Гл 2. глубокий обморок


2. ГЛУБОКИЙ ОБМОРОК

1.
С инвалидной коляской, как правило, на бульвар
мы с женой выходили, а после, к зиме готовясь,
разобрали рабочие ловкие летний бар –
расчехлили железо, свернули брезент. Ну, то есть
стало пусто и грязно: окурки, куски, мешки,
и какие-то люди с горла допивали водку.
А судьба совершала такие, порой, прыжки,
что хотелось и нам… Но, на питерскую высотку
так похожий, над городом высился «Гранд-Отель» –
три стеклянные башни среди нищеты хрущовок.
Мы хотели туда, где не будет тоски, потерь,
где хватает на всех бутербродов, тепла, кроссовок.

В ту страну не летало «Трансаэро», поезда
не домчались бы скорые, но обращались мысли
к переулкам вселенной, где наша горит звезда
в голубой, справедливой, почти бестревожной выси.

2.
«Миф»-порошок насыпал в таз –
стираю занавески.
Добрее был бы мой рассказ,
когда бы не по-детски
машина с кнопкой «indesit»
стирала аккуратно.
А я из таза, всю в грязи, –
ого, какие пятна! –
достал футболку и штаны
(не Босс, боюсь, не Хьюго).
За мной с тазами полстраны
выкручивает туго.
Вот я над ванной всё, что есть,
повешу – сохни, тряпка!
Ещё нам жить столетий шесть
без права и порядка.

3.
С утра глазунью кофе чёрным «Чибо»,
черновики на тумбочке пристроив,
мы запивали – женщине спасибо,
что нам прислала деньги. Не герои
мы были вовсе, нет, но за бумаги
я брался вновь, едва с едой покончив.
И если в этом не было отваги,
то мания была. А мир изменчив
и странен был, как бред телеэкрана.
И наступал неотвратимый вечер,
а я писал, писал, и только рано
холодным утром прерывались речи.
На час я забывался на диване.
И если в жизни не было служенья,
то что-то было всё же, как в романе,
где смерть, любовь и грозные сраженья.

4.
«Ничек эшлер?» – помашет нам татарка
и, щедрая, морковки по-корейски
в пакет положит. Лучшего подарка,
пожалуй, не придумать. Рявкнет резкий
гудок автомобиля возле рынка.
Я, вздрогнув, покачу коляску: лужи,
колдобины и попрошайка Зинка
у входа с картузОм. Не обнаружит
разумной жизни здесь никто. Но дома
твоя любовь – мешочек абсорбента
в коробке Бытия, и значит, Homo
non Sapiens-ы пофигу! «Ой, это,
хочу домой. А ты?» – «А я морковки!»
Вот так, устало, мы плетёмся мимо
киосков, и канавы, и парковки.
«Недаром же судьба необъяснима, –
я думаю. – А жизнь – лишь обещанье
простого смысла». Там, над городскими
кварталами, полночное мерцанье
Большого Пса миров и между ними
голубоватый Сириус. О Боже!
О музыка! О человек!.. А всё же…
А чёрт его возьми!..
А всё же…

Прим. Ничек эшлер – как дела, татарск.

5.
Жгучую «клюковку» на коньяке
пили палёном: «Ну да, ничего так».
Пили на лютом, как ночь, сквозняке,
как за добытый в тайге самородок.

Слабым дыханьем наполнили мы
бар, называя «Последней Надеждой».
Улица к нам наплывала из тьмы,
с жутью забора, с руиной нездешней:

зверский на вид экскаватор, доска,
что переброшена через канаву,
спутанный кабель и рядом песка
куча (а стыдно, порой, за державу).

Здесь же бабёнка у стойки могла
феей сейчас показаться прекрасной.
Здесь огурец на раздолье стола
лёг на тарелку критической массой.

Так мы сидели – почти что певцы
счастья, которого нам не досталось,
призраки, гении, сны, мертвецы…
И неожиданно острая жалость

душу пронзила. Не знаю, к себе
или ко всем на застолье нелепом,
ставшим игрушкой солёной судьбе
между мучительным хлебом и небом.

6.
В кафе «Надежда» за столик узкий
мы сели, чтобы тоску развеять
(«Душа монаха» нужней закуски,
важнее денег). Нас было девять,
таких замёрзших, таких бездомных,
почти поэтов, почти Ван Гогов,
искавших счастье в ночах бессонных.
И тост был поднят за всех пророков,
которым трудно на свете белом,
которых метит судьба особо.
Я выпил тоже, занюхал хлебом,
подумал: «Страшно в объятьях Бога».

7.
Глубокий обморок! Плебейская зима!
В мою пропахшую лекарствами берлогу
сосед от скуки забредает с пивом, на
артритную прихрамывая ногу:

«Как пенсия? Растёт? А что, Серёга, где
Россия? Эх!» – «Нигде. На, пососи конфетки!
“Алёнушка”! Еда!» – «И крошки в бороде
застряли. Не пойму, где мне купить таблетки?» –
«У бара, вон в окне, две бледные нимфетки
дымят “Опалом”. Нет, но разве, потроха
свои спасая, мне пора слинять отсюда
в Германию? Да ну, какая чепуха!»

Так мы и говорим – хи-хи всё да ха-ха,
то смысла не найдёшь, то понимаем худо…

А на дожде лежит и размокает груда
книг Достоевского и Пушкина в дерьме
у мусорки разрытой – так лежат обломки
от патефона в луже где-то на войне.
Как явственно они напоминают мне,
чьи бедные теперь
безумствуют
потомки!

8.
А может быть
и нет совсем причины?
Горячий лоб о стёкла охлади:
в грязи стоят корейские машины,
матрас какой-то выставил пружины,
покрышек отработанных среди
в сапожках пробирается соседский
Фазиль-разбойник. Думаешь: «Эх да,
бульдозер бы сюда! У, чёрт, беда!»
В печали постояв у занавески,
всей кожей понимаешь: как вода
вот в этой луже мутной и ненужной,
здесь время неподвижно… Но смотри,
вон мальчик чертит на воде окружность
трубы обрезком – вышло целых три…





Рейтинг работы: 2
Количество рецензий: 1
Количество сообщений: 2
Количество просмотров: 35
© 14.05.2018 Грин Сандерс
Свидетельство о публикации: izba-2018-2273736

Рубрика произведения: Поэзия -> Лирика философская


Надежда Шереметева - Свеховская       02.06.2018   15:02:38
Отзыв:   положительный
молча...
Комок в горле...
Но какими больными мазками по душе.
Грин Сандерс       02.06.2018   16:50:15

Спасибо, Надежда.










1