Esse homo. Часть вторая: СВОБОДА… В ТЮРЬМЕ


Часть вторая. СВОБОДА… В ТЮРЬМЕ

I. Сегодня: МЕДИТАЦИЯ

«Элементы разума есть у всех, даже у крокодила. И человек от животного отличается не столько разумом, сколько верой в незыблемые, вечные духовные принципы, которые иформируют его как человека. Лишенный такой веры уподобляется зверю».

  Могильщик

1
Санаторий стоял в лесу на холме. А внизу простиралось стальное зеркало озера. Металлическим холодом блестела его спокойная, неподвижная гладь, только неделю назад сбросившая ледяную броню.
Была середина мая. Вода еще по-зимнему холодна, но воздух уже по-летнему тепл. Кажется, что вместе со льдом растаяли и облака, а в небе, безукоризненно ясном, по-хозяйски расположилось веселое, щедрое солнце. Поздно уйдя на покой, оно уже рано утром торопилось вернуться, чтобы быстрей отогреть замерзшее за зиму ожерелье озер, и гранитные берега, и высокие сосны, и желтые дорожки меж ними, усыпанные зелеными иголками хвои, и белые громады лечебных и жилых корпусов, опоясанных розовыми балконами.
Янов вставал поздно, уже после завтрака (последствием травмы был долгий сон) и, сделав гимнастику, бегал вдоль озера. Туда вела широкая лестница, которая прерывалась квадратами бетонных площадок, но он спускался по боковой тропинке, поворачивал вправо и бежал вдоль уреза воды, вдыхая аромат распаренной солнцем хвои. Главным было не заглядеться на водную гладь, в которой, как в зеркале, отражалось ясное небо, а в середине озера, словно родинка на щеке, темнел поросший соснами островок. Заглядевшись на всю эту дивность, словно созданную кистью художника, можно было бы и споткнуться о сетку корней, пересекавших дорожку и похожих на вены, пронизывающие тело земли, питая вековые деревья.
В первые дни Янов пробегал лишь три километра, потом удлинил дистанцию до пяти, а в конце курортного срока ему покорились и десять. Он огибал озеро и уже примеривался к соседнему водоему, который был за дорогой. Его мускулистое поджарое тело, уже тронутое загаром, блестело от пота, словно покрытое лаком, и гуляющие санаторные дамы, некоторые из которых приезжают сюда и за сексуальными процедурами, смотрели на него с интересом, а иногда и бросали реплики типа «А не поделитесь ли с нами вашей энергией, молодой человек», хотя «молодой человек» свои первые полвека уже давно отмахал.
После бега — обязательный душ и какое-то время покоя, когда Янов наслаждался тем блаженством уставшей, расслабленной плоти, которое знакомо только спортсменам, хотя настоящим спортсменом в собственном смысле этого слова он, конечно, себя не считал. Просто поддерживал форму, которая не снижалась с годами и теперь приближалась к добольничному уровню.
Наталья дисциплинировано ходила на процедуры, от которых Янова, слава Богу, освободили, соблюдая принцип «не навредить». А вечерами, утомленная и расслабленная от этих процедур, она любила понежиться, читая и полеживая в постели.
Где-то через неделю их санаторного отдыха, вечером, постояв на балконе, Янов вернулся в комнату и заявил, что, пожалуй, сложит с себя обязанности шеф-редактора.
Наталья отложила книгу и улыбнулась. Она не вела с ним дискуссий. Допустимы только некоторые сомнения.
— А, может, пока не торопиться, — мягко сказала она и положила свою ладошку ему на грудь. — Уйти ты успеешь всегда. Они ведь тебя не гонят.
— Конечно! Еще бы! — воскликнул он, энергично размахивая рукой. — Генеральный даже предложил мне работать лишь полдня. Приходите, говорит, только к обеду. Но это же черт знает, что! Облик номера определяется утром, и тут мое слово должно быть решающим. Поскольку телепатию мы пока не освоили, то я превращаюсь в некое подобие аглицкой королевы — царствовать, ничего не решая, что, во-первых, мне не подходит, а во-вторых, эту почетную роль уже играет главный редактор всех наших газет, которая приходит после обеда, чтобы подписать то, что сотворили другие. Но на королевском престоле вдвоем не сидят, две задницы там не поместятся.
Янов помолчал, чувствуя приятное расслабление от мягкого, ласкового движенья руки у себя на груди, и продолжил уже много спокойней:
— Журналист – не чиновник, чтобы получать деньги только за появление в присутственном месте. Генеральный говорит, что, мол, я хороший специалист и человек, и могу остаться на любых условиях, которые мне подходят. Но в редакции нет такой должности — хороший человек, а есть редактор, который не может быть хорошим, работая только вполсилы.
— Милый мой, если б все у нас думали так же.
Янов хмыкнул и в свою очередь протянул руку к Наталье, запустив ладонь ей под ночную рубашку, где была горячая мягкость.
— К тому же оставаться, значит, как и прежде, вставать в семь утра, но сейчас я этого уже не могу. Да и отрываться от тебя в такую рань — это, знаешь ли, слишком суровое наказание, которого аз грешный не заслужил.
— Иди сюда, — сказала Наталья и приподнялась на постели, снимая рубашку, — только двери запри, а то кто-нибудь влезет в самый неподходящий момент.


2
— А почему вы не были у психотерапевта? — спросила лечащий врач, рассматривая его санаторную книжку, когда он прибыл к ней на осмотр.
— А зачем? — удивился Янов. — У меня, вроде, другие болячки.
Она укоризненно глянула на него поверх очков.
— Ну, и напрасно. Это после вашей-то травмы.
Она наклонилась к нему через стол.
— Вы уверены, что психологически безупречны? — в ее тоне была снисходительная убежденность специалиста. — Таких людей я не знаю. Уж поверьте мне, человеку, который доктором скоро полвека. Сходите, сходите к Нилу Фадеевичу. В любом случае вам это не повредит.
— Хорошо, я схожу, — согласился он без особого интереса.
— Вот и отлично.
Она поправила очки тычком пальца и улыбнулась с видом человека, который, настояв на своем, сделал доброе дело.


