Странники Земель Повременья Глава 18



Глава 18

     До последнего дня Антон не был уверен, что сможет приехать на выступление Брейтбурда в концерте Кроппа. За оставшиеся дни он никак не мог уделить хоть несколько часов на что-то, помимо подготовки к экзаменам. Все вечера были на вес золота. Только в это время можно было урвать три-четыре часа в репетиториях общежития на Малой Грузинской. Его дружок, Витя Федоровский, скрипач от бога, курсом ранее закончивший училище, обосновался в этом благословенном здании и тайком, по своему студенческому билету, проводил Антона в классы подвального этажа. Он заранее забивал время для занятий специальностью для себя и Антону оставалось только прошмыгнуть мимо вахтерши.

    Дома сложилась такая ситуация, которой не позавидовал бы самый злейший враг классической музыки. А что именно так она сложилась, Антон ничуть не сомневался, ибо только он прикасался к инструменту, как барабанная дробь по батареям рассвирепевших соседей со всех этажей, вкупе с брызгавшей слюной в яростной словесной атаке женой, заставляли его вместо звуков муз использовать примитивные человеческие речевки, полные эвфемизмов и зубовного скрежета.

     Виктор только был рад такому стечению обстоятельств. Появление Антона всегда сулило для него приятный вечерок в компании со старинным другом и парой бутылок вина. Пока Антон отбивал пальцы и клавиши, сотрясая звуками стены репетитория, Витя бегал в магазин, припасая портвейн, закуску по мере той наличности, что была на данный момент у них двоих. Впрочем, у Виктора ее всегда было той мерой, которую кот наплакал, а потому Антон, как человек, имеющий счастливую возможность подработать, для таких случаев не скупился, оплачивая свою свободу заниматься вдосталь…

     Накануне концерта, Евгений Самуилович позвонил Антону. Справившись о наличии свободного времени, Брейтбурд в своей обычной манере проинформировал Антона о своем желании лицезреть на своем выступлении его личность. Уверения Антона в непременном своем присутствии он принял благосклонно. Чтобы закрепить свою уверенность, Евгений Самуилович обязал его подъехать к нему домой за полтора часа до начала концерта, дабы Антон смог нести необходимые принадлежности и аксессуары, тем самым избавив маэстро от лишних нагрузок на руки перед выступлением.

     Как и следовало ожидать, сам концертант был немного навеселе. Это не удивило Антона. Евгений Самуилович уже не мог существовать в своей бренной оболочке без того, чтобы не принять некоторое количество допинга в виде портвейна или чего покрепче. Причем, чем длительнее и ответственнее предстояло действо, тем большее количество допинга ему требовалось для подпитки нервической энергии.

     В этот раз, судя по определенным признакам, Евгений Самуилович находился на пределе своих физиологических возможностей. Увидев Антона, он кивнул на пару сумок, стоявших возле него, и выдохнул густопсовой смесью принятых доз:

     − Ну, чего стал! Бери это…

     Не оборачиваясь, Брейтбурд, чуть менее твердой походкой, чем нужно для рабочей кондиции, направился к остановке. Весь путь до здания МГУ он держался молодцом, ни разу не обозначив свое нетвердое ощущение окружающего мира. Даже на проходной, где бдительные и изощренные в различных тактиках студенческой братии, державшие ухо востро вахтеры, не нашли в поведении Евгения Самуиловича ничего предосудительного. Взглянув на него и уточнив данные на пропуске, предусмотрительно выписанный Кроппом на Брейтбурда, вахтеры пропустили их в главное здание, в котором располагался довольно вместительный актовый зал, по особым случаям приобретавшим статус концертного.

     Кропп уже поджидал их у входа в артистическую. Он был собран, внутренне погружен в предстоящее действо, что на его лице не отражалось никак, разве что было чуть бледным в свете закулисных светильников. Может, поэтому он не заметил особого состояния Брейтбурда, который в силу своего менталитета, был немногословен и деловит. Справившись, где он может расположиться, Евгений Самуилович прошел за Кроппом в отведенное ему помещение. Там находилось старенькое, видавшее виды пианино, при виде которого Брейтбурд изобразил крайнюю степень оторопелого изумления. Повернувшись к Кроппу, он ткнул пальцем в остов черного одра:

     − Что, хуже найти не могли?

     − Жень, какое есть… Чтобы размять суставчики оно годиться, − ответствовал рассеянно Кропп. – Тебя пригласят на сцену. Там инструмент намного лучше, можешь мне поверить. Клавиатура несколько мягкая, но сюрпризов не будет!

     − Ладно, Володь, иди, − буркнул Брейтбурд. – Я разомнусь. А ты что стоишь, подожди в коридоре, а лучше иди в зал, − выпроводил Антона Евгений Самуилович.

