Крила. Глава 67


Помню Бабу Севу по дрибушкам, маленьким косичкам, которые она всегда держала аккуратно заплетенными под хусткой, как будто старательно оберегая их от солнечного света и взглядов посторонних. Самое интересное, что видел в туалете кафельную плитку точь-в точь с незатейливым узором, как у ее сорочек и хусток- косынок. Все ее сорочки и платья с узором и орнаментом составляли всегда четко продуманный ансамбль- все белое с синим, или с темно-коричневым рисунком, как вышитые. Сильно морщинистое лицо, одновременно и немного крючковатый нос, лицо, изрезанное морщинами, как сморщенный фрукт для взвара, скукоженный на солнце и ветрах. Глядя на Бабу Севу, я видел ее глубокие морщины, и представлял ее огромным индюком со сморщенной кожей. Это были мои детские ассоциации, когда кожа человека покрывается глубокими складками, как выжатые после стирки белье или мочалка, становится, как лицо шарпея, похожей на высушенные на солнце сухофрукты. Кожа цвета сушеного абрикоса, который постоянно, с течением времени, переходит из твердого и сочного состояния в просто сухое, становится все тверже, даже без косточки внутри, становится простой курагой. Так сменяется с возрастом, со временем, упругое на жесткое оттого, что налитый фрукт, как мясистая слива или абрикос, костенеет, сначала жесткий от напряжения, потом сменяется твердым, когда начинает черстветь, испарив всю свою мякоть, мясистость и воды. Сама небольшого роста, сухая, с кожей бледной, как худосочные сизые «ножки Буша» и проступившими, ярко выделяющимися темно-синими жилами на руках, как выпавшими проводками из радиоприемника. У нее не было горба, просто была согбенная от времени, со сколиозом, как пошатнувшееся, прогнувшееся дерево, как наклонившееся от тяжести и своих плодов к земле притянутое своим тяжелыми ветками напруженными плодами, так и она, под тяжестью лет, наклонившаяся к земле. Кожа лунного цвета, как у и всех стариков, лицо, которое не выдает ни загара, румянца и кровинки, лицо, не отмеченное солнечным светом, колера бледной поганки, как говорят цвета омлета, цвета опресноков.

Баба Сева знала множество присказок и поговорок, была подлинной кладезью фольклора, носителем яркой, самобытной и живой души своего народа, при этом ни одной песни на украинском языке я от нее не слышал. Баба Сева напевала песню, которую я сам нечаянно и случайно запел однажды в прихожей, как будто она меня догнала спустя годы. Вспомнил, что Баба Сева постоянно припевала мне песни «Жили у бабуси два веселых гуся», и «Замечательный вопрос, почему я водовоз» –ее напевал даже Дед. Вторая песня в «свое время» его тревожной молодости, на селе была особенно популярна. Баба Сева постоянно рассказывала, как стих, и пела показательно на русском языке, без малейшего акцента песню «Солдатушки, бравы ребятушки» и даже Дед мне ее пел, чтобы развеселить. Со мной специально не делали акцента на том, что говорили на суржике и украинском, а не на чисто русском. В семье не придавали значения на каком языке говорить- простые люди говорили на суржике «исповедуя» двуязычие, не делая поправки ни на среду, где я расту, ни на «русский мир», говоря, как проще и удобней-не поучая, поправляя и не переучивая. Именно этот подход и формировал мою всеядность и адаптивные способности, что, находясь в любой среде, я должен всегда быть своим и принятым- дома и в гостях, в селе и городе, в Украине и России, в большом городе и провинции, среди людей абсолютно любого уровня подготовки, образования и культурного уровня. Неграмотная Баба Сева учила меня молиться «Елизаветинской молитве» «Отче наш», передававшейся из уст в уста со словами-архаизмами, и переданная житейская мудрость и бессмертное слово не могут говорить о том, что это были люди «другого уровня». Это был не другой уровень понимания, как коллективный опыт великих предков или врожденные вещи. Подчеркивая важность образования, профессионального роста и подготовки, это не отдалило меня от людей, не дало мне зазнаться и позволило общаться с людьми разного образовательного уровня без брезгливости, предубеждения и дистанции. Первым делом я написал под ее диктовку, когда научился писать, наверное, уже в первом классе, молитву «Отче наш» и заполнил свои детским почерком граматку - книжицу, где были разделы- за здравие и за упокой. Только слово «сосрод»-со сродниками было для меня непонятным и диковинным –смысл его я узнал только в конце 2010г., как многие вещи нам достаются и знания слишком поздно-это как отсутствующий паззл, когда тот встает на свое законное место. Как будто через много лет находится недостающая пуговица нужного цвета-или висюлька из люстры-когда все уже привыкли ее почитать отсутствующей, как будто находится нужный парный носок, (или еще какой- нибудь предмет из одежного ансамбля, который начинают носить с уже изрядно выцветшей, выгоревшей на солнце, и полинявшей от частой стирки никуда не исчезавшей вещью). Когда я женился, я вписал в раздел «за здравие» свою жену- и в этой книжице, где все было заполнено еще моим детским почерком- удивился тому, что кроме меня не вносил туда никаких записей, как будто именно я законный хранитель этого древнего списка после моей прабабушки, как будто мне доверена семейная тайна и традиция, которую я также бережно передам своим потомкам, научив их прежде молиться.