3
Нил Фадеевич сидел за столом своего кабинета, наклонив крупную седеющую голову, и что-то писал, причем писал так энергично, что стол поскрипывал под тяжестью его большой, тяжелой руки.
Янов сел в кресло напротив и рассматривал доктора, пока он писал.
— Сейчас, извините, — сказал Нил Фадеевич, быстро взглянув на него, и продолжил свою работу, видимо, для него важную и неотложную.
Уже с первых мгновений визита к этому доктору Янов почувствовал беспричинное к нему недоверие и внутренне насторожился, готовясь к сопротивлению. Его лицо с рыхлым мясистым носом, тяжелым подбородком и массой темных точек, не то родинок, не то пятен – на лбу и костистых щеках, было грубо и неприятно.
Закончив работу, он встал из-за стола, причем так резко и неуклюже, что едва ни опрокинул его, и оказался очень высоким. «Пожарная каланча», — недружелюбно подумал о нем Янов. Положив бумаги в шкаф в углу кабинета, доктор снова угнездился на место и сказал старомодным манером:
— Ну-с, начнем, молодой человек.
Слава богу, обошлось без постукиваний молоточком по колену, попадания пальцем по кончику носа, этих «высуньте язык», «покажите зубы» и прочих традиционных для невропатолога штучек. «Хотя он же не невролог, а психотерапевт», — догадался Янов, хотя в чем разница между ними, ему невдомек. Вместо опытов с молоточком доктор решил поговорить с пациентом «за жизнь». Для начала он спросил о его самочувствии, настроении («Эдакий светский треп», — мысленно хмыкнул Янов) и, получил ответ, что по-разному, как и у всех людей на земле.
— А бывает ли состояние внутреннего напряжения?
— Разумеется.
— Тревоги, беспричинного беспокойства?
— Беспричинного? — удивился Янов, уже начиная сердиться, и все же задумался. — Причина, как обычно, находится.
— Вот именно! — обрадовался доктор и дернулся так, что снова едва ни опрокинул свой стол. — Вы эти причины находите сами. Сначала беспокойство, а причина приходит потом. Это как мировая война, и одна, и вторая: было желание повоевать, а повод нашелся, о чем написали историки. Или вот так, по-житейски — идет по улице человек, у которого душа закипает от злости, ищет, к кому бы придраться, и, конечно, находит: кто-то его случайно задел, кто-то не так посмотрел, у кого-то нос курносый или уши торчат.
Нил Фадеевич громко, отрывисто засмеялся, видимо, довольный своим пассажем.
— Все дело в вашем внутреннем состоянии, молодой человек, — добавил он своим важным густым баритоном, и это «молодой человек» начало Янова раздражать. — А внутреннее состояние у миллионов наших людей сегодня очень плохое. Да! А почему? Идет разрушение нравственных основ общества, а значит и разрушение душ. Это взаимосвязано, молодой человек! Нет идеалов, нет веры, а значит и нет духовной опоры в жизненной суете и невзгодах.
— Ну, почему же нет веры, — лишь бы не согласиться с ним возразил Янов. — Есть религия, например. Даже целый набор всяких религий — выбирай на вкус.
Доктор посмотрел на него снисходительно, пожевывая тонкими сухими губами сатира, и сказал, словно провозгласил откровение:
— В мире было только четыре действительно великие личности — Будда, Христос, Магомед и Ленин.
Янов вскинул голову и вытаращил глаза от удивления.
— Да, да, именно так! Но из всех четырех выше всех Владимир Ленин.
— Это почему же?
И доктор сказал после многозначительной паузы, ткнув в сторону собеседника длинным, словно рапира, указательным пальцем:
— А потому, молодой человек, что первые три только проповедовали рай и только на небесах, а Ленин впервые в истории человечества, да, да, именно впервые, попробовал построить его на земле — как реальность, а не как прекрасную сказку. Помните замечательную песню, вы должны ее помнить: «мы рождены, чтоб сказку сделать былью».
Янова подмывало поспорить с удивительным доктором, который начинал ему нравиться этим своим неожиданным, хоть и странным суждением, но в кабинет уже заходили люди, здоровались и шли дальше, в соседнюю комнату, посему начинать дискуссию было не время, и он только спросил:
— Видимо, вы член КПРФ?
— Конечно, — с воодушевлением ответил он. — КПРФ наследница ленинизма, этой вершины духовного развития человечества… Но, но… — он вздохнул и покачал седой головой, — изменить, оздоровить мир мы сегодня не в силах, поэтому я пробую оздоровить души людей. Хотя бы немного и хотя бы немногих.
— И как же?
Янов тоже наклонился к нему, положив руки на стол — в нем уже разгоралось его профессиональное любопытство.
— Вот есть такая методика, называется медитация.
Янов скептически улыбнулся и покачал головой.
— Я знаю, знаю…— сказал доктор. — Вы ей не доверяете. И это немудрено. Слишком много развелось шарлатанов, которые опошляют, извращают это доброе дело, превращают его в своего рода бизнес личной выгоды ради. Так бывает всегда: по дереву истины вьются, вцепившись в него, ядовитые сорняки лжетеорий.
Доктор, словно трибунный оратор, взмахнул рукой, а Янов подумал, что он сейчас повторяет чужие идея и чужие слова.
— Сегодня медитация, но только правильная, настоящая медитация, — продолжал доктор, — признается официальной наукой и применяется во многих клиниках Америки и Европы. Это лечение. — Он встал и пригласил Янова за собой. — Сейчас я начинаю сеанс. Попробуйте, понравится — приходите еще, не понравится — вольному воля. Ну, как?
— Хорошо, — согласился Янов, — я, пожалуй, попробую.
— У нас очень просто. Никаких молитв, заклинаний, вообще никаких действий. Запомните только мантру — слово, приятное вам, и мысленно повторяйте его, пока ни погрузитесь в мир покоя и радости.
— И какое же это волшебное слово? — спросил Янов, еще не веря, но уже увлекаясь новым для него приключением.
— Лучше то, которое для вас не имеет смысла, чтобы не тянуть за собой сопутствующие чувства, желания и всяческие ассоциации, особенно отрицательные. Просто приятное вам, именно вам
— Например?
— Ну, например, о-о-ом, — протяжно, словно отдаленный звук колокола, произнес доктор. — Или ши-ян… Попробуйте это или придумайте сами. Ваше сознание подскажет, что вам подходит. Оно примет это слово или отторгнет его… Ну, пойдемте. Остальное, интересное и нужное вам, я расскажу и для всех.
Они прошли в соседнюю комнату, где был полумрак. Вся она от пола до потолка была обита чем-то темно-синим или, может быть, черным, бархатным и мягким. Янову показалось, что он попал в таинственную, беззвучную пещеру. Около десяти человек, мужчин и женщин, неподвижно и молча сидели полукругом вдоль стен в высоких креслах, и лица их едва светлели отраженным бликом синих лампочек под потолком.
Янов занял свободное место, а доктор разместился у противоположной стены, на возвышении, и включил лампочки по обе стороны от себя. Их желтый свет выхватил из полумрака его костистое, словно вырубленное из камня лицо с глубокими складками вдоль носа и темными впадинами глазниц, похожее на скульптуры времен древней Эллады. И голос его звучал бесстрастно и глухо, словно из тех давних мифических лет:
— Я повторяю для наших новых клиентов, что уже известно некоторым из вас. Сеанс длится сорок минут. Можно выйти и раньше, но тихо, чтобы не отвлекать тех, кто остался. А остаться можно и дольше, сколько хотите, — он сделал паузу и продолжал. — Сейчас я включу музыку, а вы сядьте удобно, расслабьтесь… Руки, шея, лицо, ноги — все расслабленно… Ни малейшего напряжения в теле и в мыслях… Дышите глубоко и свободно, прикрывая попеременно то одну ноздрю, то другую, вот так, — и он, манипулируя пальцами, показал, как это делается. — Вдыхаем покой, выдыхаем тревогу. Через пять минут, по моему сигналы, начинаем повторять мантру… Каждый свою. Главное — никакого насилия над собой, все естественно и свободно. Будут появляться какие-то мысли, образы, ассоциации. Это нормально. Позвольте им появиться и покинуть ваше сознание. Суть медитации в том, чтобы развязать ваши стрессовые узлы и освободить ваш внутренний мир от прошлых психологических травм. Эти узлы и есть ваши враги. Они отравляют вашу жизнь, мешают естественному процессу сознания, загрязняют, коверкают, искажают его. Освободившись от них, вы приобретете свое природное, неиспорченное состояние. Это поможет вам эффективней работать, ум станет более ясным, свежим и четким, а душа добрее, ибо очистится от завалов обид, страданий, злобы и ненависти — от всего того мусора, который скопился в ней за годы суровой жизни. И еще одно сообщение, которое очень важно для вас, — он сделал паузу, как бы придавая повышенное значение тому, что намерен сказать. — Совсем недавно группа ученых из Италии, США и Франции провела эксперимент с медитацией ясного ума, как они ее назвали. Это очень похоже на то, чем занимаемся мы. Ученые выявили биологические механизмы, лежащие в основе терапевтического эффекта от медитации. Сеанс длился долго — восемь часов. Причем участвовали только те, кто этим раньше не занимался. И у подопытных, назовем их так, выявились некие изменения на молекулярном и генетическом уровнях. Процесс изучения был, конечно, сложным, с использованием современных приборов, а результат будет осмысливаться и дальше. Но я вам это сказал для того, чтобы еще раз подчеркнуть самое главное — наши занятия не какая-то чепуха, не новомодное увлечение, а очень полезная вещь, которая должна помочь вам жить радостней и успешней, стать такими, какими и сотворила вас человеческая природа. Ну, вот так… Сегодня мое вступление несколько затянулось, но, думаю, с пользой для вас… Начнем, — он выключил лампочки возле себя. — Я даю музыку, слушаем, сосредотачиваемся и по моей команде начинаем дыхательные упражнения, а потом включаемся в медитацию.
По мере выступления доктора настроение Янова быстро менялось — от скептического любопытства к спокойному доверительному вниманию. А когда раздались первые звуки музыки — тихая, плавная, искрящаяся мелодия, будто солнечный луч на поверхности озера, и он сначала вытянул ноги, а потом полусогнул их в коленях, как подсказало ему его тело, положил руки на подлокотники, откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза, больше ничего не видя вокруг, и только повторял принятую им мантру — здесь его сознание будто бы отключилось от прежнего возбужденно-суетного состояния, и он всем своим внутренним миром начал как бы стремительно соскальзывать вниз, замирая в радостном удовольствии от этого падения, нет — погружения, а точнее, воспарения в новое для него пространство души, которого он не знал раньше и не догадывался, что оно есть у него. И уже потом, оценивая его, он вспоминал, что у него все-таки и прежде бывали мгновения полного покоя, когда нет ничего — ни мыслей, ни чувств, ни тревог, ни забот, ни настоящего, ни прошлого, ни будущего, нет и его самого, каким он привык себя ощущать, и вообще ничего, кроме острого, нет, нет, не острого, а яркого, объемного, теплого, заполняющего всю душу чувства поразительного, стопроцентного счастья, когда больше ничего не хочется, кроме него, и не хочется даже того, чтобы оно продолжалось. Полное, абсолютное — ничего.
Но то были только мгновения, которые приходили внезапно, мимолетно и помимо воли его, словно свет из-за туч, чтобы быстро исчезнуть, а тут оно создавалось, вызывалось в душе им самим, некой процедурой сознания и небольшим усилием воли, даже не усилием, нет, ибо любое усилие только отталкивает это чудное состояние, а просто мысленной сосредоточенности на нем. И он сразу принял его, словно давно уже ждал нечто подобное, и сказал себе: «Вот то, чего мне никогда не хватало, что было возможностью и что, наконец, стало реальностью».
Была музыка, приглушенные звуки шагов, когда люди выходили из комнаты, а он все не мог и не хотел подняться из кресла, в котором сидел, чтобы не нарушить своего вновь обретенного ощущения. Ему виделись (и опять-таки: нет, не виделись, а чувствовались, потому что видится что-то со стороны, а он как бы был там), переливы света, от розового до голубого, а потом от темноты – снова к этой жизни постоянно переходящих друг в друга красок чего-то яркого, родного и почему-то очень знакомого, словно он уже был здесь не один раз, ушел ненадолго и снова вернулся. Это чувство родного, любимого дома жило в нем и тогда, когда он все же очнулся, сознавая мир, в котором находится: темная комната, музыка и тихие голоса за приоткрытой дверью.
Ощущения времени не было. Сколько он просидел в этом кресле — пять минут, час или больше? Он оглянулся — вокруг уже никого, медленно встал, чувствуя воздушную слабость во всем своем теле, и, откинув полог, закрывавший двери, вышел в соседнюю комнату.
Из-за стола поднялся доктор, улыбаясь так, словно приветствовал творение рук своих, гордясь и им, и собой.
— Один час семнадцать минут! — воскликнул он и торжествующе поднял руки. — Вы пересидели всех.
— Да? Неужели так долго?
Янов тоже улыбнулся ему, но смущенно, еще не вполне осознавая себя в этом реальном мире.
— Садитесь, молодой человек, садитесь, — доктор указал на стул у стола и сам грузно опустился напротив. — Ну, рассказывайте о своих ощущениях. Это, знаете, для меня очень важно. Вы, вы, — он повел рукой, будто представляя его публике как образец замечательного явления. — Такой эффект, и с первого раза, это встречается редко, — он хитренько усмехнулся. — А может, вы меня разыграли? Дурачите? Решили посмеяться над наивным седым чудаком?
Янов покачал головой и сказал удивленно:
— Я сам такого не ожидал, честное слово.
И по мере того, как говорил о том, что только что испытал, в нем зрело решение заняться медитацией всерьез и надолго. И он сказал об этом доктору.
— Займитесь, обязательно займитесь. Некоторые говорят — нет времени. Чепуха! Лень-матушка! Найдите хотя бы полчаса утром и вечером, и эта маленькая потеря вернется к вам огромным приобретением. Уж вы мне поверьте. Именно вам это будет полезно. Ведь многих, скажу откровенно, медитация не задевает: посидели, послушали музыку, позевали и ушли раньше времени, ничего не почувствовав. Тут важен настрой души, состояние сознания. У вас такой настрой есть. Вы наш человек.
Он сказал это радостно и торжественно. Видимо, так ликовал Пигмалион, созерцая свою Галатею. И было что-то мальчишеское в этом седом крупном мужчине, которому явно за шестьдесят, так что Янов, и сам человек восторженный, тоже увлекся и начал оживленно расспрашивать его о подробностях медитации.
— Я вам дам список книг, в которых можно о ней почитать. Завтра приходите сюда часов в десять. Сможете? У вас в это время нет процедур?
Спрашивая это, доктор близко наклонился к Янову, а его глаза горели веселым, молодым, доброжелательным светом.
— Слава Богу, у меня нет никаких процедур, — в тон ему весело ответил Янов.
— Вот и прекрасно!
Он засмеялся, откинулся на спинку стула, чуть его ни поломав, и заговорил, морща лоб и энергично жестикулируя, словно актер на сцене:
— Тут все очень просто и в то же время заумно для некоторого рода людей, не искушенных в современной квантовой физике, каковых, сами понимаете, большинство. А это, знаете, не мистика, а наука. Да, да, именно так! Я тоже не физик, поэтому объясню, как умею. Есть некое единое поле, которое профессионалы называют по-всякому, например, информационно-энергетическим. А давно известные и освоенные человеком поля — электромагнитное, гравитационное, скажем, это свойства того, изначального, первичного единого поля. Его трудно понять современному разуму. Там вечный и абсолютный покой, там есть все, но в потенции, и нет ничего проявленного. И времени там тоже нет в земном понимании. Прошлое, настоящее и будущее — все в одной точке, все сразу. А, каково?!
Доктор торжествовал, будто именно он, и прямо сейчас, открыл эту великую истину. Он энергично вытянул свои длинные ноги, так что они едва ни опрокинули стол, и попали по икрам Янова.
— В процессе медитации вы погружаете свое сознание в это чудное поле. Отсюда и ваш покой, ваша безмятежность и отключенность от тягостной суеты бытия. Но этого мало — вы приобщаетесь к изначальному, чистому, ничем не замутненному духовному состоянию, и как результат — проявляются, расцветают все ваши способности и таланты, если таковые дарованы вам природой. И это не все! — он поднял руку и сделал таинственно-торжественную паузу. — Вам открывается возможность путешествовать во времени и в пространстве!
— То есть как? Как ведьма на метле? — весело изумился Янов.
— О, нет! Не телом своим. Ваше тело остается на месте. А духом, сознанием. Или тем, что там есть еще у нас в голове!
— И вы это делаете? — подначил его Янов. — Вы бываете, скажем, в древнегреческой Спарте, среди трехсот спартанцев, идущих на битву с персами? Или среди римских легионеров?
Доктор сморщился от досады и огорчения и сделал жест, словно отталкивал Янова.
— Ну, зачем же так, молодой человек! Это вульгарно и примитивно. Дело не в конкретике образов.
Он задумался, покачал головой и произнес, словно мальчик, разочарованный неудавшимся фокусом.
— У меня это было, было, но всего лишь несколько раз, к сожалению. И я верю, что такое возможно. В принципе. У некоторых людей, я их встречал и разговаривал с ними, это случается регулярно. Они такое рассказывают! Ничего подобного вы нигде не прочтете и не услышите!
Его глаза вновь загорелись юным восторженным воодушевлением.
— И как это вы в ваши-то годы увлеклись таким необычным занятием? — искренне удивился Янов.
— И вы тоже не мальчик, но и вы увлечетесь. Уже увлеклись! Я ж это вижу.
Он засмеялся с торжествующим удовольствием и продолжал:
— Все получилось совершенно случайно. Был в Крыму, услышал объявление по местному радио о вступительных уроках ведической медитации, которые дает некий гуру из Индии. Радио я вообще-то давно не слушаю, тем более местное. А тут включил почему-то.
— Знамение свыше?
— Что-то вроде того. Пошел и… Видите, стал даже пропагандистом, гуру, если хотите, — он засмеялся. — Вот я и вас сагитирую.
В дверь заглянула его медсестра, хорошенькая пухлая дамочка лет сорока.
— Я еще задержусь, — сказал он с досадой, что ему помешали.
— Тогда я пойду? — спросила она, улыбаясь привычным причудам своего начальника.
— Иди, милая, а мы тут…
Он указал на Янова.
— До свиданья, Нил Фадеевич.
— До завтра, милая… Так вот, и вы увлечетесь, не можете не увлечься, потому что у вас душа вполне созрела для такой медитации.
А Янов гнул свое.
— Как же так, Нил Фадеевич… Вы сколько лет в партии? Я имею в виду КПСС-КПРФ?
— Скоро полвека. И горжусь этим!
— И никогда не сомневались?
— Ни одного мгновения! — его лицо стало торжественным и серьезным. — Даже в те страшные годы, когда из партии побежали многие. Словно крысы с корабля.
— Тонущего корабля!
— Нет, не тонущего, а вставшего на капитальный ремонт, реконструкцию, если хотите.
— И все-таки, — упорно настаивал Янов, который почувствовал привычный азарт журналиста, страсть охотника за интересным материалом. — Как же так: от ленинизма — к ведизму? И вообще, — внезапно догадался Янов, — вы, наверное, и в церковь ходите.
— Хожу! — с вызовом признался доктор.
— А ведь большевики были яростными атеистами, разрушителями божьих храмов.
Доктор вздохнул…
— Отказ от Бога — это, конечно, ошибка.
— Точнее, одна из ошибок, — Янов вцепился в него, будто гончая в свою жертву. — И какая! Принципиальная, определяющая! И вы знаете почему?
— Я же сказал, — устало повторил доктор, и его глаза внезапно потухли, словно в душе отключили свет.
— Я думаю потому, что марксизм стал новой религией, заняв ее место, в какой-то мере по духу, содержанию, принципам и даже по процедурам, особенно массовым, повторяя прежние верования. Эти праздничные демонстрации с лозунгами, знаменами и портретами вождей не напоминают ли вам крестные ходы с хоругвями и иконами? Религии часто не терпят друг друга, порой даже ненавидят и истребляют носителей чуждой веры. Большевики сняли и сожгли иконы, а вместо них повесили лики своих кумиров. Разве не так?
— КПРФ берет главное у КПСС, но не наследует ее ошибок. Идет процесс естественного развития. Так было и есть со всеми идеями.
Видимо, доктор устал, и костер энтузиазма у него уже догорел.
— Извините, Нил Фадеевич, — сказал Янов, вставая, — и спасибо за разговор, особенно за эту, как ее, медитацию. В ней что-то есть.
— Приходите завтра и каждый день, пока вы здесь отдыхаете.
Янов ушел, а доктор поправил вслед за ним тяжелую дверную портьеру и застыл, словно статуя, размышляя о том, что нашел, кажется, в его лице единомышленника. А это, конечно, редкость среди отдыхающих, людей в основном пожилых, старой, большевистской, закалки. Увлечение в одиночестве — это чудачество, а в компании — уже общественное явление.

4
Нил Фадеевич почувствовал головокружение, тошноту и тяжесть в затылке — признак повышенного давления. Он нашел в столе капотен, расколол таблетку (большие сильные пальцы его при этом дрожали), положил часть ее под язык и прилег на диван у дальней стены кабинета. Звонил телефон на столе (может быть, это звонила жена, которая имела привычку торопить его к ужину), но он не тронулся с места. Как обычно, вспышка энтузиазма кончалась у него бессилием. Вечные качели его душевного состояния — чем выше подъем, тем ниже падение. Он уже знал, что сейчас ему лучше забыть о тяжелых и беспокойных проблемах — о болезнях своих и жены, о семейных неурядицах дочки и денежных затруднениях внука-предпринимателя и думать о чем-нибудь спокойном и светлом, например, о весеннем поле в желтом цветении одуванчиков и белых ромашках или о высоком небе с редкими пышными облаками, похожими на паруса каравелл в голубом океане. Но думалось ему о серьезном, может быть, для него самом важном, о том, во что надо верить, потому что без веры, этой духовной опоры, на которой стоит его внутренний мир, жить невозможно, ибо тогда все рассыпается, и нет ясности и порядка ни в чем, и человек плутает в себе самом, как в темной пещере, не зная, где зло, где добро, падая и расшибая до боли душу свою, отчаиваясь и озлобляясь на себя, а более всего на других людей.
Когда-то, в молодости, он искренне верил в будущий коммунизм, как единственно светлое и достойное бытие человека, и вся жизнь его, таким образом, имела высокий и ясный смысл — приближать это будущее. А когда рухнул Советский Союз, эта вера лишилась реальной основы, а образ Ленина стал абстрактным, и встал в один ряд с Христом, Магомедом и Буддой. Но вера-мечта — это для праздников, а для жизни, для будней нужна вера-реальность, дающая осязаемый результат, помогающая в повседневном быту. Он перешагнул через прежние убеждения и купил небольшую икону благословляющего Христа: в золоченой оправе, на которой молодой мужчина с тонким ликом чистокровного дворянина, с черными кудрями ниже плеч, элегантной бородкой и лихими усами королевского мушкетера, держал в одной руке открытую священную книгу, а другой – с длинными изящными пальцами – словно собирался осенить вас крестным знамением, и поставил эту икону на свой письменный стол.
А молиться он попробовал в церкви, но с первых минут пребывания в ней почувствовал себя неуютно, будто гость, которого здесь не ждали, смущенно поглядывал по сторонам на молящихся женщин в черных платках, крестился редко и скованно, а рука мертвела, словно протез, и казалось, что крестится он неправильно, и все это видят и осуждают его, считая праздным зевакой.
В церковь больше он не ходил. А место молитвы заняла у него медитация, и в ней нашел он душевный покой и опору в практической жизни. И это стало для него новой верой и новой религией, хотя икона с благословляющим Иисусом Христом по-прежнему стояла перед ним на столе, утешая его и помогая ему. Ведь человек без веры — как птица без крыльев.
И снова на столе зазвонил телефон и звонил до тех пор, пока доктор не встал и не взял телефонную трубку.
— Фадеевич (жена обращалась к нему по отчеству, не желая признавать его странного имени), ты думаешь сегодня являться домой?
— Уже поспешаю.
— Ужин разогревать? Или тебя там накормили?
В ее голосе была привычная ему насмешка.
— Никто меня не накормит, кроме тебя. Кому нужен старый конь, который уже не везет и не скачет.
— Какой ты жеребец, я это знаю. Так что не строй из себя занудную клячу. Скачи домой, а не за юной кобылкой.
Нил Фадеевич представил, как жена щурится и кривит губы в презрительной гримасе, говоря эти слова. Она насмешлива и строптива, и жизнь с ней – не сахар, но он любит ее вопреки, а, может быть, благодаря этим насмешкам, которые подстегивают его и нужны ему, словно шпоры для скакуна. И он, как и в прежние года, воспламеняется телом ее, не замечая ни морщин на лице, ни целлюлита на бедрах, ни жировых складок на животе. И благодаря ей он чувствует себя, конечно, не классным (не надо преувеличивать), но вполне нормальным мужчиной. Таково его убеждение. Как и то, что вера и любовь к женщине — это два столба, которые держат свод всей нашей жизни.
— Нагулялся? — строго спросила жена, встретив его на пороге и внимательно всматриваясь в его лицо. — Что, прихватило?
Нил Фадеевич облизал пересохшие губы.
— Есть немного, Аннет.
Держась за стенку, он сбросил туфли и проковылял в спальню.
— Ужинать? — спросила жена.
— Нет, сначала моя медитация. Хотя бы двадцать минут.
— Ну, как же тебе без нее! Это как правоверному без молитвы.
Она ушла на кухню, а он разместился в кресле, привычно погружаясь в царство покоя.