     В коридоре его поджидал Кропп:

     − Мне показалось, что Евгений несколько не в себе. Он что, пьян?

     − Ну, это… − замялся Антон, − перегар от него приличный, а так, чтобы… не знаю.

     − М-да! – скривился в недоуменной гримасе Кропп. – Ладно, будем надеяться, что все пройдет без накладок…

     Что он имел в виду, Антон понял через некоторое время. Пройдя в зал, он уселся неподалеку от сцены, закрытой темного цвета бархатным занавесом. Оглядевшись, Антон заметил, что народ, заполнивший зал чуть больше, чем наполовину, был в основной своей массе, судя по их степенному виду и весьма сдержанному в общении между собой профессорско-преподавательского состава. Кое-где, в глубине зрительного зала, не особо обремененные этикетом и, видимо, проявляющим свое отношение на некое принуждение со стороны администрации находиться в этом месте большей живостью эмоциональных выплесков, мелкими островками кучковались студенты.

     Долго ждать начала не пришлось. Занавес дернулся и медленно поплыл, подметая низом авансцену. Зал зааплодировал, также сдержанно и деликатно, явно ожидая приятного времяпрепровождения. Минуты две на сцене ничего не происходило. Рояль, утвержденный в ее середине, демонстрировал изящество форм, подчеркнутых благородством полировки. Но вот из-за ближней кулисы появился Евгений Самуилович. Он был, по своему обыкновению, сутул, опущенная меж плеч голова отсвечивала влажным блеском лба и колеблющиеся кисти его рук, как обычно, не совпадали ритмом с его походкой.

     Евгений Самуилович подошел к роялю, уцепился обеими руками за верхний край корпуса рояля и медленно утвердил свое туловище на банкетке. Некоторое время он сосредоточенно смотрел перед собой, одновременно усиленно протирая большим платком, извлеченным из кармана пиджака все части тела, свободные от одежды, то бишь, ладони, пальцы, лоб, лицо и шею.

     Наконец он единым движением бросил руки на клавиатуру, и мощная звуковая волна баллады ворвалась в зал. Поначалу все шло так, как и должно было быть при игре талантливого пианиста. Магия исполнения и звуков волшебной музыки заполняла зал всей мощью исполинского игры Брейтбурда. И все же Антона не покидало ощущение какого-то неприятно ожидаемого подвоха. Засосало под ложечкой в предчувствии ситуации, которую никак нельзя предотвратить. Он вдруг услышал то, что тренированное ухо профессионального музыканта называет игрой «по соседям». Вначале эти промахи выглядели случайными призвуками, но потом они посыпались гроздьями фальшивых обертонов.

     Но не чрезмерное подпитие было тому причиной, − играть Брейтбурд мог в таком состоянии, где другой утыкался бесчувственной личиной либо в тарелку с салатом, либо в грязный асфальт, в зависимости от окружающей его ситуации. Здесь было иное явление физиологии. Пот обильными потоками заливал его лицо и руки, делая невозможным любой технический прием пианистического мастерства.

     Брейтбурд сделал то, на что не решился бы ни один пианист, − резко прервав игру, он выхватил платок и стал лихорадочно обтирать лицо и руки. Затем, бросив его на пол, продолжил исполнение с прерванного места ровно в том же темпе, с той же силой звука, будто и не было паузы, длиной почти в минуту…

     Такой эксцесс вызвал в зале оживление, задние ряды прокомментировали его восторженными возгласами, хлопками, смехом:

     − Гля, чуваки, прямо клоун какой-то! Браво, бис!

     Брейтбурд остановился, будто кто-то ткнул его в затылок, и, дико смотря в зал, медленно встал. Лицо его перекосила гримаса ненависти и презрения. Подойдя к краю сцены, он, срывающимся от напряжения голосом, выдавил:

     − Дерьмо, совковое дерьмо, тупые плебеи! Вам бы собачий вальс слушать, а не…

     Антон понимал, будь Брейтбурд чуть трезвее, этой жути произойти не могло. Он не думал, что Евгений Самуилович так набухался. Брейтбурд бросал в замерший от неожиданности зал наполненные яростной желчи и отборной лексики неприличные слова и выражения. Но долго ему изливать свою идиосинкразию не дали. На сцену выбежали несколько рабочих, среди которых был Кропп. Не особо церемонясь, рабочие подхватили Брейтбурда под руки и поволокли за кулисы.

     Кропп, задержавшись, подошел к рампе:

     − Прошу внимания, товарищи! К несчастью, с пианистом произошел нервный срыв, повлиявший на его психологическое состояние. Приношу свои извинения, товарищи, просьба не покидать свои места. Концерт продолжиться после небольшого перерыва.

     Зал забурлил, загудел разнотонно, и среди этого гула слышался посвист, откровенный хохот и девичьи взвизги. Часть возмущенной профессорско-преподавательской элиты торопливо покинула зал, но все же большая зрителей осталась на своих местах, видимо, ожидая повторения столь небывалой сцены.

