав плечами:
«Прах придорожный больное тело!»
Словно молитву, твержу ночами.

Так, несмотря на больничный ужас,
превозмогая тоску и горе,
мне облака и созвездья служат,
пенится, дышит, диктует море.

4.
С утра за Маркотхский зелёный хребет
цепляется туча, но бухта лежит
внизу голубая и, кажется, бед
земных не изведал пока Геленджик.

И я там глазел на столетний платан,
как Лермонтов, молча сидел под сосной.
Меня и жену безутешную там
достойные люди терпели весной.

На рынке мы мёд покупали и воск,
и шорох волны до ушей долетал.
От смерти всего на один волосок:
«Достань пистолет!» – потирая висок,
в японский мобильник прохожий шептал.

5.
Ты помнишь небо в Севастополе,
почти прозрачное в апреле?
Как во дворе окошки хлопали,
скрипели детские качели!
А эти… помнишь… камни белые –
древнее солнечного света –
где носят блузки оробелые
еврейки Ветхого Завета?
Галдит на рынке злое радио,
укропом пахнет и сунели!
А помнишь кофе чёрный в патио
и грека – нет, на самом деле?
А там автобус в Евпаторию:
морского синего разора
нам рассказала даль историю!
Короче, кончится нескоро
тот жар таинственный
лирический,
вино весёлое с коринкой,
пока идём –
на тряской нищенской
коляске ты, а я за спинкой!

6.
Где парус неспешно плывёт в синеву,
где скорбный молчит кипарис,
на древних камнях Херсонеса траву
колышет полуденный бриз.

Там я на понтийскую даль объектив,
Бог знает зачем, наводил.
Волна шелестела, на брег накатив.
Что было? Что будет?.. Забыл.

Забыл я, откуда приходит беда
в Поволжье и северный край.
Мне только зелёная долго вода
вослед лепетала: «Прощай!»

Но тронулся поезд, и ветер степной
опять волновал ковыли,
как воды морские, волну за волной,
а вечером звёзды цвели.

О, как этот сад молчаливый потряс
тисненьем своим золотым!
За нами, казалось, пускаются в пляс
и шпалы, и рельсы, и дым,

и время, казалось, подобно струне,
и тьма целовала стекло.
Я думал: «А если, как вирус во мне,
ничтожен я сам для Него?

Так значит, волшебный
космический сад –
пылинка в Его бороде?»
И таяло сердце – ночной рафинад
в железнодорожной воде.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 31
© 14.05.2018 Грин Сандерс
Свидетельство о публикации: izba-2018-2273741

Рубрика произведения: Поэзия -> Поэмы и циклы стихов












1