II. Вчера: СТАРЫЕ МИНЫ

«Каждый день человек удлиняет дорогу
жизни своей, но важно не забыть,
где проходил вчера».

Могильщик

1
Предвидя спокойный досуг, Янов захватил в санаторий свои дневники, которые вел с малолетства. Читая их на досуге, он и потешался над своей наивностью и удивлялся проблескам здравомыслия, повторяя не без самодовольства: «Ишь ты, молодой, да ранний», но более всего посмеиваясь над теми страстями, что уже миновали и казались теперь пустяками, как с высоты прожитых лет всего лишь пригорками видятся горы, на которые когда-то взбирался.
И все-таки вдруг вновь пробуждались обиды, которые, оказывается, зловредным вирусом гнездятся в нашем сознании, а память о них подобна неизлечимой болезни. У прошлого нет вариантов, его не сотрешь, не исправишь, оно всегда с нами, и нам не подвластно.
Чтение старых текстов, тем не менее, продвигалось с трудом: мешали и его неразборчивый почерк и совсем не весенний май. Погода в те дни была необычно жаркой. Сосны в парке стояли зелеными изваяниями, ни одна иголка не дрогнет в неподвижном и душном мареве. Дверь на балкон распахнута настежь, но прозрачный тюль занавесок тоже безжизненно замер и казался вытканным из серебряных нитей.
— Меня не пустили на юг, но здесь, в центре России, сегодня жарче, чем в Сочи, — сказал Янов без удовольствия, потому что жара теперь была ему в тягость.
— А летом, наверное, будет прохладно, — откликнулась Наталья вялым, уставшим голосом: грязевые ванны ее утомили, и она уже засыпала.
— Отдыхай, лежебока, а я займусь кое-чем.
Она повернулась к стене, и кровать под ней пронзительно скрипнула, а Янов подумал, что, наверное, весь этаж слышал, когда они занимались любовью.
Он взял тетрадь в темно-коричневом переплете и открыл наугад. Страница начиналась едва различимой записью: «20 апреля. Поздно вечером… Ну и климат здесь, черт его подери! Но я же сам променял портовые таверны и соленые бризы на снега и морозы в центре России. Зато я слышу не шум прибоя, а грохот типографских машин, и это ласкает мой слух». О да! Надо было играть бодрячка, чтобы не злиться, проклиная работников КЭЧ.
Квартира, выделенная ему, была в старом доме без центрального отопления и с туалетом на улице — деревянным обледенелым шалашиком, в котором не засидишься. А в тот год почти до самого мая дули злые холодные ветры, и вдоль заборов лежали забрызганные грязью сугробы. Печка в квартире топилась углем и дровами, которыми Янов, разумеется, не обзавелся заранее. Но когда однажды попробовал ее затопить, выпросив дрова у соседей, его комната наполнилась дымом. Так что пришлось форточку открыть всего на минуту из-за лютого мороза на улице и расположиться на самом полу, где дыма было поменьше. Но любые невзгоды кажутся вздором, если ты молод, здоров, в работе успешен и, особенно, если влюблен.
Янов жил на дальней окраине, а в город (редакция, магазины, баня, театры) ездил на автобусе или на электричке. Невысокая девушка в шубке из лисьего меха стремительно вошла в вагон, села напротив, непринужденно закинула ногу на ногу, расстегнула шубейку, сняла теплую шапочку, тряхнула черной копной волос, стрельнула в него своими агатовыми блестящими глазками, и первая вступила с ним в разговор. Такая бойкая, раскованная, завлекательная девчонка! «Вы, кажется, из военной редакции», — сказала она. — «А вы, кажется, следователь прокураты, если следите за мной, — ответил он, — но я никого не ограбил, и вообще очень законопослушный товарищ». Она засмеялась, откинув голову и весело, открыто разглядывая его. — «Нет, нет, я не следователь, слава Богу, просто видела, как вы выходите из военной редакции, а я из областной молодежки, которая неподалеку».
«У нас тут река и очень большая, — шутила она, — но эсминцы и крейсера в ней, вроде, не водятся, на вас же черная форма военного моряка, а летом вы буквально сразили дамское население нашего города белоснежным кителем, романтическим кортиком и золотыми погонами». — «Это было в день военно-морского флота последним воскресеньем июля, потому я и вырядился в летнюю парадную форму». Но моряк-то он сухопутный, объяснил ей Янов, поскольку флот сократили, возможно, по глупости, вот и пришлось кое-кому, в том числе и ему, к сожалению, служить отечеству на берегу, зато журналистом, а не каким-нибудь замполитом, как ему предлагали, чтобы остаться при кораблях. И придется ему теперь нарядиться в зеленое галифе с сапогами, потому что, как сказал один местный генерал, моряк тут, словно прыщ на носу. «Но ему надо оставить на память эту черно-белую красоту,- сочувственно посоветовала она,- и надевать ее хотя бы по праздникам». «Или к вам на свидание»» — дерзко добавил он неожиданно для себя. И она приняла это его предложение, и уже через месяц, когда они целовались в подъезде ее дома на проспекте Строителей, прислонившись к батарее центрального отопления, бойкая черноглазка по имени Алка призналась со смехом, что на него нацелилась настырная дама из их корректуры, и чтобы он не достался этой нахалке, она и решила первая познакомиться с ним, так сказать из-за спортивного интереса, но он очень быстро стал для нее интересом сердечным.
Янов отложил дневник, откинулся на спинку плетеного кресла, в котором сидел на балконе, вытянул ноги и с удовольствием погрузился душой в то блаженное время, которое считал самым светлым периодом своей работы в газете. Молодых среди корреспондентов, кроме него, был только один — Илья Юдин, пришедший сюда несколько раньше. Остальные — бывалые газетные волки, некоторые фронтовики. Для многих из них справедливость и честь были не только слова. Еще не забылась война, которая высветила, отшлифовала души людей, очистив их от нравственной гнили и оставив лишь то, что нормальный человек считает самым достойным и главным.
Непосредственным начальником Янова был майор Петр Исаевич Горновой. После девятого класса он в 1943 году закончил ускоренные офицерские курсы и оказался в огненном пекле на Курской дуге, выжил одним из немногих в их артполку, получил орден Красной звезды. Не заканчивая институтов, он прекрасно знал русский язык и писал лучше и грамотней любого в редакции. Блестящий газетчик, умный и хитрый в умении обходить рогатки цензуры, смелый и независимый в своих статьях и в своем поведении. Фронтовик, одним словом.
Хорошо и по-доброму запомнился, конечно, редактор – полковник Прохор Кузьмич Голованов. Был он из племени либералов-шестидесятников, и, хотя те оттепельные времена уже миновали, умудрился сохранить в редакции вольнолюбивую атмосферу. И все они, седые и молодые, живя в стране, которая уже восстала из пепла, кажется, верили, что, несмотря ни на что, не завтра, конечно, но обязательно наступит то, о чем мечтали тогда миллионы людей, и неважно, как его назовут, коммунизмом или как-то иначе. Однако мифы сначала сладки, а потом, прокиснув, горьки. Но тогда этот миф еще не прокис.

2
Запись в дневнике от 26 апреля: «Настя, секретарша редактора, маленькая, шустрая, помесь мышки-норушки и хитрой лисички, подшивая и перепечатывая по необходимости рапорты, заявления, акты расследований и проверок, знала все, что происходит в редакции, в том числе и в кабинете ее простодушного шефа. Она умудрялась подслушивать происходившие там разговоры: вторгалась к начальнику с чаем, газетой или каким-нибудь пустяком вслед за интересным ей посетителем, а, выходя, оставляла дверь приоткрытой и приникала к ней ухом, эдакая чертовка».
Прочитав эти строчки, Янов вспомнил, что однажды застал ее за подобным занятием, и с тех пор она делилась с ним своими секретами, хотя об этом он ее не просил. Впрочем, делилась не только с ним. Видимо, секрет сладок только тогда, когда угостишь им и кого-то другого. Все дело и в том, что Настя на него запала, как говорит современная молодежь. А почему бы и нет? Молодой, холостой лейтенант, хоть и не первый парень в этой деревне, но, наверно, и не последний.
Незадолго до первомайских кроснофлажных колонн Настя заглянула к нему в кабинет. Был перерыв, Горновой и Юдин, тоже обитатели этого кабинета, ушли на обед, а он задержался, дописывая статью. Настя плотно прикрыла дверь и уселась напротив, подогнув под себя ногу, с мордашкой таинственного заговорщика. Сейчас тот разговор он дословно, конечно, не помнит, но было, примерно, так… «Что я тебе скажу, — почти шепотом проговорила она. — Ты ведь знаешь, что Горновой уходит на отдел пропаганды, а вместо себя, на ваш отдел, он предложил тебя, Кирка. Представляешь?! Ведь сюда намечался Юдин. Он давно уже об этом мечтал. Размечтался…— не удержалась, съехидничала она. — Он уже старлей, а ты лейтенант, и у нас всего лишь полгода. У него отец воевал с нашим редактором, а сейчас в Москве, в Генштабе. Фронтовая дружба у них. А это, знаешь! Это святое — так сказал Прохор Кузьмич. Я, говорит, уже обещал Илье и старшему Юдину, моему побратиму. А знаешь, что ответил ему Горновой? — Она округлила глаза, удивляясь и восторгаясь этим, ею подслушанным разговором. — Он сказал, что на фронте ценится умение воевать, а в газете – писать, и предъявил редактору ультиматум: его отдел возглавишь только ты, лейтенант Янов, а не генеральский сынок, который, хоть и с университетским дипломом, но в журналистике – как корова на льду. Бедный Прохор Кузьмич! Мне его даже жалко, честное слово. Он же такой добряк, такой душка. А Горновой… Ну, ты же знаешь его характер — прет, как танк. Он так и сказал: если не Янов вместо меня, тогда и я, мол, отказываюсь уходить в отдел пропаганды, ищите другого. Тут меня отвлекли телефонным звонком, и часть разговора я упустила. Видимо, спорить они продолжали… А потом, потом… — ее глаза восторженно вспыхнули, — Горновой говорит: если, мол, вам старая дружба дороже всего, тогда посадите Юдина вместо себя и пусть рулит редакцией. Уломал-таки он нашего шефа. Так что готовься, Кирюша, будешь хозяином этого кабинета».
Вспомнив сейчас этот доверительный монолог секретарши, Янов усмехнулся, подумав, что через пятнадцать лет уже полковник, а потом генерал Илья Семенович Юдин рулил не одной, а всеми редакциями военного ведомства. Так что мудрый Петр Исаевич Горновой оказался провидцем, но ни он, ни Янов, этому восхождению Юдина к вершинам карьеры не помогали, скорее наоборот — препятствовали, как могли. Но тут действовала, как действует и сейчас, незыблемая система: в кабину карьерного лифта для подъема наверх пускают не только и не столько достойных, сколько угодных или проплаченных, как стало принято в наше время.
А еще через день Настя пристроилась к Янову по дороге домой. Они шли по проспекту, лавируя среди прохожих, которых в этот вечерний час было немало. Маленькая, щуплая, словно девочка, Настя семенила то слева, то справа от Янова, а он крутил головой, чтобы видеть и лучше слышать ее пулеметную скороговорку: «А сегодня к редактору заявился Юдин. Редактор уехал, так он ждал его целый час, сидел в приемной на диване против меня и плакался, сирота казанская: зудел, что его не ценят и обижают. А мне-то зачем его жалобы? Ну, скажи, я-то чем ему помогу, если б даже хотела помочь? Но не хочу. Тьфу! Не люблю таких мужиков! Распустил нюни, как баба. У редактора, когда тот приехал, он тоже плакался. Представляешь? Нет, нет, плакался по-настоящему… Я захожу, не просто так, а с чаем, конечно… И вижу… Илюша шмыгает носом и слезы кулаком вытирает. — Она встала перед Яновым с удивленно-насмешливым выражением на лице в рыжих веснушках, и не давала ему идти. — Редактор меня, естественно, выставил, причем очень резко, как никогда, но я-то дверь до конца не закрыла, ушки свои навострила».
Они двинулись дальше. Настя попросила купить ей воды, потому что у нее, видишь ли, горло от волнения пересохло. Зашли в гастроном, и пока стояли в очереди за водой, она продолжала рассказывать, близко, почти вплотную, прижимаясь к Янову: «Вот так, Кирка, должности у нас получаются… Уметь работать не обязательно, важно уметь играть на душевных струнах начальника, как на гуслях. Поиграл и — хлоп! — повышение в должности. Кузьмич, то есть редактор, — поправила она себя, — утешал Илюшу, будто родного сыночка. Я тебе, говорит, другой отдел дам, посолиднее, только ты, говорит, постарайся, работай с выдумкой, творчески, как Янов, к примеру. В редакции он, то есть ты, Кирка, еще меньше года, а его, то есть тебя, уже многие знают, а главное высокое начальство заметило».
Настя пила газированную воду с сиропом и снизу-вверх, просительно смотрела на Янова, ожидая, видимо, что он оценит, похвалит ее заботу о нем. Но не дождалась, милая девочка, не тронула его сердце, которое уже занято, да и лисья хитрость ее была ему не по нраву.
А Юдин, тем не менее, был вскоре назначен начальником отдела авиации и ПВО. Правда, боевые самолеты он видел только издалека и, главным образом, в небе, как лебедей, летящих на юг. Однако быстренько переоделся в голубую летную форму, а в первую командировку на аэродром взял с собой, так сказать, для поддержки новых штанов знакомого капитана Петренко, лихого десантника.