     Антон выскочил из зала и через пару минут очутился в артистической. Брейтбурд лежал в полуотключенном состоянии, вращая лишь глазами и делая пассы рукой, стараясь непослушными пальцами сложить известную популярную фигуру. Кропп держал его за плечо и напрасно взывал к его помутненному сознанию. Брейтбурд реагировал на все его попытки издевательски-саркастической ухмылкой.

     Увидев Антона, Кропп торопливо сказал:

     − Увозите его домой. Такси уже вызвали. Рабочие помогут вам его посадить в машину.

     Антон недоуменно ответил:

     − Но у меня нет при себе денег на такси.

     Кропп тут же, на выясняя никаких подробностей, молча сунул Антону двадцать пять рублей. Торопливо проговорив:

     − Оставайтесь с ним, рабочие придут, как подъедет такси, − он выскочил из комнаты.

     Едва он исчез, как вошли пара мужиков. Они ни слова ни говоря, снова подхватили бесчувственное тело Брейтбурда, который за эти три-четыре десятка секунд успел впасть в непробудный сон, и поволокли его из комнаты. Антон последовал за ними. Но перед тем, как выйти, он успел заметить сиротливо приткнувшуюся к ножке кресла пустую бутылку из-под вина.

     На улице, внизу у подножия широкой лестницы стояла «Волга» с шашечками по борту. Стащив Евгения Самуиловича по ступеням, не особо заботясь о сохранности его ног, рабочие забросили Брейтбурда в салон. Антон немедленно уселся на переднее сиденье и, назвав адрес, успокоил водителя:

     − Не беспокойтесь, сиденья он не испачкает. Такого за ним я не припомню никогда.

     Объяснение, данное Антоном водителю по поводу непроизвольного исторжения содержимого желудка, лежащего сзади пьяного тела, успокоили того. Через полчаса с небольшим Антон с водителем уже стояли у двери квартиры Евгения Самуиловича и сдавали вдрызг опившуюся плоть на руки Валентине и Варваре Александровне. Антон в квартиру заходить не стал. Спустившись с водителем к машине, он укатил домой, благо денег, данных Кроппом хватило на эти две поездки с лихвой.


     Следующие две недели стали для Антона выматывающей силы и нервы подготовительной страдой к экзаменам. Герер, в силу своей интенсивной концертной деятельности не мог уделять Антону достаточно времени. Но и то, что он смог прослушать его три-четыре раза, было царским подарком. Особенно Антону запомнилась последняя их встреча на квартире у профессора.

     Только что вернувшись с гастролей, Рудольф Рихардович, облаченный в халат, возился с наладкой роскошного настольного фонтана, приобретенного в австрийской столице. Переливающаяся всеми цветами радуги хрустальное тело заграничного чуда, с такими же разноцветно-мерцающими струйками воды завораживали взгляд.

     Герер, довольно улыбнувшись, заметил:

     − Красивые штуки там мастерят! Не находите?

     Антон рассыпался в самых восторженных восклицаниях по поводу этой красивой штуки, напрочь озабоченный мыслями по поводу тающего времени для занятий. Следующий абитуриент вот-вот должен прийти, а он даже не раскрыл крышку рояля.

     Но все кончилось благополучно. Получив ценные наказы, Антон помчался в консерваторию, рассчитывая встретить там Виктора. Обежав несколько классов, он наконец, наткнулся на знакомую личность. Выспросив возможное местопребывание дружка, Антон поспешил на Средне-Кисловский переулок, где студенческой братии в качестве общежития был выделен один подъезд дома. Как и следовало ожидать, в общаге можно было встретить что угодно и кого угодно, но только не нужное, − будь то вещь, человек, деньги или птичье молоко.

     Отбрыкавшись от уговоров остаться на пару часиков для классного времяпрепровождения в компании двух знакомых ребят и их подружек из балетного училища, Антон разочарованно поплелся домой. Он понял, что Виктора сегодня уже не разыщет, а просто так слоняться в разных компаниях и местах ему не хотелось.

     Забежав еще раз в учебное крыло консерватории, он сверился с расписанием подачи документов, консультаций и прослушиваний по специальности. Убедившись, что все остается в прежнем режиме, Антон отправился домой.


     После последнего случая Брейтбурд как бы выпал из поля общения Антона на текущие полторы-две недели. Не то, чтобы он избегал встреч с Евгением Самуиловичем, а просто необходимость в профессиональных советах по экзаменационной программе отпала. Хотя, не вытерпев изнуряющего силы и душу сидения за теоретическими штудиями, через два дня сам позвонил Брейтбурду. К телефону подошла Валентина и сообщила ледяным тоном, что Евгений Самуилович сейчас отдыхает и подойти к телефону не может. Ничто у Антона тогда не вызвало подозрения такая ситуация: ну, отдыхает и хорошо. Стало быть, у него будет резерв времени для лучшей подготовки.

