Гл 3. слепая вода


3. СЛЕПАЯ ВОДА

1.
Идёшь по трезвости домой –
о, как свинцом туман
пропитан душный! Боже мой!
Вот-вот спрыгнЁшь с ума!

Вот-вот забьёшь на это всё,
напьёшься до чертей.
Вот мент внимательно пасёт
старушек и детей.

Ему достанется, увы,
сиротское лавэ.
Грязищей с ног до головы
окатит «BMW».

Заплачет бабка у метро:
«Сынок, родной, на хлеб!»
И мелочь дашь. И всё старо.
И мир, как сон, нелеп.

Но правда, Пушкин дома есть
в «Педгиз» томах (все пять),
и значит, можно как-то жесть
вот этой жизни мять.

2.
Платформа низкая. Вокзальчик.
Цыганка хавает банан.
По электричке ходит мальчик –
терзает сипленький баян
и подпевает, шепелявя:
«Я был несчастный сирота…»
Его отец из Кокчетава.
Над электричкой высота
непоправимо голубеет.
Летят чужие облака.
Народ от скуки сатанеет,
сроднясь с брезентом рюкзака.
Грубы закрученные нервы,
и, карауля урожай,
ворчат старухи: «Ты не первый
и не последний. Прощевай!»

3.
В промокшем памперсе старуха
уже не здесь, ещё не там.
Ползёт по красным волдырям
неубиваемая муха.
Врач КВД с лицом усталым,
вздыхая, мялся у двери –
на лапу дайте, мол: «Гори
всё синим, – думал. –
Прописал им
аминазин… и ладно… Дура
старуха – мутные глаза…»
Мрак первобытный наползал,
всё поглощая: царство Ура,
его культуру и народы,
язык и веру... «Ё-моё, –
шептала бабка, – У-у-у, жульё!
Дед умер… Жаль, а то помог бы».

4.
В пользу ужина хлебом и сыром довод
мятый чайник приводит свистком зловещим.
Мокрый свитер повесив сушить на провод,
в потолке рассмотрев два десятка трещин,
эолийского слушаю голос хора.
Но, хотя вырастает уютный томик,
дождь косой, ледяной за окном, и скоро
в Петербурге зима – дворник будет, ломик
поднимая, трудиться. Сожмутся думы
до «согреться», до «как утолить бы голод».
И бездушное время походкой пумы
перейдёт в наступленье на старый город.

5.
На этой сомнительной, грустной земле
и банка гнилой баклажанной икры,
и спирта бутылка стоит на столе…
А есть во вселенной прекрасней миры?

Вот гость поднимается: «Выпьем за тех,
кто знает всегда назначенье своё!» –
«Ну что же, и выпить немного не грех…»
Но так заунывно снаружи поёт
метель и снегами заносит страну,
что хочется лечь непременно в салат
лицом и сказать: «Протрезвею – начну
с каких-нибудь громких о счастье баллад».

“На этой сомнительной, грустной земле,
где спирта бутылка стоит на столе…”

6.
Два пузыря возьму «Перцовки»,
пойду к Володе или к Боре.
Быки из местной группировки
(ах, чёрт возьми, какое горе!)
меня убьют на остановке.

Не узрит брошенное тело,
что у Невы вдоль парапета
кутить плывёт, как каравелла,
сложив на дно «Любэ» пакета
сельдей из рыбного отдела,

моя подруга дворник Оля.
И будет тихим летний вечер.
Жестянку мятую футболя
и сожалея о невстрече,
моя душа, как шашка тола,

рванёт у Бога в кабинете.
– Гроза идёт! – вздохнёт Володя.
– Сейчас польёт! – Борис ответит.
– Нет, – скажет Оля, – это, вроде,
всё мимо. Ишь, как солнце светит!..

7.
Над Мойкой угрюмой повисла слепая вода,
и сердце стучит у несчастья в бессонном плену.
Троллейбусы катят, искрят в темноте провода, –
куда я бреду по бульвару, и сам не пойму!

Не стало страны, и достойной работы, и нет
ни цели, ни смысла, но надо по-прежнему жить.
В бутике ночует дежурный, обманчивый свет,
и пёс хромоногий под мокрой скамейкой дрожит.

Зелёная вывеска «двадцать четыре часа»:
сарделек – зверюге, себе – в маринаде филе.
Кому-то же нужно кормить и приблудного пса –
он, бедный, как мы, для надежды рождён на земле.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 41
© 14.05.2018 Грин Сандерс
Свидетельство о публикации: izba-2018-2273687

Рубрика произведения: Поэзия -> Лирика городская












1