3
И еще одна дневниковая запись, теперь уже за 10 мая: «Неприятности — как лавины в горах: обрушилась одна, жди другую. Причем удачи забываются быстро, а беды — как удары ножом: шрамы от них остаются в душе очень долго, а порой навсегда».
Это о чем же он так философствовал?
Янов стоял на балконе, заслышав скрип кровати, заглянул в номер. Наталья проснулась и потягивалась, закинув за голову руки. Он сел рядом и поцеловал ее белую мягкую шею.
— Ты меня любишь? — традиционно спросила она
— Конечно! Как можно не любить подобные прелести! — тоже традиционно ответил он, обнимая ее.
После этого ритуала, который повторялся у них каждый день, а порой и в день по несколько раз, он выпрямился и спросил:
— Ты можешь прояснить мне одну ситуацию? С чисто женской позиции.
— Возможно, смогу.
— Допустим, молодой неженатый мужчина встречается с молодой незамужнею дамой. У него к ней любовь, как ему кажется. И вот однажды он пригласил ее к себе в гости. Слово за слова, и вот она сама, без приглашения прилегла на кровать. Он сел рядом, последовали, как водится, объятия, поцелуи, то есть процесс пошел, как говаривал президент Горбачев. Разумеется, кавалер, начинает расстегивать пуговицы дамской кофточки, что на его месте сделал бы каждый нормальный мужчина. Однако дама вдруг заупрямилась — мотает головой, твердит «нет, нет». Мол, он не так ее понял. Что можешь сказать в этой связи, моя милая? Как бы ты себя повела?
Она улыбнулась, смотря на него снисходительно, с высоты своего понимания женских премудростей.
— Сказавши «а», говори и «б». Она ведь сама легла на кровать, а это — приглашение к продолжению, я так понимаю.
— Тогда какого же черта вдруг заупрямилась? — искренне удивился он, как и годы тому назад.
Наталья погладила его по щеке, словно малышку.
— Тебе сколько лет, милый?
— Увы! Уже много.
— Тогда в чем же дело?
Она спросила это насмешливо, что позволяла себе не часто.
— Выходит, я, и дожив до седин, до сих пор плохо вас знаю, а тогда, в молодости, был абсолютным профаном, хотя и писал глубокомысленные статьи.
— Я этого не говорила. Ты сказал это сам.
— Значит, есть дамы, которые соглашаются, протестуя, для которых «нет» — это «да». Больше того, сопротивление вас возбуждает?
— Получается так. Но не всех и не всегда.
— Значит, сексуальное принуждение заложено в человеке природой, и, выходит, не всегда должно подпадать под юридический термин насилия?
— Ну, ты, как обычно, впадаешь в теорию. Хочешь оправдать сексуальных насильников?
— Что ты, милая! Я противник принуждения во всех его формах. Но пытаюсь разобраться в себе и в событиях прошлых лет, хотя бы к концу своей жизни.
— Так это было с тобой?
— Ну, конечно!
— Ах, ты какой!
Но в голосе ее не было ни грана ревности и обиды.
— Женская душа — субстанция тонкая. Как ее звали, ту девушку?
— Алка, или Алла.
— Может быть, в те минуты она ждала от тебя пламенных слов любви, и чтобы ты позвал ее замуж. А ты позвал ее в загс?
— Не помню.
— Значит, наверняка, не позвал, раз не запомнил.
— Ну, спасибо за консультацию. Но это было давно и закончилось плохо… Ладно, спи дальше, дамский психолог.
Она приподнялась на кровати и глянула на него исподлобья, внимательно и серьезно.
— Не только дамский, мой милый. Не надо меня принижать.
— Ты хочешь сказать, что и в мужиках кое-что смыслишь? А-а-а, конечно, конечно… Не первый раз замужем, да и на стороне кое-что было. Ведь так? Было, было… А как же! Как у всякой нормальной, здоровой женщины. Брак без любви рождает любовь без брака — так, кажется, сказал, нет, нет, не я, а некий мудрец.
— Ты хочешь меня обидеть? Но на этот раз я не обижусь. Вот так. Просто я хочу сказать кое-что о тебе, милый мой.
— Ну, валяй. Режь правду-матку.
— Не бойся, ничего плохого я не скажу.
— А я не боюсь, тем более правды. Ты ведь скажешь мне правду, и ничего, кроме правды?
— Обними меня. Пожалуйста…
Она придвинулась к нему ближе, и сама обхватила его шею руками.
— Иногда ты страстный, решительный и даже резкий, но иногда, как бы сказать точнее, — ее слова звучали негромко, раздумчиво и осторожно. — Ты словно чего-то боишься и паникуешь…
— Да? Вот как, оказывается…
— Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, твое отношение к женщине с одной стороны уважительное, бережное, и это прекрасно, это нам нравится, это нас к тебе привлекает…
— Так, хорошо, — не вытерпел он, — а с другой стороны, значит — что?
— А с другой… Я все пыталась понять…
— И…
— Ты нас, женщин, слишком идеализируешь, ты романтик, идеалист. Ты нас как бы ставишь на пьедестал…. Мы для тебя как хрупкая кукла, которую ты боишься сломать. И потому иногда не делаешь то, что мы ждем от тебя. А это, знаешь ли, обижает. Не делаешь, значит, не любишь, пренебрегаешь, брезгаешь что ли… Вот так. А женщин, как известно, обижать не рекомендуется. Это даже бывает опасно.
Янов вскочил и воскликнул, разведя руки:
— О, да, конечно, конечно! Если торт подан, торт надо съесть — порезать и слопать, аппетитно и большими кусками. Что тут с ним церемониться! Не лизать, а кусать и глотать. Любить торт — значит, не любоваться им, а потреблять его. Спасибо за урок, милая. Я действительно всю свою жизнь молюсь на вас, как на икону святой Марии, а этой Марии, земной, не иконной, хочется быть просто женщиной.
Янов поцеловал ее и снова вышел из комнаты на балкон.
Тогда Алка на него, конечно, обиделась, и он тоже обиделся на нее. Они, видимо, как магниты, которые коснулись друг друга одинаковым полюсом, и получилось отталкивание, а не притяжение. Был он наивным чудаком, до сих пор таковым и остался.
А что было дальше? Через месяц Алка перебралась в Москву, в «Комсомолку». На его письмо не ответила, надо же было писать и писать, встретиться, наконец, добиваться ее, быть мужчиной, а не обидчивой рохлей, но не понял он этого ни сердцем, ни головой. А ведь нормальная женщина — как средневековая крепость: хочет, чтобы ее штурмовали, если, конечно, сама тебя не штурмует. Но на том их любовь и закончилась. Алла Кулемина, прекрасная журналистка, и сегодня работает в «Комсомолке». У нее поздний ребенок, кажется, сын, но с мужем, тоже газетчиком, она, вроде как, развелась. Это то, что он о ней знает. А ведь, наверное, все могло быть по-другому, если бы он тогда разобрался в ней и в себе. Что-то же было у них — глубокое, если до сих пор не забылось. Вот тогда он и написал письмо Валентине, своей первой жене, которую знал еще в детстве, соседке в доме, где они жили в школьные годы, и женился на ней, как застрелился. Пришла ему в голову такая нелепая мысль: что лучше быть любимым (а Валя, и он это знал, к нему неравнодушна), чем любить самому. У каждого из нас бывают такие развилки в судьбе, как у былинного витязя на распутье: направо пойдешь… налево пойдешь… Куда пойдешь, то и найдешь. В юности страсти, а значит и глупости, много, но разума мало, вот и правит бал слепое, несуразное сердце, а не спокойная и рассудительная голова. Но если бы только в юности!
— Кирюша, — позвала Наталья из комнаты, — ты меня совсем забываешь.
— Что ты, милая, как я могу.
Он вернулся в номер и сел рядом с ней на кровать. Она смотрела в сторону, уголки ее губ были скорбно опущены — верный признак обиды.
— Я тебя жду и жду, а ты застрял на балконе. О чем ты все думаешь?
— Вспоминаю… Мины, которые рвутся сегодня, порой закладывались вчера. И что печальней всего — закладывали их мы сами.


III. Вчера: ТЕНЬ НЕ БЫВАЕТ СВЕТЛОЙ

«Друзей завоевывают,
а враги появляются сами».

Могильщик

1
Время ужина, но Янов решил, что столовая может обойтись без него, как обходится без завтрака по утрам. Он надел спортивный костюм, вышел из номера и по широкой лестнице спустился к вечернему озеру, щуря глаза от яркого солнца, которое уже оседлало верхушки деревьев. Свет заката разлился по серой глади воды, и она вспыхнула ослепительно начищенной бронзой. Янов постоял, любуясь закатом, неторопливо размялся и побежал вдоль берега в среднем, разминочном темпе, размышляя и вспоминая.
И все-таки с этим Юдиным у него есть какая-то связь, и это реальность, а не плод его, Янова, подозрения. Их пути то и дело странно и конфликтно пересекаются, словно Юдин стал его тенью, а тени, как известно, светлыми не бывают. Внешне как будто свой парень, искренний и открытый. Как он говорил? «Не переживай, старина, все будет тип-топ, вот увидишь», — и обнимал за плечи, и слегка прижимал к себе, словно намереваясь поцеловать. Но глаза, глаза… Ведь запали в душу они — утонувшие в пухлости щек, и всегда смотрящие мимо лица того, кого он обнимает, будто хотят увидеть то, что у него за спиной.
«Наше от нас не уйдет» — это тоже его любимая присказка с уверенным хохотком и помахиванием руки, как будто он приветствовал то, что уже подходит к нему, как долгожданная и обещанная награда. Душа с двойным дном, как чемодан у шпиона?
Люди в погонах — словно племя кочевников: как правило, долго на одной должности не сидят и в одном городе, как правило, не живут. Заместитель редактора подполковник Ковач уехал редактором в Киев, а вместо него назначили Янова, чего он не ждал и чего не добивался, Горновой и Голованов ушли в запас, а редактором был назначен человек со стороны – полковник Кирьянов.
И с новым шефом отношения у Янова сложились нормальные, даже, может быть, дружеские, хотя люди они антиподные.
Кирьянов был сдержан и замкнут, с худобой сутулого тела, нездоровым, землистого цвета лицом и лихорадочным блеском глаз в темном ободке припухших глазниц. У него слабые легкие, часто повышенная температура, но и больным он приходил в редакцию, и Янову стоило большого труда убедить его лечиться все-таки дома.
Как-то, появившись в редакции после очередного недомогания, Кирьянов не приказал, на что имел полное право, а попросил Янова составить характеристику-представление Юдина, к тому времени уже подполковника, на должность замредактора. «Я подпишу все, что вы напишите. Пожалуйста, Кирилл Михайлович, сделайте это. А я не могу, рука не поднимется. Ну какой из него замред! Это ж смешно! Вы же его знаете лучше… Ровесники все-таки и много лет вместе. Наверняка, вспомните что-то светлое, хотя бы какие-то крохи. А на небесах вам это зачтется». — «Каких небесах? Божеских или начальственных?» — «На обоих», — мрачно пошутил Кирьянов. -- «И куда пожелали двинуть нашего Лилипута московские Гулливеры?» -- «В ГДР, в групповую газету». -- «Ничего себе! — возмутился Янов. — Ну и работку вы мне подкинули!» — «Не я, Кирилл Михайлович, а московские Гулливеры, как вы изволили выразиться».
Янов кое-как вымучил эту злосчастную характеристику, балансируя между черным и белым. Получилось, естественно, серое. В конце были строчки «С содержанием ознакомлен», но Юдин, прочитав, подписывать ее отказался. Настя доложила, что он выскочил из кабинета редактора красный, как рак. Но на шефа нажимал «Гулливер» из Москвы, и он уступил, подправил составленный Яновым текст, добавив толику плюсов, и Юдин, кривясь, документ подписал.
Кирьянов переступил через себя не без корысти, конечно. С каким-то болезненным вожделением, с тайной завистью и возмущением он перечислял тех, с кем когда-то служил и кто уже окопался в первопрестольной. Но почему они, а не он, который умней и талантливей их, пользуются благами службы и жизни в столице? Этот вопрос точил его душу, и жена, как водится, тоже сыпала соль на рану, и он подчинился старому карьерному правилу — никогда не перечить тем, кто выше тебя, и не создавать им новых проблем, а, напротив, решать их проблемы. «И Бог ему в этом судья, — решил тогда Янов. — Не мы это придумали, и не нам отменять».


2
Когда Юдин наконец-то уехал, в кабинет к Янову зашел редактор с бумагой в руке, свернутой в трубочку, сел напротив – лицо озабоченное, длинные узловатый пальцы выстукивают по столу нервную дробь. «Кирилл Михайлович, я, конечно, не имею право вам это показывать, и все-таки почитайте», — сказал редактор и положил перед ним пару стандартных листов с текстом, отпечатанным на машинке. Предназначалось это послание сотруднику особого отдела, который надзирал за редакцией, майору Кривчене. Суть его в том, что заместитель редактора, якобы, ведет антипартийную пропаганду в редакции. Вместо того чтобы правильно разъяснять политику партии и правительства, которые…. Далее следовал абзац, который Янов, естественно, пропустил, чтобы быстрее добраться до главного, до примеров и фактов. А вот и они — критикует программу строительства основ коммунизма, потому что не верит в нее, политбюро ЦК КПСС называет кремлевской богадельней для немощных старцев…
Детали уже подзабылись, но доносик был, примерно, об этом. Конечно, репрессии Сталина осуждены, и от них, вроде как, открестились, однако, как и прежде, тот, параллельный мир, оценивающий и карающий обычный мир обычных людей, все еще существовал, и его опасались. А доносчиков, как всегда и везде, водилось немало. Они неистребимы, словно клопы в коммунальных квартирах, особенно если востребованы. В редакции таких было двое, все знали об их внештатных занятиях и остерегались при них откровенничать. Но в данном случае подсуетился, видимо, кто-то другой.
«Да, вот такая бумага», — помолчав, неопределенно высказался редактор. Сжимая ладони, хрустя длинными пальцами с узлами суставов, он ждал реакции собеседника. И Янова вдруг осенило. — «Посмотрите на текст, — сказал он, — видите, у буквы «р» как бы обрезана ножка, получается «о». — Он порылся у себя на столе и положил рядом с доносом еще один текст. — Видите, здесь такое же сбитое «р».
Редактор внимательно сличил оба текста и хмыкнул. -- «Печатать такую бодягу в машбюро, конечно, нельзя. Свои машинки у нас есть только у Юдина и в отделе культуры. Так… — Редактор опять хмыкнул, его глаза недобро блеснули. — Это донос, а это статья подполковника Юдина. Теперь надо подумать, как нам быть дальше». Он отошел к окну и молча смотрел, как на тротуаре возилась стая непуганых голубей. — «А вы сохранили оригинал характеристики, которую я написал?» — спросил Янов. Кирьянов вернулся к столу и удовлетворенно пристукнул ладонью бумаги, которые только что изучал. — «Конечно, я ее сохранил…Значит, вы пишите объяснение на мое имя, что товарищ Юдин, уезжая, грозился свести с вами счеты за несправедливую, как он полагает, оценку его работы и достоинств как журналиста. Не проговоритесь, что вы знакомы с этим пасквилем, но найдите возможность высказаться по существу тех обвинений, который тут вам предъявлены. Сформулируйте свою позицию должным образом. Ну не мне вас учить. Только медлить не надо. — Он встал и закончил уже спокойным, уверенным тоном. — Эта история никому не нужна — ни политическому управлению нашего военного округа, ни особистам. Они, выходит, проморгали у себя под носом, и где — в редакции, матерого антисоветчика, который вырос у них на глазах от корреспондента до замредактора. Только в прежние времена искали повод, чтобы расправиться с человеком, а сегодня ситуация в корне иная. Надо дать им повод закрыть эту проблему».
Он удовлетворенно потер руки и, кажется, даже повеселел, хотя, как обычно, на его лице трудно было что-либо прочитать. Оправдание Янова было выгодно и ему, иначе скандал мог помешать его планам перебраться в Москву.
Редактор все-таки предупредил Янова, чтобы он поостерегся в своих рассуждениях. Ни к чему, например, как это было третьего дня, публично насмехаться над Никитой Хрущевым. «Ну, так это ж маразм, — смеясь, воскликнул Янов и в сердцах шлепнул себя по ногам. — Что он обещал уже к нашим дням? Построить в стране основы коммунизма! Бесплатный проезд на общественном транспорте, некоторые продукты питания, коммуналка тоже бесплатно — по-моему так, если мне память не изменяет. Видите, стали уже забывать то, что недавно еще изучали. Но зато вы же помните, как мы вскакивали в пять утра, чтобы, выстояв очередь, добыть кусок колбасы, похожей на мыло военных времен. Какой уж тут коммунизм или даже его основы!» — «И все-таки поумерьте свой пыл», — хмуро сказал редактор. — «И рад бы, да темперамент не тот», — отмахнулся Янов. — «Темперамент хорош в других ситуациях, за что вас и ценят. Некоторые. — В глубоко посаженных глазах Кирьянова блеснула хитренькая усмешка. — Но это между нами, конечно».
Ах, как изящно он намекнул на его, Янова, романчик с секретчицей, который, оказывается, в редакции уже не секрет. Но иначе и быть не могло. Любовные страсти не хранят в бронированных сейфах, словно тайны генштаба, тем более, измены жене — не измены отечеству. Их не стыдятся, ими даже гордятся. И все-таки в тот памятный день Янов решил, что пора заканчивать эту интрижку. Из веселой и красочной оперетты она, как и бывает обычно, уже становится драмой, и не следует ждать, когда неизбежно превратится в трагедию. Этот спектакль не обязательно играть во всех его жанрах. Он хорош именно своей недосказанностью, незавершенностью, чтобы вспоминать о нем на старости лет с удовольствием, додумывая то, чего, возможно, и не было, но могло при желании быть.
Как и следовало ожидать, донос на Янова завершился ничем, а Кирьянов вымучил себе местечко в Москве, хотя и не очень престижное, с понижением в должности, зато перебрался в столицу, чем и успокоил душу свою.