     Две с небольшим недели экзаменационного угара пролетели, как кошмарное наваждение. Он почти не бывал за это время дома, торча без передыху то в репетиториях, то у Виктора в комнате, деля с ним обеденные и вечерние часы. Домой он заскакивал только затем, чтобы принять ванну, переодеться и иногда переночевать. Так сложилось, что в этот раз Виктор не торопился на каникулы домой, занятый любовной интрижкой с девицей с вокального отделения. Когда в любовном угаре его пассия соглашалась на интимные откровения, то именно в такие ночи Антон вынужден был покидать гостеприимное общежитие, заодно решая свои накопившиеся проблемы дома.

     Как-то он обнаружил на двери своей комнаты записку в четыре слова. «Тебе звонил твой алкоголик!». Жена любезно сыграла роль почтового голубя, имея при этом свой интерес – в очередной раз уязвить самолюбие дражайшего муженька. Она отлично была осведомлена об отношении Антона к Брейтбурду. Тот делил личность и менталитет своего препода на разные планетные системы: алкоголизм одно, а талант пианиста-музыканта – это другое.

     Жена напротив, получала удовольствие от того, что подпускала мелкие пакостные шпильки на этот счет: «Все музыканты записные алкоголики! Тебя ждет такая же участь!». Антон морщился, но пропускал эти шпильки меж ушей. И все же звонок Брейтбурда требовал ответа. Набрав номер, Антон наткнулся на долгую серию сиротливых гудков. В любое другое время он даже без ответного звонка принял бы звонок от Евгения Самуиловича как приказ прибыть к нему немедленно. Но в этот раз внутренний голос шепнул Антону: «Выкинь из головы эту глупость! У тебя, что, нет другого дела, как шляться в такое время по личностям, жаждавшим нахлебаться за твой счет!..».

     Так, или примерно так крутилась в голове здравая мысль, но только она сделала свое дело. Антон остался в привычных для себя местах и обстоятельствах. Экзамены давили все, что раньше он делал бы непременно, например, шатание с Димычем по разным приятным местам и дружкам…

     Экзаменационная мельтешня продолжалась ровно до того дня, когда Антон, прошуровав списки волей случая и удачи вновь образовавшихся студентов, с мокрой от проступившего на всем теле пота рубашкой, с какой-то опустошенной легкостью в мозгах нашел во втором десятке свою фамилию. Хотя он знал заранее, что специальность сдал превосходно, о чем сообщил ему Гомберг, ассистент профессора, все же сердце его было не на месте. Сольфеджио и прочую теоретическую премудрость Антон прошел со скрипом, но, видимо, скрип его получился достаточно убедительным, чтобы получить проходной балл.

     Все! Он отмучился и теперь достоин всяческих благ, которые предоставляет свобода! Первым делом, в этот же день Антон без предварительных звонков очутился перед дверьми брейтбурдовской квартиры. Как это было ни удивительно, дверь открыл сам Евгений Самуилович. Он с немым интересом воззрился на Антона и мотнул головой, приглашая войти.

     − Ну, и где ж ты пропадал? – с привычной скептической интонацией в голосе вопросил Брейтбурд.

     Антон, оглядевшись по сторонам, на это почему-то шепотом спросил:

     − Евгений Самуилович, а где ваши?

     − А-а! − махнул тот рукой. – С утра намылились по магазинам, вот до сих пор не объявились. Ну-с, с чем пожаловал?

     − Можете меня поздравить, Евгений Самуилович! Я зачислен на первый курс в класс профессора Герера!

     Брейтбурд как-то иронически оглядел Антона и отрицательно крутнул головой:

     − Что-то я не заметил, чтобы этот поц пришел ко мне принимать поздравления! Не вижу аргументов в обосновании его доводов!

     Антон досадливо крякнул, понимая, какие аргументы Брейтбурд имел в виду:

     − Евгений Самуилович, я как-то упустил этот момент! Но я могу сейчас мигом сбегать. Минут пятнадцать, и я у вас!

     Брейтбурд покачал головой:

     − Как раз этих пятнадцати минут хватит, по закону подлости, чтобы объявилась бабская камарилья! Давай-ка вот что сделаем − ты ждешь минуты три, а потом мы испаряемся из квартиры.

     Они вовремя выбрались из квартиры. Заворачивая за угол Глинищевского переулка, Антон заметил согбенную фигурку Варвары Александровны и высящуюся при ней тощим шестом сухой остов Валентины, выплывавших с другой его стороны. Антон скосил глаза на Евгения Самуиловича. Тот не заметил своих ангелиц-хранителей, и размеренная его походка ничуть не замедлила своего поступательного движения к ближайшей продуктовой точке, где всегда можно было купить несколько капель неземного наслаждения.

