Гл. 1. взгляд через прицел


Часть 1. ПОГОРЕЛЬЦЫ

1. ВЗГЛЯД ЧЕРЕЗ ПРИЦЕЛ

Тех, у кого слабые нервы, прошу эту главу пропустить и сразу
перейти к следующей. Здесь присутствуют звёздочки, заменяющие
ненормативную лексику, но это единственная такая глава в книге.
Если же вы принципиально любите позитивные стихи, то переходите
сразу к четвёртой части этой книги - "Да будет воля твоя".

1.
В кис-кис-мяу играли и с девочкой Олей
целовались в кустах: синева небосвода,
пионерское детство, футбольное поле,
макароны с тушёнкой, осиные гнёзда,
Лунный камень в овраге, и паста зубная
поутру на лице, и хождение строем,
и еврейка красивая Энтина Майя,
и далёкие звёзды, летевшие роем,
и луна надо всей этой тиною жалкой,
и отсутствие книг, и присутствие страха,
и вожатый, поровший кого-то скакалкой,
и физрук, что вожатую Ирочку трахал…
Я-то помню, как молча стоял у трибуны,
и меня называли позором отряда,
и значок пионерский срывали латунный.
Я-то знаю, как слабая память отрадна!

2.
Было так: в городке Кондопога
реконструкция шла ЦБК.
Я на пьяниц поглядывал строго,
жил в общаге, но три мужика,

бывших зэка, ко мне приходили
в день получки на водку стрелять,
про тюрьму, про конвой говорили:
«Вертухаи нас ****или, * * *!»

Куманёк мне рассказывал: «Мурку,
вишь, тушёнкой грузили и так
вентиляцией в грабли к придурку.
Не поймал – и заточкой * * *!..»

Я внимательно слушал – такие
дали мне приоткрылись про жизнь,
что запомнилось чётко: «В России
даже сосны садятся, прикинь».

«Дай гитару, – сказали, – забацать
пару песен про сучью страну!»
Я отпраздновал ровно семнадцать.
Жаль, гитару никто не вернул.

3.
Дядя Ваня смолил «Беломора» чинарик
и шагал, припадая на правую ногу.
А к полудню мы вышли
на мшистый кочкарник
и совсем заблудились. «Как хочешь дорогу
отыщи! А не то чики-чики!» – ладонью
Дядя Ваня по горлу провёл. И зачем я
взял его за грибами? Пожить, молодому,
мне хотелось. Присели, поели печенья
и запили коричневым, крепким чифиром.
Старый зэк рассказал, как зэка Джугашвили
проклинали, заточки ховали по дырам,
а ещё стукачка одного порешили.
Стало весело вдруг, и пошли мы на север,
направленье беря по замшелости сосен.
И двадцатого века неласковый ветер
надо мною шумел, и карельская осень
разгоралась, и шаг был уверенный точен.
Повезло!.. Как же долго я прожил на свете!

4.
Помнишь, женщина в Харькове
говорила: «Сибирь
воспитала нас. Харкали,
пили бурый чифирь.

Там к рукам обмороженным
прикипало кайло.
Там кричал “не положено!”,
разевая хайло,

вертухай обезличенный.
Не кончались срока».
Мы навек закавычены
жить в РФ по УК.

Помнишь, женщина плакала,
не смотрела в глаза.
Как битюг из Сарапула,
оказалась трезва.

Я забыл бы, да колется,
жжётся странный напев,
словно по сердцу конница
проскакала на Ржев.

Словно (как это пишется?)
сам удаче не рад,
на броне раскалившейся
я врывался в Белград.

Мы же в этой истории,
как в железном кольце,
от Стефана Батория
до Развала в конце.

5.
Я навзничь лёг.
Олений мох пружинил.
Поскрипывали сосны и большими
зелёными ловили парусами
арктические ветры мирозданья.
И словно был я высечен из камня,
и здесь лежал, и мёртвыми глазами
смотрел в неописуемое небо.
И где-то там, где красного Денеба
проходит путь меж Лирой и Цефеем,
там, там парило Нечто и смотрело
на всю мою тоску, на это тело,
в котором я безвольно
цепенею…

Кто, как хребет огромный, выгибает
прозрачный свод
над соснами прямыми?
О Ты, кто это Всё (не знаю имя),
не забывай меня!
Не забывает…

6.
А где-то у самого края земли
жестокие жили враги…
В тот памятный день у меня увели
из чёрной кирзы сапоги.