IV.Вчера: КРИЗИСНЫЙ УПРАВЛЯЮЩИЙ

«Правды о себе не знает никто, о ней
только догадываются».

Могильщик

1
Поздний вечер, санаторий затих, отдыхающие разошлись по своим и чужим номерам.
— Ты уже спишь? — спросил Янов.
— Еще нет.
Он встал с кровати.
— А ты знаешь, я был под колпаком у товарищей особистов.
— Тебя посадили? — ужаснулась она.
— Что ты, милая! В последние годы устои социализма уже подгнивали. То, что, вроде, стояло прочно, незыблемо, вдруг зашаталось. И, прежде всего, вот здесь, в головах — он ткнул себя пальцем в висок. — Эрозия веры… В том числе и у тех, кто призван был ее защищать. Разумеется, я от навета отбился, просто потому, что меня и не хотели гнобить… Больше того через год я уехал служить в ГДР, а это в те годы считалось чрезвычайно престижно, а главное, выгодно. Там платили двойную зарплату — в советских рублях и в немецких марках. А из Германии туманной, как назвал ее Пушкин, я попал в знойную Среднюю Азия. Не хотел, ну совершенно не хотел туда ехать — эта жара, пустыни, а главное конфликты, эти чертовы скандалы и конфликты в ташкентской редакции.
— Покой нам только снится? — спросила Наталья.
Сон у нее, вроде, пропал, она уже сидела на кровати и поворачивала головой вслед за перемещениями Янова, который прохаживался по номеру.
— Правда, отправили меня в Ташкент под самым благовидным предлогом. Там, то есть в соседнем Афганистане, идет война, и, мол, ваш, то есть мой, высокий патриотический долг… Словом, убеждали в таком вот духе… Газета освещала эту войну, потому что сороковая армия, которая находилась в Афгане, входила в состав Туркестанского военного округа. Офицеры штаба округа и редакции летали туда в командировки, участвовали в боях и гибли, конечно. Мне с самого начала эта авантюра в Афганистане сильно не нравилась. Мы не первые и не последние, которые обломали об эту страну свои зубы. Сколько раз можно наступать на афганские грабли? После нас там увязли американцы…
—Ты, милый, опять увлекся.
— Извини… Так вот, ехать я туда не хотел и потому, что в той редакции разразился скандал. Начальника отдела боевой подготовки, майора, и еще одного капитана, корреспондента того же отдела, арестовали за контрабанду. Таким промыслом занимались там многие, но эти попались, причем очень глупо. Белякова, майора, посадили в тюрьму, дали ему три года, капитана и еще двоих рассовали по многотиражкам — небольшим дивизионным газетам. Но в этой истории каким-то боком был замешан и редактор – полковник Верховский. Но не пойман — не вор, однако с подмоченной репутацией на таких должностях долго не держат. Мне сказали, мол, надо навести порядок в редакции. Одним слово, как сейчас говорят, сыграть роль кризисного управляющего.
Последние фразы он произнес с иронией, но в иронии той была и толика гордости.
— Кир, может, ты успокоишься, наконец… Поздно уже… Давай баиньки, милый.
Наталья устала, она снова легла, уютно свернувшись калачиком. Янов поцеловал ее гладкие пухлые щеки.
— Ладно, спи, моя сладкая булочка, а я еще постою на балконе.
— У тебя не отпуск, а тур воспоминаний… Только, пожалуйста, выключи настольную лампу.

2
В России еще лежал снег, а в Ташкенте уже белым цветочным облаком укрылись сады. Янов прилетел в шинели, а встречающие его офицеры были только в рубашках без галстуков. Полковник Верховский сразу полез целоваться, хотя виделись они в первый раз. С ним были еще два майора и какая-то женщина. Все явно навеселе.
В машине разместились с трудом, вчетвером на заднем сидении. Янов втиснулся между одним из майоров и дамой, так что круглые, не закрытые юбкой колени ее были как раз у него под рукой. Редактор сел впереди, рядом с водителем, хотя из соображений приличия и гостеприимства мог бы разместиться и со своей пьяной компанией, Янову незнакомой. Ситуация разъяснилась хоть как-то, когда они поехали, наконец, и Верховский сказал, обернувшись и положив руку на спинку сидения:
«Сегодня мы поминали коллегу, погибшего в Афганистане. Майор Гвоздиков сгорел в вертолете. Вот такая у нас здесь работа, — тусклые, болотного цвета глаза его повлажнели. — Каждый месяц отправляем в Афган, за речку, как у нас говорят, двух-трех журналистов. Иногда бывает и больше. Когда штурмовали ущелье в Пандшере, полетело пятеро, и я в том числе». — «Редактор получил за тот рейд орден «Красной звезды». Он у нас боевой офицер», — сказал майор, который сидел справа от Янова. Верховский воспринял это как должное, видимо, и сам о себе был такого же мнения.
«Слушай, Михалыч, — сказал он и подмигнул Янову, меняя тему и тон разговора, — а ты можешь пожить у нее, пока ни получишь квартиру, — его рука фамильярно опустилась на коленку сидевшей рядом с Яновым женщины. — А? Что скажешь? Прекрасная мысль! У Инги три комнаты и огромная лоджия. Их там двое всего — она и дочь восемнадцати лет. Так что места всем хватит. Можешь занимать любую комнату. Правда, Инга?» Женщина молча кивнула. А Верховский продолжал: «Погибший майор жил у нее. Ему уже и свою хату дали, а он все не хотел уходить». — «А что, я его и кормила», — добавила Инга. — «Она классно готовит», — сказал редактор, который вел себя, точно сваха, нахваливавшая невесту.
«Наверняка, эта дамочка сдает и свою постель», — подумал Янов и решительно отказался. Еще не хватало унаследовать у погибшего офицера не только крышу над головой, но и женщину с двуспальной кроватью, которая еще хранит тепло его тела.
«Как хочешь, тогда в гостиницу. Так?» — разочарованно произнес Верховский и отвернулся, а женщина рядом с Яновым промолчала. Но каким-то шестым или десятым чувством он угадал, что она была бы не против получить его в постояльцы, потому и сидит сейчас рядом, демонстрируя ему свои ножки.
В гостиничный номер завалились шумной, веселой компанией, хотя Янов, уже как хозяин, в гости их не приглашал. Из багажника «Волги» извлекли пару сумок с едой и бутылками, накрыли стол, открыли бутылку «Посольской», и Верховский провозгласил тост за прибытие нового шефа. «За встречу, конечно, спасибо, — сказал Янов, — но дело в том, что я совершенно не пью водки, коньяка, пива и прочих алкогольных напитков, так что налейте мне сока». За столом стало тихо. Длинное, в щербинках, словно посеченное дробью, лицо Верховского застыло в недоумении, рот приоткрылся, обнажив прокуренные неровные зубы, торчащие в разные стороны, словно их небрежно и торопливо воткнули в десну нетвердой рукой, а на впалых щеках выступили бурые пятна. «То есть как? — спросил он и странно хихикнул. — Ни капли спиртного?» — «Ни капли», — категорично сказал Янов.
В кампании переглядывались, не зная, что делать с водкой, уже налитой в стаканы. Видимо, такого здесь еще не бывало.
«Ты болен? Язва? Да брось! Давай пару глотков ради нас, за журналистскую солидарность». — «Я совершенно здоров, но…» Янов пожал плечами, верный правилу никогда не делать того, чего он не хочет. — «Хорошо, — согласился Верховский, — а мы – по рюмахе, и по домам». Они дружно выпили, дружно встали и, толкаясь, вышли из номера.— «Вам помочь убрать со стола?» — спросила Инга, видимо, все еще не теряя надежду.— «Спасибо, я сам». Она вызывала у Янова неясное чувство опасности и тревоги, и он подумал, что от этой ташкентской Кармен лучше держаться подальше. — «Простите, а вы в редакции кто?» — спросил он скорее из вежливости. — «Я ревизионный корректор». Она помедлила, испытывающее рассматривая его, и, наконец, попрощалась, энергично, на каблуках повернулась и быстро вышла вслед за Верховским.
Первое впечатление о человеке бывает самое верное. Дружеских отношений с ней у него не сложилось. Более того, он вынужден был прибегать и к жестким командным мерам, когда через пару лет она сотворила скандал, соблазнив голубоглазого, кукольно красивого капитана, который появился в редакции после окончания академии. Ее не остановило и то, что она была значительно старше его, и то, что он совсем недавно женился на девчонке восемнадцати лет. Но дело даже не в этом. Когда капитан пришел в себя от угара страстей и захотел вернуться к законной жене, которая готова была его простить, Инга посчитала себя оскорбленной и начала мстить. Не пощадив и своей репутации, по принципу — сама утону, но и тебя утоплю, на заседании партбюро выложила все пикантные подробности их отношений и представила медицинскую справку о том, что беременна, заявив, что беременна от него. Потом появилась и еще одна справка о сделанном ею аборте, потому что он такой-сякой нехороший — обещал ей жениться, но слова своего не сдержал.
Янову пришлось спасать и капитана и его молодую жену. Он помог молодому офицеру перевестись в другую редакцию и покинуть Ташкент, а Инга, слава богу, скоро уехала в экзотическую Австралию вслед за красавицей дочерью, приглашенной туда как модель, вышла замуж за австралийца, у которого, наверняка, началась после этого нелегкая семейная жизнь.
Но все это было потом, а пока он привыкал к тому месту, где ему предстояло работать и жить.
В военной гостинице было неспокойно и шумно. Ночью топали в коридоре, скрипели и хлопали двери, слышались громкие разговоры и крики. Видимо, сказывалась близость войны и границы, и люди, которые приезжали из Афганистана или возвращались туда, вели себя необычно, не так, как другие люди в других гостиницах и городах нашей страны. Они жили в ином, особенном мире, не похожим на тот, в котором продолжали жить их жены, невесты, одноклассники и друзья. Янов понял их лишь тогда, когда и сам побывал в Афганистане и пропитался духом этого мира, замешанного на войне с потом и кровью, страхом потерять жизнь и здоровье, подхватить болезни, которые трудно лечить, и столкнуться, в конце концов, с непониманием, а порой и презрением тех, кто там не бывал.
Эта военная гостиница и редакция — рядом. Оба здания одинакового ядовито-желтого цвета. Внутри редакция (до революции в ней располагались саперы, и улица с тех давних пор называлась Саперной) выглядела убого и неуютно: стены тоже желтые как и снаружи, а двери, рамы окон и подоконники темно-коричневые, на полу – болотного цвета, протертый до дырок линолеум.
Кабинет редактора, огромный и мрачный, скупо освещался небольшими окошками с ржавой решеткой. В окнах проплывали головы идущих по тротуару прохожих. Солнце сюда никогда не заглядывало. С одной стороны, в жарком Ташкенте это неплохо, но с другой, приходилось даже днем включать освещение. Типография была в том же дворе в приземистом здании, где в прежние времена, когда тут квартировали саперы, располагалась конюшня.