     Антон шел рядом и бездумно упивался светом, теплом летнего дня и живой струей московской жизни, обтекавшей его со всех сторон…


     Наконец-то в Москве объявились долгожданные светила мирового оперного искусства. Это чувствовалось в атмосфере тех слоев общества, которым еще не было чуждо воспринимать такие события как праздник. Виктор и его дивногласая пассия были благодарены Антону за билеты чуть ли не до истерики. Но что было удивительно и непонятно, так это отношение Евгения Самуиловича к предстоящему оперному мундиале местного значения. Брейтбурд к первому заходу на спектакль был как-то не готов. Накануне, на вопрос Антона, где им лучше встретиться, он неопределенно протянул: «Давай-ка, подгребай ко мне, а лучше сразу к елисеевскому».

     Антон не сомневался, что Брейтбурд непременно перед посещением театра захочет вернуть свой тонус в состояние дисфории. Хотя оно и было его привычной манерой поведения, но в последнее время Антон стал замечать, что Брейтбурд все больше погружается в транс меланхолической апатии. И все же иногда, что больше всего чувствовалось в его поведении и желаниях в последние дни, − использовать алкогольные средства сугубо для возвращения в привычные рамки угрюмого, ворчливо-раздражительного, злобного настроения, то бишь, той самой дисфории, в которой он был самим собой.

     Огромная толпа возбужденных и суетливых людей перед входом в зал сыграли им на руку. Контролерши, взвинченные напором и нетерпением толпы, почти не глядя выхватывали билеты из рук и надрывая их, уже выцеливали следующую зрительскую единицу. Очутившись в фойе, Брейтбурд с отрешенным видом оглядел разнаряженных оперных эстетов, сбивавшихся в группки, и, не найдя ничего искомого, кивнул Антону.

     − Ты иди в зал, устраивайся, а я тут… в одно место загляну…

     Антон понял намерение Евгения Самуиловича как вполне естественный позыв плоти и потому не мешкая, с готовностью ответил:

     − Ну, да, я пошел.

     На этом в этот вечер их общение закончилось. До самого начала Антон все высматривал в проходах сутулую фигуру бывшего препода, но так и не смог обнаружить даже его подобия. В антрактах Антон предпринимал все возможные усилия по обнаружению местопребывания Брейтбурда, но они не имели ровно никакого успеха. Евгений Самуилович словно испарился из этого великолепного здания…

     На следующее утро он, едва позволило время, позвонил Брейтбурду. Антон не ожидал, что сам Брейтбурд подойдет к телефону, но то, что сказала взявшая трубку Валентина, повергло его в состояние изумлённого шока. После некоторой паузы, потребовавшейся прийти в себя, Антон, чуть ли не заикаясь, выговорил:

     − Да как же так могло случиться!

     − Это я хотела бы спросить у тебя!

     Антон сглотнул и, подавленный ледяной интонацией новоиспеченной супруги Брейтбурда, отчитался:

     − Мы с ним зашли в фойе, Евгений Самуилович попросил меня подождать в зале, а сам ушел. Я думал, что ему понадобилось пройти в туалет. Потом я никак не мог его разыскать, и в антрактах, и после спектакля. Я уехал домой.

     − Ну, что ж, на этом все! Я думаю, что он сейчас не сможет подойти, так как спит. До свидания!

     Валентина бросила трубку, а Антон, все еще пребывая в легкой прострации переваривал услышанное. Получалось, что его ненасытный товарищ, не имел желания посетить туалет. Он имел другой, не менее нестерпимый естественный позыв, − немедленно оказаться в буфете и принять там столько коньяка, сколько позволит наличность. Наличность позволила ему нажраться до поросячьего визга. Устроенный скандал с битием рюмок и посуды, за отказ буфетчика отпустить еще одну порцию в кредит, который должен оплатить его приятель, который вот-вот подойдет, вышиб из него последние остатки здравого, и вообще, любого соображения.

     Подоспевшая милиция скрутила не утолившего до конца коньячную жажду бедолагу, быстро доставила его в соответствующее учреждение, в котором тоже хватало разных звуков, но совершенно другого звучания и социальной направленности. Брейтбурду было уже все равно. Его отключенное до самого утра сознание позволило отдохнуть измученному спиртовой перегрузкой телу. Утром его разбудили служители нравственного порядка и, оформив соответствующие документы, отпустили несчастную душу досыпать по месту проживания…


     В это лето Антон чувствовал себя как молодой борзый щенок, которого спустили с цепи. Он безотчетно радовался жизни, пускаясь во все тяжкие, что бы ни пожелал сделать. Брейтбурд иногда останавливал на нем свой взгляд и грустная усмешка проскальзывала по его лицу. Как ни странно, Евгений Самуилович не поощрял широкие гульки и компании, в которые его затаскивал Антон.