«Такие же с* * *ишь!» – сказал старшина.
«Не буду!» – ответил. А там
неделя в нарядах – откачка говна.
«Жидёныш, – сказал капитан, –

ты здесь не у * * *ой мамки в гостях.
Сгниёшь по сортирам, служа!»
А руки сжимали до боли в ногтях
холодную сталь калаша.

В подсумке патроны – всего шестьдесят.
Я думал, глаза опустив,
что вдовы над ямой сырой голосят, –
Гражданская, голод и тиф.

Я призван был тоже на эту войну,
ненужный уже никому.

7.
Капитан был контужен в Афгане,
и тряслась голова у него.
Говорил: «Если, сволочи, сами
не сознаетесь, то…» А всего
было трое придурков: Гультяев,
да удмурт молчаливый, да я.
Капитан надрывался от лая:
«* * *, казённую вещь * * *
в кирзачи намотали?» Молчали –
я, Гультяев, угрюмый удмурт.
Полотенцами мы заменяли
пару драных портянок. И тут
я спросил: «Почему командирам
вечно шлюхи, бабло да вино?»
Восемь суток подряд по сортирам
выгребал я чужое говно.

8.
Четвёртый день учения… Бушлаты
порвались, и промокли рукавицы.
Два брата-акробата из столицы,
в сугробе мы сидим, как психопаты.

«А на гражданке есть, небось, подружка?» –
«Есть. Сиськи вот такие вот! И ножки…»
Баланды в котелке четыре ложки,
черняшки сыроватая осьмушка.

Сейчас мы поедим – вот это дело! –
и, матеря московские приказы,
попрём, как самоходки без прицела,
на рыла натянув противогазы,
сжимая АКМы неумело.

9.
В казарме отбой. Отморозки
прицельно пинают в живот.
Насыров заржал идиотски,
слюнявит окурок Ашот.

Не пойте, военные трубы,
о юности бедной моей!
Шепнут пересохшие губы:

«Не надо!..» – «Асланов, добей!»
«Не надо! Не надо!..» – «Слоняра,
пытаешься совесть сберечь?»

Четыре последних удара,
и входит в российскую речь,
ещё неизвестный дотоле,
поэт с окровавленным ртом.

О, жалкой и гибельной соли
надолго нам хватит потом!

10.
Над миром вставало созвездие Пса.
Молчали, как мёртвые зэки,
в снегах серебристых густые леса,
во льдах – неподвижные реки.
У, кровью мои наливались глаза!
Мои многотонные веки!

Шагал я и думал: «Опасная блажь –
затвор передёрнуть, и муки
закончатся. К чёрту! Сейчас бы на пляж!
А мне вот подсунули, суки,
тулуп караульный, тяжёлый калаш,
рожки с боевыми в подсумке.
Хотя бы немного поспать на ходу!
Прочесть бы хоть что! Хоть газету!»
Ещё я не знал, что за эту судьбу
и мне, оборванцу, поэту,
достанется дар, от которого нет
спасенья, и залежи боли.

Пока же гадал я по ходу планет,
чем станет, костяшками, что ли, –
а может быть, в дело пойдёт табурет –
калечить сержант-алкоголик?

11.
Приносил мне сырую черняшку,
в котелке замороженный суп
расторопный ефрейтор Мурашко:
«Николаев, сучара, ты – труп!»

Он старательно бил меня в кунге,
аккуратно, чтоб нос не сломать.
Всё хохмил: «Не увидишь подруги!
* * * твою я жидовскую мать!»

А вокруг приуральские сосны
в непролазных увязли снегах.
Капитан был мужчина нервозный –
всё в зеркальных ходил сапогах.

Он смеялся, холёный и сытый:
«Наш Мурашко большой педагог!» –
«Не боитесь вы Бога, бандиты!» –
отвечал я. «Какой ещё бог?»

---------------------------------------
Были огненно-алыми выси,
и Чернобыль внезапно рванул.
Не убили. В каком это смысле
дохляком называли? Ну-ну.

Не убили... И славно. Могли бы
член отрезать и почки отбить.
Люди – злобные ангелы, ибо
умирают. И как возлюбить
этих ближних? Не надо, спасибо!

Или нет? Или всё же устало
я пройду по дороге зерна,
где укроет снегов одеяло
прах и слякоть? И всё – белизна!
Словно не было! Всё позабуду:
кровь и голод, грызню и грязцу.
Удивлюсь как великому чуду
человеческому лицу.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 17
© 14.05.2018 Грин Сандерс
Свидетельство о публикации: izba-2018-2273443

Рубрика произведения: Поэзия -> Лирика философская












1