3
На следующий день после приезда в Ташкент, после обеда, Верховский повез Янова представляться в политуправление округа. По дороге, в машине, сказал: «Михалыч, ты только не ломай то, что мы здесь создали, продолжи наши традиции и успехи. У нас лучшая газета вооруженных сил СССР! Это признано всеми!». Вот так и заявил — с апломбом и пафосом, как бы подводя итог своей работы и сам себе ставя оценку.
Представляться начали, конечно, с начальника, который как раз был на месте. В устланной коврами приемной негромко гудел кондиционер, в углу отсчитывали секунды старинные часы, солидная тишина и покой. Порученец начальника доложил по телефону об их прибытии и указал рукою на дверь: «Входите, генерал Михайлов свободен».
Адъютант или порученец никогда не скажет, что имярек «вас ожидает», но скажет «он свободен» или коротко «заходите», потому что начальник не может ждать своих подчиненных. Это подчиненные должны просиживать в приемной часы до тех пор, когда их соизволят принять, после чего проведут в кабинете, возможно, минуты.
На этот раз, однако, очереди к шефу политуправления не было. Янов никогда прежде не видел его, но уже был наслышан, что Михайлов резок, бесцеремонен и груб. Когда они вошли, он только взглянул, и тут же на лице Верховского появилась странная полуулыбка — смесь испуга и подобострастия. Войдя, они сделали два строевых шага, как положено по уставу, и по очереди представились хозяину кабинета. Генерал встал и протянул им большую, при пожатии вялую и рыхлую руку. Был он высок, плотен и седоголов.
Во время этой первой аудиенции Янова более всего поразило лицо генерала Михайлова — неестественно пухлое и болезненно бледное, вопреки нещадному среднеазиатскому солнцу. Цвет его почти мгновенно менялся, становясь то розовым, то пепельно-светлым, то покрываясь багровыми пятнами. Маленькие, серые, с красными прожилками глаза генерала то суживались в узкие амбразуры пулеметного дота, то округлялись и словно выкатывались из орбит, становясь неподвижными, оловянными, смотрящими мимо тебя.
Верховский зорко следил за генералом и, казалось, сидел на краешке стула, готовый сорваться по первой команде начальника и броситься выполнять его волю. А Михайлов, между тем, после короткой паузы, когда они рассаживались против него, хлопнул ладонью по столу и сказал раздраженно, глядя на Янова и обращаясь к нему: «Они там, в редакции вообразили себя прожженными фронтовиками. Прилетев из Кабула, пьют и гуляют… Мол, нам все можно, раз услышали, как пули свистят. — Лицо генерала краснело, глаза наполнялись яростным блеском. — Могут даже запустить стулом в редактора… Спьяну, конечно… А все потому, что редактор пьет с ними и вообще их распустил. А у нас война и потому порядок должен быть, как на войне, — железный порядок. Вы меня поняли, полковник?»
Янов кивнул, стараясь не смотреть в глаза генерала, инстинктивно оберегая душу свою от той необузданной злости, которую они непонятно почему излучали на совершенно незнакомого человека. «Вы меня поняли?» — повторил он настырно и хрипло. — «Так точно!» — вынужден был отрапортовать по-военному Янов, потому что этого «так точно», видимо, и ждал от него генерал. — «Приведите редакцию в чувство». — «Постараюсь». — «Постараюсь, — едва не брызжа слюной из нервных лиловых губ, передразнил его генерал и добавил с ехидной насмешкой. — С бабой будешь стараться (Верховский подобострастно хихикнул), а в армии надо делать и точка! Все! Идите!»
Уже в коридоре Верховский облегченно вздохнул и сказал, вытирая лицо платком: «Крутой у нас шеф, но по-своему человечный. В редакции пятерых представлял к орденам, в том числе. и меня». — «Видимо, и Белякова, который сейчас в тюрьме?» — «А что? — удивился Верховский (они шли на выход по узкому и длинному коридору). — Орден за дело, а тюряга за глупость. То, за что его посадили, делают и другие, но с головой, а он…»

4
Подробную версию этой истории Янов услышал вечером.
Вернувшись в гостиницу, он поужинал колбасой и сыром, которые нарезали еще вчера, хотел вскипятить чай, но розетка в номере не работала. Спустился на первый этаж к дежурному администратору. Утром здесь сидела худая, словно сушеная вобла, хмурая женщина неопределенного возраста, которая подозрительно оглядела его, когда он сдавал ей ключи. Но вечером она, очевидно, сменилась, потому что за тем же столом была блондинка с голубыми глазами, которые при его появлении вспыхнули лучистой улыбкой. «Чего товарищ подполковник желает?» — весело спросила она. — «Товарищ подполковник желает кружечку кипятку», — в тон ей ответил Кирилл. — «Всего лишь? До обидного мало. В вашем номере проводка ни к черту, как, впрочем, и во многих других номерах. У нас все сгнило, кругом щели, двери не закрываются… В этом вы еще убедитесь, я вас уверяю. Удивляюсь, почему поселились у нас, а не в штабной гостинице для московских гостей». — «Там нет таких дежурных, как вы». — «О-о-о!» Она кокетливо подперлась белым пухленьким кулачком. — «А вы почему же не там?» — спросил ее Янов. — «Была, но меня сослали сюда». — «Небось, согрешили? — «Ну что вы! Женский грех — не вина, а заслуга. — В ее глазах была смелая откровенность. — Не я, а мой бывший муж напортачил. Его — в тюрьму, а меня — сюда».
Больше расспрашивать Янов не стал. Чайник между тем закипел, но словоохотливая хозяйка гостиницы отпускать его, судя по всему, не хотела. «Такой заварки, как у меня, вы, уверяю вас, еще никогда в жизни не пили, — сказала она. — Привезли из Афгана. Наливайте. Рекомендую без сахара».
Вкус чая действительно был необычный. Изредка проходили запоздавшие клиенты гостиницы, некоторые в изрядном подпитии, разумеется, заговаривали с дежурной, но она их быстренько отшивала — без грубости, с улыбкой, но твердо. «Простите, а как вас зовут?» — спросил Янов, допивая свой чай. — «Вы единственный, который меня здесь не знает. Неужели не доложили?» — «Еще нет». — «Я — Белякова Маргарита Андреевна, бывшая жена того самого бывшего майора и бывшего журналиста, которого посадили в тюрьму за контрабанду». Ее лицо разительно изменилось: стало жестким, словно окаменело, глаза смотрели холодно и вызывающе. — «Я знаю, что вы новый редактор нашей военной газеты. — Упитанная, налитая, пышущая жарким, призывным здоровьем, она подошла к окну и села на подоконник, выставив круглые коленки. — Вы должны знать, что происходит в редакции». — «Мне уже кое-что рассказали». Она презрительно скривила губы, кроваво-красные от обильной помады. — «Не верьте Верховскому, ни одному его слову не верьте. Именно он организовал эту чертову контрабанду. Посылал в Кабул тех, кто с ним делился, договаривался с таможней. Тогда как же попался мой муженек? А по дурости своей несусветной. Закусил удила… Безнаказанность… Залупился во время досмотра. Надо было просто слегка поделиться, а он стал хамить, угрожать. Пьяный был, а у него, когда перебор хмельного, как правило, недобор ума. Беззаконное дело творится тихо, хитро и мирно — кому дал, кому уступил, с кем-то договорился, но без скандала и шума. Словом, таможенники сильно обиделись, вызвали патруля, устроили шмон в его багаже, естественно, нашли кучу запрещенных для ввоза товаров. Одного панбархата — целый рулон. И повязали голубчика. А он умудрился по пьяни подставить Верховского и еще кое-кого. Бушевал в камере, кричал, что другие везут контрабанду мешками и ящиками, ну и давай ляпать фамилии — и наших окружных генералов, и московских начальников, и даже известных артистов, которые сюда приезжали. Нашли, мол, стрелочника, который корячится не для себя, а для других. Скандал получился публичный и громкий. Когда мой дурачок протрезвел, ему дали понять, что если он заложит других, то этим себя не спасет, но свою жизнь за решеткой сделает просто кошмарной. А будет держать язык за зубами, получит немного. И вообще, может, еще все обойдется. — Она сползла с подоконника и жадно закурила длинную тонкую сигарету. — И он их послушался, смирил свою бешеную гордыню. Знаете, какой у него характер? Только я и могла его усмирять. Дали ему три года, говорят, это минимум. Но, видимо, он кому-то там все-таки нахамил, потому что сунули его в камеру к уголовникам, а те офицериков очень любят… Конечно, по-своему. — Она зло, отрывисто засмеялась и продолжала с издевкой. — Его там оттрахали вдоволь. Опустили, как они говорят. Это его-то, который считал себя пупом земли! Он был холеный, упитанный, тело белое, гладкое, как у женщины. Представляете, как там над ним изгалялись?! Через год я приехала к нему на свидание… Лучше б не ездила и не видела, в кого он там превратился! Худой, кожа висит, глаза затравленные, как у бездомной дворняжки. Я вообще-то никогда его по-настоящему не любила — вот так… А что, разве мало баб, которые едва терпят своих мужиков! Но он-то от меня кайфовал… Развелись мы вскоре после суда… А тут увидела его, и сердце зашлось. Жалко стало, хоть плач… Да я и поплакала на обратном пути, ведь столько лет прожили вместе, спали в одной кровати, я от него дочь родила…— Она замолчала, тщательно, по-женски вытирая платком пот над верхней губой. — Вы, наверное, удивляетесь — что это у бабы язык развязался… А с нами такое бывает… Тем более, вы, а я в людях, о-о-о! разбираюсь, вы человек крепкий, надежный, недаром вас к нам прислали. И не пьете… Мне уже рассказали. Жаль, а то бы я вам предложила стаканчик».
Янов с самого начала подозревал, что она навеселе, а тут ее начало развозить, язык стал заплетаться, щеки полыхали. «А, может, выпьете с дамой,-- смеясь развязно и грубо, сказала она, -- кстати, не самой худшей в столице нашей республики? В порядке исключения, а? И ради любви к красоте! Между прочим, это я себя имею в виду! Не хотите? Ну и правильно, и молодец! Настоящий мужчина — сказал нет, значит, нет!» Ее глаза, еще недавно сиявшие теплой голубизной, стали холодными, словно остекленели. — «Почему я вам все рассказала? Вывалила это дерьмо? Потому что я ненавижу вашу редакцию! Тьфу! Там редактор подонок. Нет, не вы, извините… Я говорю о прежнем, Верховском. О-о-о! — она подняла руку и помахала выставленным указательным пальцем. — Я хочу, чтобы вы их там поприжали. Вот! — Видимо, сознание у нее путалось и на другое переключилось. — Кому нужна эта война в Афгане? Тем, кто не воюет. Так? И для чего? Чтобы привезти кое-что из-за речки. Иначе какой смысл погибать? Только везут не те, кто там погибает. Вот такая фигня, блин. Кто-то везет ящики с барахлом, а кого-то везут в ящике, как барахло. Груз двести, слышали? Вот! Ну, идите теперь, я вас отпускаю» И она махнула ему рукой, словно королева своему верноподданному.


V. Вчера и сегодня: ВЛАСТЬ ПАМЯТИ

«Спасая себя, порой топим других,
а потом страдаем всю свою жизнь.
Если мы все еще люди, конечно».

Могильщик 1
За несколько дней до отъезда Янова из санатория за их столом вместо двух ветеранов появилась симпатичная и не совсем обычная пара. Он (высокий и загорелый, с рельефной мускулатурой под белой футболкой) был похож на спортивного профи, если бы не походка — осторожная, как будто под ним минное поле, и если б не глубокие шрамы на лице да не темные очки на глазах. Она же – маленькая и худенькая, словно девочка-школьница – походила, скорее, на несовершеннолетнюю дочку своего взрослого спутника.
Он усадил ее, отодвинув стул, пожелал соседям приятного аппетита и только потом сел и сам, и движения его были замедленными и не очень уверенными, что никак не вязалось с его мощной фигурой.
На первый взгляд казалось, что это он, большой и сильный, опекает ее, но по тому, как она на него смотрела, словно мать на ребенка, как подвинула ему вилку и отставила, что б не мешала, тарелку с пловом, уже поданным на второе — все ее поведение убеждало, что это она, маленькая и хрупкая, внешне слабая и беззащитная, словно тростинка, на самом деле опекает и защищает его.
А вечером, через день, когда Янов сидел во дворе, ожидая Наталью, которая прихорашивалась перед ужином, новый сосед по столовой подошел к нему сам.
— Не помешаю? — спросил он и сел рядом, предварительно ощупав скамейку.
— У вас что-то с глазами? Ранение? — спросил Янов после минутной паузы.
— Было такое, — неохотно ответил он.
— Афган или Чечня?
— Спецназ. Джелалабад…А потом и Чечня, как же нам без нее.
— А-а-а, джелалабадское пекло…Я однажды там побывал…, — Янов подумал, вспоминая и потирая лоб, и продекламировал. — «Если хочешь жить, как туз, поезжай, браток, в Кундуз, интересен сущий ад, выбирай Джелалабад» — по-моему, так пели ваши ребята.
Парень улыбнулся и закурил сигарету.
— Кирилл, — сказал Янов и протянул ему руку.
— Артур, -- ответил он и добавил. – Говорили и так: «Афганистан – страна чудес: зашел в кишлак – и там исчез».
Янову нравился этот видавший виды вояка, бывший капитан или, возможно, майор, потому что лет ему явно за тридцать. За очками глаз его не было видно, но они, скорей всего, светлые, будто выцветшие, как летнее небо в солнечный день — так почему-то подумалось Янову. А лицо у него смуглое и широкоскулое, простоватое, но для мужчины нормальное, с крупными, четко вычерченными губами, энергичным, волевым подбородком и двумя шрамами наискосок по щеке.
Наверное, так выглядели римские легионеры Юлия Цезаря. Эта неожиданная аналогия Кириллу понравилась, и он решил ее на всякий случай запомнить. И все-таки лицо у него исконно славянское: не резкое, не воинственное, а добродушное, готовое улыбнуться.
— Извини, Артур, но со зрением как?
— Был полный швах. Но теперь правым глазом кое-что вижу. Могу обходиться без палочки.
Он говорил об этом спокойно, без стеснения и надрыва, видно, привык уже к подобным вопросам.
Тут их разговор, к сожалению, и прервался, потому что подошла Юлия, его спутница, и он встал ей навстречу. На этот раз она показалась Янову не такой уж молоденькой, просто из той категории женщин, которые и в старости — словно девочки, загримированные под бабушек. Сейчас ей можно было бы дать и восемнадцать, и двадцать восемь.