     То ли затаенная ревность, то ли шумная и бестолковая, сверх меры выплескивающаяся энергия таких сборищ побудили Брейтбурда весьма категорическим образом изымать личность Антона из этих вакханалий. Наставнический авторитет Евгения Самуиловича по-прежнему был для Антона непререкаем и весом, но отношения их претерпели довольно заметную метаморфозу. Опустившись из статуса небожителя до ранга старшего товарища, тем не менее Брейтбурд сохранил ту силу влияния, которая ощущается инстинктивно его окружением и близкими друзьями. Антон считал себя таковым, а потому разговоры в любом физиологическом состоянии с Брейтбурдом были для него весьма познавательны.

     Однажды, непредсказуемый в своих решениях Брейтбурд, вызвонил Антона и попросил его приехать на Курский вокзал. Естественное отоваривание вино-водочной продукцией не было нужды даже обговаривать. То, что само собой подразумевалось, не требовало грубой озвучки словами. Единственное, что спросил Антон, − где на этот раз будет осчастливлена природа их присутствием. На что Евгений Самуилович коротко бросил:

     − Увидишь…

     Платформа Павшино в этот будний день была полупустынна. Отметив парой хороших глотков портвейна прибытие своей особы, Брейтбурд выискал в расписании автобусов нужный и вскоре они въезжали в парадные ворота огромной, роскошной для всех времен и народов усадьбы Архангельское. Не тратя ни минуты на ориентирование на местности, Евгений Самуилович уверенно зашагал в одном, известном только ему направлении, мимо восхитительнейших красот парка и архитектурных изысков. На робкие замечания Антона, что неплохо бы задержаться возле вот той ротонды, или около того ансамбля Брейтбурд вяло отмахивался. Его определенно что-то интересовало, видимо, более значимое, чем проплывающие мимо них чудеса ландшафтного дизайна.

     Брейтбурд свернул на какую-то аллею. Она привела их к нижней террасе, с которой была видна вся панорама парка, простершегося до самой Москвы-реки. Брейтбурд прошел в ее боковой вылет, отступивший от среза террасы вперед на два метра. Опершись на балюстраду, он застыл, пристально смотря вдаль, будто ожидая некоего явления. Антон почувствовал, что этот приезд сюда был неспроста. Каким-то наитием он понял, что Брейтбурд намеренно приехал в это, весьма оригинальное для затрапезного времяпрепровождения место.

     Брейтбурд не обращая внимания на Антона, весь предался своим мыслям. Удивительное дело, но эта отрешенность вдруг как-то преобразила его. Черты лица изменились, подтянулись, стали строже, сам он стоял выпрямившись, чего никогда до этого Антон не видел. Будто вся фигура, осанка, само лицо Брейтбурда приобрели монументальную, символическую точность изваяния. Он по-прежнему пристально, и, как показалось Антону, с нетерпеливым ожиданием вглядывался в простиравшуюся перед ним даль, уходящую за тяжелую лазурь вод Москвы-реки.

     Внезапно невесть откуда налетевший порыв ветра тугой волной взвихрил кроны деревьев, рванул одежду, ударил в лицо и с шумом откатился дальше. Брейтбурд словно ждал этого. Он стоял, чуть приподняв лицо вверх, закрыв глаза, раскрывшись всем корпусом навстречу вихревой силе. Очнувшись, он глубоко вздохнул так, словно до этого не дышал вовсе. Затем, опустившись на скамью, сказал глухо:

     − В детстве меня возил сюда отец. Мне тогда было лет десять-одиннадцать… Однажды, в такой же день мы стояли на этом самом месте. Помню, я что-то спрашивал, отец отвечал, но вдруг все замерло, − и отец, и все вокруг. Так мне тогда показалось… Потом налетел точно такой же порыв ветра, и среди гула и шума листьев я вдруг совершенно отчетливо услышал два слова: «Ты избран!»… Порыв ветра утих, все сразу успокоилось. Я в недоумении посмотрел на отца: «Это ты сказал мне эти слова?». Он непонимающе глянул на меня и спросил: «Какие слова?». Я сказал ему. Отец внимательно посмотрел мне в глаза: «Ты точно это слышал?». «Да, папа». Отец как-то по-особенному улыбнулся и произнес: «Свершилось». Мы уехали и больше никогда я с отцом не приезжал сюда. После, уже один, я много раз бывал здесь, но ничего подобного мне не приходилось ощущать. Но вот сегодня случилось то, чего я ожидал уже давно. Мне вновь были сказаны слова…

     Антон с удивлением слушал Брейтбурда. Ничего подобного в поведении Евгения Самуиловича он не мог представить. Но, тем не менее, Антон, чуть погодя спросил:

     − И что же вам было сказано?

     − Было сказано… было, и я услышал… Что ж, мне надо это принять… Все когда-то кончается.

     Евгений Самуилович поднял голову, повел плечами, будто стряхнув нечто значимое, но тяжкое и неотвратимое, и сказал:

     − Я тебя привез сюда по одной, очень важной для меня причине. Только здесь, в этом месте, которое выпало из времени, я могу говорить о вещах, о которых в любом другом месте я и помыслить не мог, даже намерения о таком разговоре вызвали бы у меня припадок иронии и сарказма. Не знаю, почему так, но прими это как данность, а не как алкогольный каприз. К тому же, и теперь я это знаю, мы с тобой, по независящим от нас обстоятельствам, скоро расстанемся… А непоняток о моей персоне у тебя осталось слишком много… Я хочу кое-что тебе пояснить, снять с себя свою броню, что ли…

     Брейтбурд умолк, опустив голову на грудь. Антон терпеливо ждал, совершенно теряясь в недоумении от возникшей ситуации. Евгений Самуилович, оборвав затянувшуюся паузу, глянул на Антона потемневшими глазами:

     − Завидуя я тебе… Ты полон надежд, планов, каких-то перспектив на будущее… И даже не подозреваешь, что они всего лишь призрачные тени, обманки, которые, чем ближе подступаешь, тем призрачнее и дальше от тебя… Гонишься за ними, страдаешь, переживаешь, кладешь нервическую энергию и силы, а потом оказывается, что все было впустую.
     Я помню те счастливые, бездумные дни, когда глупым и наивнейшим юнцом был уверен, что все вокруг должны восхищаться мной, моим талантом, носить меня на руках и прославлять за то, что я есть такой… Но время шло и меня, как использованную вещь, как сорванный цветок, отлюбовавшись которым, выбросили, не глядя, на помойку… Не знал я тогда, что талант, как и добро и прочие добродетели, должны быть с кулаками. Никто не давал мне никаких преференций, я сам, имея свой бонус, должен был добыть их силой и напором, если хочешь, наглостью и беспринципным отношением ко всем.
     Те, кто и в подметки мне не годился, стали со временем чем-то значимым в обществе. Я же, при первом ударе судьбы, принял это за катастрофу, − «как могли они, со мной, таким талантливым, так поступить!» крутилось у меня в голове, затмевая здравый смысл. Мне не хватило характера, силы воли и простого упрямства, понимания простой истины: в этом мире никто тебе не даст куска хлеба, тем более с икрой или маслом, просто так! За него нужно драться и класть на это силы.
      Ты как-то сказал, талант и так пробьет себе дорогу… Это самая большая ошибка, в которую впадают люди, которые не совсем от мира сего. Только две составляющие в едином сочетании могут принести человеку успех: талант и благоприятные обстоятельства. Оставим пока в стороне, как говорят, девяносто процентов труда, которые есть по сути своей основа самого таланта. Но труд все равно всего лишь приложение к первой составляющей успеха и признания, − таланту.
     Вторая составляющая может быть настолько обширна, − от влиятельных людей до случайных флуктуаций судьбы, например, за таковую сойдет удачное знакомство, удачная женитьба, или другие такие же удачные сочетания, что, а это самое главное, только именно такой дуализм дает счастливчику реализовать свои мечты и надежды.
     Ты говоришь, что знаешь примеры действительно пробившихся к вершинам славы людей благодаря только своему таланту! Эх, ты, святая простота! Да возьми биографии этих людей, взгляни попристальнее, покопайся в их жизни, проанализируй и ты увидишь, что и к их таланту было приложено немало удачных совпадений! Исключений нет, друг мой!

     Антон в последних словах Евгения Самуиловича вдруг услышал такую затаенную боль и горечь, что ему на миг стало нехорошо, − будто какая-то черная, холодная тень заслонила яркий свет роскошного летнего дня и повеяло унылой, безвозвратно угасшей надеждой. Он искоса бросил взгляд на притихшего Евгения Самуиловича. Брейтбурд смотрел куда-то вдаль и в его глазах Антон увидел обреченность всепонимания жизненных реалий.

     Брейтбурд внезапно поднял голову, и хитро, с ехидцей хихикнул:

     − Что, не ожидал от меня слез сиротских? Не бери в голову, все это тебе показалось! Ну, чего застыл? Почему не вижу положенные сто наркомовских за труды! Вынимай, вынимай посуду, и не гляди на меня как бычок-несмышленыш!

     Евгений Самуилович откинулся на спинку скамьи и с довольной физиономией смотрел, как Антон торопливо расставляет между ними бутылки, стаканы, пакетики с немудрящей закуской. Вытянув ноги, он запрокинул голову и довольно крякнул:

     − По полному стакану наливай, надо запить эти откровения глупого и слабого индивида!