2
А общение с Артуром было продолжено, но уже следующим утром. Как всегда в это время, Янов спустился к озеру и уже начал пробежку, когда, обернувшись, увидел его у кромки воды. Но возвращаться не стал, а, сделав круг, подбежал к пляжу уже с другой стороны. Артур, сняв футболку, отжимался возле скамейки, на которой устроилась пара настырных, любопытных ворон.
— У тебя и зрители есть, — сказал Янов. — Кыш, чего тут расселись!
Вороны каркнули, словно выражая этим свое недовольство, и улетели, но недалеко — уселись на соседний грибок.
— Далеко бегаете? — спросил Артур.
Он закончил свое упражнение и надевал футболку.
— Раньше думал дотянуть до марафона, а теперь не больше десятки.
— Старость — не радость?
— Пострадал на войне. Политической. Как будто афганской мне было мало.
— Это как?
— Напали, поддали. Вот теперь прихожу в себя.
Артур повернулся к нему с молчаливым вопросом. Они сидели на скамье, расслабившись и отдыхая.
— Я журналист, был военный, отсюда Афган, а теперь партикулярный, отсюда больница. Там пули, но они меня пощадили, а здесь кулаки, которые не щадят.
— Так вы летали в Афган из Ташкента?
— Так точно. Из окружной военной газеты, где несколько лет был редактором.
— Журналистов, как и артистов у нас побывало немало. Я как-то сопровождал Чурсину, в те годы очень известную.
- Да, да, я помню.
- Когда поднялись на вертушке, она упросила меня пострелять из пулемета, из курсового. Летим, а внизу большая отара и людей никого. Ну, я ей и разрешил. Отвела душу… Ви-и-изги восторга! — Он улыбался: видимо, любую войну вспоминают по-разному — и со слезами, и с доброй улыбкой, как и всю нашу жизнь. — Общался и с журналистами из вашей газеты. Да, был один майор, фамилию уже не припомню. Он сгорел в вертолете.
— А я как раз приехал в Ташкент и попал сразу на тризну. Говорят, талантливый и рискованный был газетчик.
Артур покачал головой.
- А рисковать-то зачем? Ну мы – спецназ: вернулся назад – хорошо, не пришел – для того и создан.
Он рассуждал как солдат, живущий на войне и войной, без ненужной и вредной романтики, рисовки и вообще всякой театральщины. Янов это понял, но все-таки возразил:
- Чтобы писать о бое, надо участвовать в бою. Чтобы узнать вкус вина, надо его выпить – наверное, так? – пошутил Янов.
- А-а-а… Ну вам виднее.
Он сел свободнее, вытянув ноги, и взглянул на Янова, словно решая, продолжать ли этот разговор с ним, и решил продолжать:
- Я знал еще одного вашего майора; просился с нами, когда мы прорвались в Пандшерское ущелье, докапывался, как там, в Пандшере, насчет камешков, алмазов, значит. Кому война, а кому мать родна – так получается.
Когда он говорил это, уголки его губ были слегка приподняты, словно мысленно он насмешливо улыбался.
- А фамилия его? – спросил Янов с интуитивным интересом газетчика, угадавшим интересный материал.
- Точно не помню… Белов? Нет… Но что-то похожее… Да я его как-то по телевизору видел.
- Может, Беляков? – наугад назвал Янов.
- Точно, Беляков! Сейчас он депутат Государственной Думы, если не ошибаюсь.
- Ну и шустрый парень! – воскликнул Янов. – Из зэков – в депутаты! Он же сидел за контрабанду. Вы знаете, что он сидел?
- Знаю.
- А мне о нем его жена, тогда уже бывшая, доложила еще там, в Ташкенте. А вам-то откуда вестимо?
- Интересно?
- А как же! Коллега все-таки, хоть и тоже бывший. Его фамилия проходила по ряду скандальных историй. Но откуда мне было знать, что это тот самый Беляков! Я никогда с ним не встречался, потому что он был в нашей редакции еще при прежнем редакторе. А мало ли Беляковых не свете!
Артур, сдержанный, неторопливый и рассудительный, как уже отметил Янов, помолчал, видимо, собираясь с мыслями, а Янов быстро вспомнил, что Белякова упоминали в связи с госзакупками по непомерно высоким ценам (один туалетный ершик аж за 13 тысяч рублей) и что, якобы, именно он сбывал и эти ершики, и кровати с позолотой для областного МВД, и канцелярскую бумагу, и ручки фантастической стоимостью для чиновников. А потом пошли разговоры о грандиозной афере с утилизацией военного имущества, списанного, якобы, по негодности – это после злополучного указа Ельцина в конце 90-х годов, когда быстренько возникли коммерческие фирмы, и одну из них организовал именно Беляков, которые приобретали автомобили, БТРы, тягачи и даже вертолеты по цене металлолома, а реализовывали, в том числе и за рубежами Родины, как вполне пригодные для эксплуатации, каковыми они на самом деле и были, ибо перед продажей проходили через ремонт, даже капитальный, и техобслуживание. Дела эти, поговорив о них, вскоре замяли, потому что причастны к ним были не только ловкачи, типа Белякова, но и высокопоставленные аферисты, в те времена неподсудные. Тут же всплыл и Верховский, старый знакомый Янова еще по Ташкенту; сняв погоны, он быстро внедрился в быстро растущее племя чиновников, и сегодня живет и работает в том же городе, что и Янов (еще один фокус судьбы!) в качестве пресс-секретаря губернатора, и они с ним сегодня противники, и не исключено (все, все может быть), что он как-то причастен к покушению на него, которое Янов, вопреки совету врачей, не хочет и не может забыть. Именно Верховский закупал у Белякова (выходит, сработала их еще прежняя, ташкентская связь) все эти ершики и прочее имущество для областного чиновничества. Жулье, как сорняк, расцветает там, где его поливают, а не вырывают с корнем. Подумав так, Янов засмеялся и спросил:
- А вы с Беляковым, никак, кореша, раз в курсе всех его дел?
Артур тоже засмеялся и сказал, разминая плечи:
- Кореша, но не с ним, а с тем, кто о нем много чего знает… У нас в роте был прапорщик по фамилии Никаноров. Нормальный, порядочный служака, правда впечатлительный, переживающий сверх меры… Есть такой тип мужиков. После Афгана он уволился и запил: сорвалась душа, как и у многих, прошедших через ту войну. Беляков ему тогда помог, как афганец афганцу, взял его к себе в шоферы. Ярослав, так звали Никанорова, и возил его, и охранял, и защищал, всякое у них было в те дикие годы. Мы с ним перезванивались и встречались несколько раз, особенно после того, как меня в Чечне подорвали. Я же уже говорил, он хороший парень, душевный, понимающий. Друг на войне – друг на всю жизнь, так я думаю. Ну а потом у него все изменилось – ушел в веру, религию. Конечно, не сразу, такие вещи внезапно не происходят. -- Артур говорил это неторопливо, раздумчиво, тщательно подбирая слова, словно не только для Янова, но и для себя, что-то проясняя в своих суждениях. – Афган многих сломал, там ведь выросли не только герои, но и убийцы, киллеры, а то и бомжи, пьяницы – дно человеческое. Беляков – соседство опасное, мир жуликов и воров. Куда он заведет? Так что религия – тоже уход от этого зла… Был у них случай, ставший для него судьбоносным, поворотным.
Янов пожалел, что нет у него сейчас диктофона или хотя бы ручки с блокнотом, и он сосредоточился, стараясь запомнить и суть, и детали.
- Поехали они на рыбалку, - рассказывал Артур, глядя не на него, а в сторону леса. – С ними был и заместитель Белякова, совладелец их фирмы. Вечером, как водится, выпили, а утром, на зорьке, собрались на озеро. Заму стало плохо, Ярослав предложил немедленно вернуться домой, к доктору, а Беляков против: мол, полежит и оклемается. Сели вдвоем в лодку и – в камыши на другой конец озера. Вернулись перед вечером, а зам уже и не дышит. После этого Ярослав ушел от Белякова, вернулся к себе на родину, в Тулу, и зачастил в церковь. В прошлом году, когда я был в Москве, в клинике, он ко мне приезжал. Поговорили с ним по душам, и он признался, что его мучило подозрение, даже не подозрение, а уверенность, что Беляков своего зама отравил и бросил умирать, а он, получается, причастен к этому преступлению. Вы спросите, зачем отравил? Чтобы завладеть его долей активов и женой в придачу. Причина стара, как мир.
- И как – завладел?
- Конечно! – он усмехнулся. – А как же иначе! Драма в шекспировском духе, впрочем, в духе всех времен и народов, а уж нашего, сегодняшнего времени, и подавно.
Они встали, и Артур добавил в заключение:
- Убивать на войне – это как бы в порядке вещей: не убьешь ты, убьют тебя. Тут как бы все честно и справедливо. А вот убивать безоружного и беззащитного, да еще выгоды ради – это, конечно, тяжкий грех для нормального человека. Вот он и мучается.
— Телефончик его не дашь? А может быть, адресок?
— Адрес не знаю, а телефон — не проблема.
Они пошли вверх по лестнице, беседуя по дороге. Янов, естественно, спрашивал, Артур отвечал. Где и кем зарабатывает на жизнь? В охране, где же еще! Это, разумеется, временно, чтобы сейчас было не только на хлеб, но и на масло. Он учится и хочет стать профессиональным психологом, ведь прошел через многие передряги и за плечами немалый опыт душевной работы. Это поможет понять человека, которого угнетают проблемы. А у кого нет кричащих проблем?.. Как видит текст? Сейчас, после двух операций, кое-что видит. Но ему Юлька читала и теперь помогает. Без нее какая учеба?
— Я где-то слышал, что психология — это наука двадцать первого века, — сказал Янов.
— Работы, я думаю, хватит, — согласился Артур и полез в карман за мобильником, который напомнил о себе мелодичным звонком. — Да, Юль, поднимаюсь…. А вот это излишне, встречать меня совершенно не надо… Ты что, будешь нести меня на руках? Надорвешься! Тем более, я не один… Да, да, бывший полковник, спортсмен и так далее… Пока, пока, все в порядке. Чао, малыш!
Он захлопнул мобильник и сказал, широко улыбаясь:
— Это жена.
— Я смотрю, она тебя опекает, такая маленькая – такого большого.
— Что с ней поделаешь? Она медсестра в госпитале, где я лежал. — Он тоже перешел на «ты». — Знаешь, мне тогда жить не хотелось. С женой раньше еще разбежались, а тут и вот это. — Он поддернул очки. — Мать умерла, наверно, от горя. Вот так! А я даже на похороны ее не поехал, не смог, как ты понимаешь. Единственный ее сын.
Они остановились на последней площадке. Артур отвернулся и закурил. Помолчали.
— Такая была апатия, — продолжил он, выбросив недокуренную сигарету. — Думал, пора и кончать — дойти до окна, подтянуться, ухватившись за раму, как за перекладину, свалиться на асфальт с четвертого этажа — и финита ля комедия, как сказал Пушкин, уходя в мир иной. Полный отпад! Юлька меня и спасла, ходила за мной, как мать, жена и сестра, вместе взятые. Нахлебалась хлопот! Ведь мужик только телом силен, а душою бывает слабак. Тем более, если прижмет. Вот с тех госпитальных пор она меня и опекает. Привыкла, такой сложился у нас стиль отношений. Я, было, начал протестовать, но бесполезно: обижается, в слезы, я, говорит, тебе уже не нужна…Так что пусть опекает.
— А ведь это и ей тоже нужно, а не только тебе, — сказал Янов.
— Пожалуй. У нее характер женщины-матери. Такой не исправишь, да и не стоит.
Следующим утром Янов уже уезжал. За ужином они обменялись номерами своих телефонов. В записной книжке Юлии нашелся и телефон Никанорова, который сейчас живет в Туле.
— Только ты с ним поосторожней, — предупредил Артур на прощанье. — Вспоминать такие истории не каждый захочет.
Это уж точно! Говорить о своем позоре, даже невольном, все равно, что ходить без штанов по улице.

3
Еще когда подъезжали к Туле, Янов вышел в пустынный, продуваемый сквозняком коридор вагона и, дождавшись короткой стоянки, чтобы грохот колес не мешал разговору, позвонил Никанорову.
Было семь тридцать утра — вроде, рановато для телефонных визитов, но лучше извиниться, чем не застать хозяина дома.
Ответили сразу.
— Слушаю вас, — это был женский голос, усталый и удивленный.
— Простите за беспокойство…
— Ничего, говорите.
— Если можно, Никанорова… Ярослава.
Молчание в трубке. В соседнем купе с шумом откинулась дверь, и с верхней полки высунулась лохматая голова.
— Это Тула? — спросила голова, щурясь спросонья.
— Еще нет, — ответил Янов и отошел вглубь вагона.
Телефон, наконец, ожил.
— Это кто? — подозрительно спросил тот же голос.
— Еще раз простите, что звоню в неурочное время. Меня вы не знаете, но мне очень нужно переговорить с Ярославом…
Опять выжидательное молчание. А поезд тронулся, стремительно набирая скорость.
— Хорошо, — добавил он, — моя фамилия Янов, и я не вестник печали.
— Но Ярика здесь нет.
Вот этого он и боялся: скажут «нет», и единственная тропка, ведущая к Никанорову, упрется в тупик. Но пока ясно одно — это его квартира и это его телефон.
— Но когда же он будет? — вежливо настаивал Янов.
Женщина медлила, видимо, что-то преодолевая в себе. Возможно, это жена Никанорова, но, возможно, и дочь. Нет, скорее жена или подруга, судя по голосу, но никак не ребенок.
— Понимаете, я здесь проездом… И еще еду в поезде… Мне бы очень хотелось с ним поговорить.
— Но его нет сейчас в Туле. И будет он …, — она опять колебалась, — скорее всего, не скоро.
— Очень жаль, очень, — и тут он рискнул. — А вы не могли бы уделить мне какое-то время? Видимо, вы ему человек не чужой.
— Он мой муж… А что вы хотите узнать?
Поезд уже набрал ход, двери в тамбур были открыты, и в коридоре стоял грохот колес, заглушающий тихий и вялый голос в трубке.
— Этого не скажешь по телефону, тем более в поезде, — наверное, она оценивала ситуацию, и Янов добавил. — Скажите, куда мне подъехать… Хотелось бы до обеда, если это возможно.
— Когда вы будете на вокзале?
В ее тоне появилась решительность.
— Поезд прибывает в восемь сорок четыре.
— Хорошо, ждите меня возле справочного бюро.
— Спасибо… Да, я буду в пиджаке серого цвета. А вы?
— Я к вам подойду.
И в телефоне раздались гудки.
А чуть раньше из купе вышла Наталья и внимательно, склонив голову на бок, слушала его разговор.
— И кому ты назначаешь свидание?
— Это мне назначают.
— Не успел даже приехать, и уже шашни заводишь?
Но он не поддержал ее шутку и сказал, размышляя:
— Странно и неожиданно, честное слово. Она…
— И кто же она?
— Жена Никанорова. Я же тебе о нем говорил. — Янов задумчиво почесал затылок. — И вот выясняется, что Никанорова сейчас в городе нет, а жена его не только готова со мной поговорить, но даже сама придет ко мне на вокзал. Тебе не кажется, что это несколько неожиданно, скажем так?
— Ну, почему же? — Наталья придерживалась иногда особого мнения. — Выходит, ты ей интересен по какой-то причине.
— Это по какой же причине?
— Она говорит, что Никанорова нет и скоро не будет? А может, он почему-то пропал, сбежал, наконец… И она надеется хоть что-то узнать о своем исчезнувшем муже? Цепляется за любую возможность.
— Может быть, все может быть…

4
Она подошла к нему сбоку и тронула его за рукав.
— Вы, наверное, Янов?
Он повернулся — перед ним стояла невысокая худощавая женщина средних лет с круглым простоватым лицом, обрамленным с обеих сторон короткими светло-русыми волосами, которые прямыми прядями спускались до скул, и Янов подумал, что они похожи на старинный шлем, закрывающий ратникам голову. Но запомнились больше всего ее глаза, в которых застыло болезненное, наивное удивление и как бы вопрос — за что вы так со мной и почему?
— Да, я Кирилл Янов, — сказал он, помедлив. — А вы жена Ярослава?
Она кивнула и скорбно поджала губы.
— А это моя супруга Наталья.
— Алина, — представилась жена Никанорова.
— Наташенька, ты погуляй, а мы с Алиной… Простите, как ваше отчество?
— Акимовна, но можно просто по имени.
— А мы с Алиной Акимовной немножечко покалякаем… Здесь шумно и душно. Может, на улице?
Они вышли в сквер возле вокзала и устроились на скамейке. Возникла недолгая пауза.
— И чем же вам интересен мой муж? — спросила жена Никанорова и предположила. — Видимо, вы тоже афганец?
— Только в какой-то мере. Я был журналистом военной газеты, которая ту войну освещала.
— А-а-а, так вы служили в Ташкенте.
— Да, а в Афган летал в командировку… Мне бы хотелось обсудить с Ярославом… Точнее, выяснить у него обстоятельства одной ситуации.
— Понятно.
Ее лицо изменилось, стало отчужденным и сумрачным. Она даже сделала движение, словно собираясь подняться, и Янов понял, что вопросы в лоб могут ее только спугнуть, и потому начал издалека.
— А вы чем занимаетесь? — спросил он с улыбкой и коснулся ее руки, которая нервно сжимала колено.
— Я преподаю в школе русский язык и литературу.
— А-а-а, и у вас в это время «окно».
Она кивнула, но без улыбки, по-прежнему настороженная.
— Вас наверняка что-то тревожит, — предположил Янов, — и, видимо, это касается Ярослава.
Она кашлянула, пожевала сухими губами и сказала с хрипотцой, грудным, низким голосом:
— Кто вам мой муж? Встретились, разошлись? Ведь вы журналист. У вас таких встреч очень много.
— Тут дело не только в нем.
— А с ним беда. Или как еще это можно назвать, я не знаю… Нет, нет он здоров, но… — Она снова помедлила, все еще сомневаясь и преодолевая себя. — Но… Одним словом, он намерен уйти в монастырь, постричься в монахи. И я уже ничего не могу с этим поделать.
— А родители, дети, родственники, наконец.
Ее лицо сморщилось и сразу постарело на добрый десяток лет, глаза повлажнели и стали еще темнее.
— Родственники… Их у него нет, детдомовский он… А дети… Наша дочь — это наше несчастье… Недавно она покинула нас.
Ее голос дрогнул, утончился и, казалось, сорвется, а слово «покинула» она произнесла с душевным надрывом.
— То есть? — спросил Янов, сомневаясь, так ли он понял ее. — Вы хотите сказать…
— Она выбросилась из окна.
— Боже мой! — вырвалось у него.
— Хотя мы всем говорим, что упала, но я-то знаю, что это она сама.
— Я вам сочувствую… Ужасно, ужасно! Но почему?
— Разве вы не знаете нашу проклятую жизнь! — Наверняка, она думала об этом и говорила это уже много раз и все-таки волновалась, страдая и возмущаясь. — Она инвалид от рождения и решила не утруждать ни нас, ни себя… Неправильно это, несправедливо, но вот так получилось.
— Бедная девочка.
— Уже не девочка, девушка и очень красивая, но ходить не могла… Сидит перед зеркалом и говорит: «Ну, кому я такая нужна?» Ведь кругом реклама роскошной жизни — процветающие, ухоженные женщины, богатые мужики, машины, яхты, курорты. А на самом деле… Вы и сами все знаете.
— А что же врачи?
— А что врачи? Все упирается в деньги. Мои родители – пенсионеры, брат – работяга, Ярик – сирота. Правда, он кое-что заработал, когда возил олигарха. Но все пошло на квартиру. Откуда у нас капиталы? Вот доченька и не захотела никому быть обузой — ни себе, ни другим.
Воображение помогало Кириллу в работе, но иногда заносило в такое, от чего ему становилось не по себе, и сейчас он представил тело девушки, распростертое на асфальте, и резко взмахнул головой, отгоняя эту картину.
— А теперь мне надо мужа спасать: трагедия с дочерью его доконала, — сказала она, нервно проводя рукой по волосам. — Монастырь — это ведь тоже уход из жизни, как мы ее понимаем, суицид своего рода…
Янов согласиться с нею, конечно, не мог, но и спорить посчитал неуместным, и потому высказал предположение:
— Возможно, это не смерть, а спасение его души, а значит и тела. Наверное, так он считает.
Она, полуотвернувшись, сжав блеклые губы, смотрела на него с подозрением и укоризной.
— А вы, значит, верующий?
— Мы все должны верить в какие-то истины, иначе превратимся в зверей. А что касается религиозности, то в церковь я не хожу и молитв не совершаю, но о проблемах духовности поразмыслить считаю полезным. — Она хотела что-то сказать, но он остановил ее жестом руки и продолжил. — Хотя, как и вы, не думаю, что монашество — единственный выход из душевного тупика.
— Именно! — Она энергично кивнула и даже приподнялась на скамейке. — А я что ему говорила? Это эгоизм, а не святость. Он решил меня бросить, оставить одной с этим горем. Ну, скажите, скажите, разве не так? — Она наклонилась к нему и вопросительно, умоляюще всматривалась в его лицо. — Он считает, что там, вдали от людей, ему будет лучше. А мне каково? Он общается с Богом… А мне с кем общаться? Тоже идти в монастырь? Но так у нас вся страна покроется монастырями. Конечно, келья — далеко не квартира, но и так можно решить проблему жилья. — Она усмехнулась. — И что же нам всем – обрести счастье в кельях? А кто будет работать на производстве, в науке, в школах учить детей, сеять и выращивать хлеб? Святой дух?
Она достала платок, высморкалась, вытерла возмущенные слезы и продолжила, глядя на Янова с мольбой и надеждой:
— Я вам скажу, где его можно найти. Поговорите с ним.
— Хорошо, это я вам обещаю. — Янов записал адрес монастыря, куда уехал Ярослав Никаноров, и спрятал блокнот, чтобы не смущать собеседницу. — Ну а что еще его угнетало?
Женщина, видимо, сделала то, что хотела, и уже поглядывала на часы.
— Пожалуйста, еще пять минут, — настаивал Янов. — Он работал на одного олигарха.
— А-а-а эта история, когда там кого-то убили или отравили… Она мучит его и сегодня. Он считает, что они бросили человека умирать, и он [ВИ1] .
— Но ведь не Ярослав это решил, а его хозяин, -- уточнил Янов.
— Все равно он считает и себя виноватым. — Голос женщины опять задрожал, а глаза стали влажными. — И смерть дочери — тоже, якобы, кара ему и за Афган, и за этот конкретный грех… А мои слезы, мои слова до него уже не доходят…
Из вокзала вышла Наталья и взглядом искала Янова.
— Да, — продолжала жена Никанорова, — к нему приезжал его бывший хозяин. Уговаривал… Деньги нам предлагал… В общем, они о чем-то договорились тогда. О чем конкретно, я уже точно не помню, да и не разбираюсь в их делах. Но Ярик мне сказал, что они с ним солгали, представили все не так, как было на самом деле. Это его шеф просто спасал свою шкуру… А сейчас он уже депутат Государственной Думы. Я хотела ему написать, чтобы он помог нашей дочке, но муж запретил, потому что подлостью, видите ль, не торгуют. Но чем только у нас сейчас не торгуют — и землей, и водой, и властью, и честью, и совестью, и телом, и красотой, и, разумеется, подлостью тоже. — Ее губы дрожали. — Такое настало время, однако Ярик продолжал жить в каком-то своем мире, который я ни понять, ни признать не могу, — она замолчала, сглотнула слюну и добавила. — Я все-таки написала тому депутату. И что же вы думаете?
— Он отказал?
— Хуже. Он не удостоил меня даже ответом, хотя письмо мое получил: оно было с уведомлением. А дочка все поняла: пятнадцать лет все-таки ей было тогда. Нас еще раз ткнули носом — мол, мы в этом мире никому не нужны.
Она стремительно встала.
— Наговорила вам всякого… Я преподаю детям литературу, должна нести им светлое, доброе, вечное… А что мы видим вокруг? Где взять слова для этого светлого?.. Извините… Мне уже надо идти.
— Это вы меня извините, что вторгся в вашу нелегкую жизнь. А как фамилия того депутата?
— Беляков Анатолий Петрович… А вы все-таки поговорите с моим мужем. Нельзя же думать исключительно о себе.
Она уже отошла, но вернулась и сказала смущенно:
— Да… Запишите номер моего телефона и его тоже. Правда, он на звонки не всегда отвечает. И, пожалуйста, позвоните, что там у него.
Янов смотрел, как она быстро переходила улицу, а когда перешла, обернулась, словно желая еще что-то сказать, но передумала и скрылась за поворотом.
Тут же подошла Наталья и посмотрела на него вопросительно.
Янов встал ей навстречу.
— Может, поедем дальше? А по дороге я тебе все расскажу.
Они сели в маршрутку до Кимовска, чтобы оттуда добраться до Епифани, Натальиной родины, где и сегодня живет ее мать. Янов долго молчал, а Наталья его деликатно не торопила. Уже когда подъезжали к Кимовску, он сказал:
— Жаль женщину. — И Наталья поняла, кого он имеет в виду. — Ей ничего не осталось, кроме как принять свою новую жизнь, какова она есть. И, кажется, она ее приняла. Еще одна ушибленная душа.

5
Монастырь утопал в зелени и цветах.
От ворот в глубь территории вела прямая дорожка, мощеная плиткой. По сторонам ее стояли невысокие фонари с ажурными металлическими колпаками. Шелестели кроны белоствольных берез, пахло хвоей, роняли на землю опавшие лепестки красные и белые розы. Все вокруг дышало умиротворенным покоем, было чисто, ухожено и добротно, продумано и красиво.
— Спасибо, что вы согласились встретиться с незнакомым вам человеком, — сказал Янов.
— Это потому, что вы были за речкой, то есть в Афгане, — сказал в ответ Никаноров. — Афганское братство пока еще живо.
Он встретил Янова у краснокирпичных монастырских ворот после трудного телефонного разговора на шестой день попыток до него дозвониться. Они прошли по дорожке и теперь сидели в беседке, украшенной деревянной резьбой. Поодаль теснились два белостенных храма под голубыми легкими куполами и желтое двухэтажное здание, тоже увенчанное крестом. Видимо, там были кельи монахов, потому что других помещений не наблюдалось.
— Ваша супруга просила меня с вами поговорить, и это я ей обещал, — сказал Янов, внимательно наблюдая за собеседником.
Никаноров молчал. Был он в темной рубашке с закатанными рукавами и в тесных джинсах, которые подчеркивали его худобу, а смуглое лицо наполовину скрывали усы и черная с проседью борода. Янов все пытался поймать его ускользающий взгляд, но Никаноров смотрел либо в землю, либо мимо него.
— Как-то на вас повлиять мне вряд ли удастся. Это я понимаю, но все-таки…
— Не надо, Кирилл Михайлович, — остановил его Никаноров. — Передайте Алине, что вы со мной поговорили и все такое… А мое намерение неизменно…, оно мне указано свыше.
Он повернулся к Янову и, кажется, первый раз за время их разговора посмотрел ему прямо в глаза. Его брови вопросительно вскинулись, а на лбу обозначились глубокие складки, но через мгновение лицо снова приняло спокойное, отрешенное выражение.
— Собственно, я пришел к вам с другим намерением, — сказал Янов. — У меня к вам вопрос по одному эпизоду.
— А зачем это вам?
В его темных глазах, до сих пор к нему равнодушных, сосредоточенных на себе, вспыхнул настороженный интерес.
— Собираю материал о политиках, о нашей новой элите, в том числе и о вашем бывшем шефе, которого вы возили. У каждого публичного человека, входящего сегодня в историю государства, есть и своя предыстория, неизвестная или мало известная публике.
Никаноров задумался, пожевал губами в густых зарослях бороды и усов, а на лбу его, между бровями пролегла страдальческая складка душевного напряжения.
— Наша война в Афганистане — тяжкий грех… Он породил беспредел девяностых и сегодняшние безобразия тоже. Но у этого общего греха всех нас, ныне живущих, есть еще и грех личный. — Он сморщился, словно от боли. — Нет, нет, он не малый, потому что не бывает больших и маленьких отступлений от Божьих Законов. Есть просто грех, и человек должен молить Господа о прощении.
— Но ведь монастырь — это не выход для всех, — не удержался Янов и по привычке страстного спорщика хотел изложить свои доводы, но вовремя остановился.
— Вот я и буду молиться за себя и за всех. И, прежде всего, за себя. Если каждый будет блюсти свою душу — это и есть наше спасение. Мне дела нет ни до вас, ни до моего бывшего шефа. Не суди и не судим будешь…
— Хорошо, — согласился Янов, хотя не спорить стоило ему немалых усилий, — я желаю вам светлой жизни в этой обители.
— До пострижения еще далеко, — сказал Никаноров и степенно провел рукой по бороде, словно приглаживая ее. — Надо подготовить себя. В монастырскую келью входят с чистой душой. — На его лице промелькнуло что-то вроде улыбки, голос стал тише и рокотал спокойным, раздумчивым баритоном. — А пока я помогаю приютам, работаю здесь в монастырской конюшне, катаю детей. У нас тут и верховой езде обучают…
Он замолчал, видимо, устыдившись своего, как ему показалось, неуместного хвастовства.
— Вы простите мою настырность и мое профессиональное любопытство… Но что произошло на рыбалке, той, после которой вы решили уволиться?
Никаноров хмурился и молчал, отвернувшись от Янова.
- А зачем это вам? – наконец, спросил он, не скрывая своего недовольства.
- Мне в данном случае интересен господин Беляков. Важно знать не только светлых праведников, но и темных грешников. Не так ли? – не сдержав усмешки, заметил Янов.
- Там было преступление, - быстро ответил Никаноров, нервно дернув ногой, а в его голосе прозвучали не смирение и покаяние, приличествующие монаху, а горечь и осуждение, даже раздражение, видимо, обращённое к себе.
— А что вы могли? — поддержал его Янов. — Умереть за компанию с этим несчастным? Ведь помешать Белякову не в ваших силах. Убийцу не остановишь, не сейчас, так потом он все равно совершит свое подлое дело.
— И все равно это мой тяжкий грех. Я ведь подозревал, чем это кончится, но…Теперь молю Господа о прощении.
Он, обернувшись, перекрестился на купол храма, который был у них за спиной.
— Послушайте, Ярослав. В Афгане была война. Там гибли тысячи наших солдат. Чья это вина? Уж, конечно, не ваша. Да и потом в этой нашей коммерческой мясорубке… Это ведь тоже война, и в ней тоже убивали и убивают… Своих, словно чужих… Как и на той злополучной рыбалке…
Янов помолчал, внимательно наблюдая за страдальческим лицом Никанорова, и спросил:
- Беляков Анатолий Петрович, вроде, был у вас в дома, в Туле. Так мне сказала ваша жена.
— И это мой второй грех, потому что я согласился соврать… Якобы зам его умер от сердца.
— Но ведь там все шито белыми нитками.
— Беляков сказал, что дело замнут. У него все и везде куплено.
— Вы так любили своего шефа, что решили его защищать? – опять не сдержал своей иронии Янов.
Никаноров снова нервно дернул ногой: видимо, монашеское спокойствие давалось ему с трудом.
— Дело в другом… Я тоже тогда смалодушничал, струсил… Не хотел быть причастным, соучастником, так сказать. Преступный мир – как болото: раз ступил – и увяз, и поплатился за это. Господь милосерден, но только к тем, кто пострадал за прегрешенья свои и раскаялся.
— Вы-то раскаялись, хотя формально не виноваты, а вот Беляков …Кстати, он ведь был осужден за контрабанду и сидел в тюрьме. Вы это знали?
- Знал.
- И как же он выкрутился потом?
- Подробно не в курсе, но, вроде бы, доказал, что его обговорили, подставили.
- Кто?
- Те, кого он собирался разоблачить. Он ведь был, как и вы, журналистом. А вообще, не нам судить и не нам миловать.
Никаноров поднялся, давая понять, что разговор их окончен.
— Спасибо вам, Ярослав, и мир вашей душе, — сказал Янов и протянул ему руку.
И тут ударил колокол в храме, и тягучий, упругий звон поплыл в солнечной выси.
Они попрощались. Никаноров, худой и высокий, пошел в одну сторону, а Янов в другую, к воротам монастыря.


[ВИ1]





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 50
© 12.05.2018 Владислав Иванов
Свидетельство о публикации: izba-2018-2272069

Рубрика произведения: Проза -> Роман












1