     Антон, машинально проделывая все требуемые манипуляции, с смешанным недоумением и удивлением воспринимал такие пертурбации в мгновенном перевоплощении того, кого Антон знал, как Брейтбурда Евгения Самуиловича. Тот же, продолжая довольно ухмыляться, спросил посерьезневшего Антона:

     − Ну, о чем задумался, детина? Какие-то проблемы в такой чудный денек?

     − Не, Евгений Самуилович, никаких проблем. Я просто не могу забыть ваши слова. Может быть, так оно и есть, но очень трудно поверить в такое положение вещей. Я всегда думал, − разве кроме таланта, который не спрячешь, − он всегда обнаруживается сам, и который, как вы сказали, кому-то нужно давить и задвигать, человеку нужно еще что-то для реализации его дара? Мне трудно в это поверить! 

     − Так-так… − протянул Брейтбурд, почесав затылок. – Выходит, я только навредил, притащив тебя сюда и выдав небольшое откровение… Вот что, Антон, я действительно именно за этим привез тебя сюда… А почему я это сделал, скажу прямо: никто, кроме тебя, не смог бы меня понять с той степенью глубины моих слов, которая мне была необходима. И дело даже еще и не в этом…

     Брейтбурд помолчал, глянул на Антона и вздохнул:

     − Я со многими проделывал такую штуку, привозил их сюда для того, чтобы получить то, что я получил сегодня. И это произошло только в твоем присутствии. Ни Слава, ни Сергей, ни Валентина, никто другой не стали моим медиумом. Только наблюдая за тобой, я понял, что ты и есть тот избранный, в присутствии которого мне будет открыто новое знание.

     − Извините, Евгений Самуилович, хоть я не до конца понял то, что вы сказали, я понял точно одно, − ваша жизнь кем-то была определена, но я не могу принять это, зная, что никаких высших сил не существует в Природе. Мой отец мне убедительно это доказал, объяснив, почему мы не можем жить в мире мистики и религии.

     Брейтбурд некоторое время молчал, держа в руке стакан, наполненный до краев вином, затем медленно, без остановки выцедил его до дна и осторожно поставил на скамью.

     − Да… Есть такие, которые так думают… − Он бросил взгляд на Антона. – Но мой опыт говорит мне, что люди вообще много о чем думают, в частности, о себе…

     Брейтбурд замолчал и чему-то усмехнулся:

     − Если ты помнишь мою гастроль в МГУ, то по этому поводу я хотел бы тебе сказать кое-что. Моя эскапада не была пьяной выходкой жалкого алкоголика. Те люди, что сидели в зале, не поняли одного, − мне их мнение было настолько безразлично, что я должен был указать им на определенное их интеллектом место в жизни. Они должны были принять мою игру, мои действия как дар уникального события. Они же стали меня судить, комментировать мои действия!
     А если разобраться, то кто эти людишки, возомнившие себя судьями моего таланта? Все они интеллектуальные импотенты, научившиеся кое-как излагать прописные истины в нужном им аспекте. Этот серый сброд мне глубоко безразличен, как и их мнения. Только в одном случае я мог бы принять критику и суждения моих действий – если бы существовала некая надмировая Сущность, превосходившая всех, кто называет себя человеком. Мне было бы все равно: Бог ли это будет, какой-нибудь Демиург, пусть даже в общепринятом понимании религиозной ерунды, − любой третейский судья, но только не из людского племени, − от такого Высшего Существа я принял бы без колебаний и возражений все, до последнего звука. Только в этом случае мой разум принял бы высшую истину, возвещенную свыше, и недоступную никому из плоти и крови…
     Вот потому я ездил сюда, ждал, выбирал время, людей, чтобы услышать слова той высшей сущности, которая определила мою судьбу… Я верю в это…

     Антон слушал эти слова и его удивление росло с каждой фразой Брейтбурда. Он общался с этим человеком, знал его достаточно долго, много было переговорено с ним в часы неконтролируемых эмоций, но такого он не ожидал. Оказалось, он не знал этого человека таким, каким он был на самом деле. Антон чувствовал, что тут, вот сейчас, раскрылась перед ним настоящая суть этого человека. Как он сказал, его шкура, его броня, − вот что было доступно для мелкого, повседневного общения!

     Собрались они быстро. Брейтбурд допил остатки портвейна, от которого отказался Антон, сославшись на тяжесть в голове и желудке. Всю обратную дорогу Евгений Самуилович был угрюм, смотрел в окно и в стекле окна электрички отражалось его отрешенное, обмякшее лицо, на котором не ощущалось ни единой мысли…








Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 16
© 13.05.2018 amus
Свидетельство о публикации: izba-2018-2273200

Рубрика произведения: Проза -> Роман












1