Баба Сева неграмотная, которая натурально за пенсию при мне расписывалась крестиком, по сути, была сама копилка житейской мудрости- поскольку все решения приняты ей в семье и по поводу судьбы Мамы, как единственного ребенка, и ее особой роли в состоявшейся маминой свадьбе, что она остановила ее родителей и настояла на том, чтобы маму выдать замуж. Она принимала прозорливые и верные на определенную долгосрочную перспективу решения. Бабушка всегда говорила на Бабу Севу при мне «Баба Севка»- как-то немного пренебрежительной ноткой «за глаза». Баба Сева, будучи неграмотной, слюнявила и листала страницы, и «читала» задом наперед, книги, с конца, как на иврите и спойлерный неважнецкий чтец, чтобы узнать в чем развязка сюжета. а я показывал ей, что нужно наоборот, но она была усердна и упрямилась. Я понимаю, насколько сильна была ее тяга к знаниям, как то, что ей не удалось в полной мере реализовать, но я верил, что это может состояться благодаря мне и ее усердию, общими стараниями. Пишу в ее день рождения, и день рождения племянника, и глубоко символично, что еще праздник «День вышиванки», все совпало, все сошлось, все сложилось как паззл, головоломка, все ручьи и притоки сошлись в одну полноводную реку.

Баба Сева была во многих городах, когда ездила продавать семечки. Приезжала проведывать Деда в Метрополию, учитывая, что с мужем были в натянутых отношениях, то она тогда приезжала если не к Прадеду Елисею, а к родственникам Пампушкам. Баба Сева все время особо упоминала один город, часто вспоминала, и они с Мамой потом туда ездили, когда ей было лет 70, но она была уже не такая «живчик». Я тоже был в том городе, почтил его своим присутствием. Бабушка привозила товары, покупая на выручку вещи для дома. Это было в ее личных установках и психологии «Коробочки» «все в дом, все в семью». Бабушка идет и несет в руках мешок, или сумку, непременно, что-то, да есть, чтобы руки не пустовали, «марно не ходить», если руки пустые, ничего не несут, то она идет, а усталые руки безвольно болтаются, как плетки. Баба Сева привозила с торговли только деньги. Бабушка привозила полотно и еще какие-то товары, когда наторговывала, и до сих пор, как вышитые подзорники, простыни, шторы, покрывала для кровати. Такие товары она часто привозила- какие-то отрезы ткани и тюль, само собой, на окна, одеяла, чтобы украшать дом. У нас были такие, тонкие-голубые покрывала, с белым орешками, вытканные. Их называют марселевые или жаккардовые одеяла. То, как мои Бабушка и Баба Сева занимались рукоделием и вышивкой крестиком, создавали сложные, масштабные картины и орнаменты, говорит о том, что у них было отличное чувство вкуса и цвета, искусное владение инструментом, что подчеркивает многогранность этих людей, талантливость и силу. Занимаясь по жизни черновой работой, будучи чернорабочими, привыкшими тяжко и горко вкалывать и пахать, эти люди сохранили народные промыслы и умения, настолько филигранны в умениях, будучи «универсальными солдатами», готовыми ко всему.

Я сам отчетливо помню ее по упорному труду, как Баба Сева, уже, будучи в возрасте далеко за 80 лет, ходила на речку. Уже когда ударили холода, и в ледяной воде, голыми руками, сизыми от низких температур, с выступившими синими жилами на запястьях и кистях, она прала скатерти и покрывала и домовые коврики –которые в Америке называются «джерси»-такие, плетеные из разноцветных тряпок-старых чулок и ненужных платьев, кусков ткани, полотна, которые набивала до отказа в ряднину, которую таскала на себе, как вязанку хвороста, на спине. Она говорила: «силы меня покидают», когда ходила сама, в гордом одиночестве стирать белье на речке. Выжимала и несла ряднину, и вода текла по рукам и ногам, пока несла к дому с реки. Выкручивая такие тяжелые мокрые ряднины я сам представлял себя Никитой Кожемякой и зная свои усилия представлял каково тяжело было ей. Когда много лет назад, до берега речки напротив двора Деда Моисея они с Мамой шли совместно прать, та выбивала на льду дорожки, которые сама сделала и соткала. Она брала Маму для того, чтобы праником деревянным выбивала. Вода стекала с них был трескучий мороз, и они мерзли при переноске. Приходила домой руки красные как раки, как свекла, потому что в ледяной воде стирала. Бабушка наливала ей 100 грамм, чтобы согрелась, и не заболела, и Баба Сева хвасталась тем, что постирала. Говорила: «в мене щось не та сила, покидають мене сили». Маме было 25 лет, и она еще тогда удивлялась, о какой силе та Баба Сева говорит, если самой Маме не под силу было и даже в то время молодости тогда поднатореть, оттаскать груз такой тяжести, вынести на себе. Вот что значит закалка.

По семейной легенде, однажды Бабушка и Дед «украли» меня у родителей, прямо на перроне отправлявшегося на Юг поезда. Они выхватили меня из рук Мамы, и Дед меня унес в сторону. «Як ми тебе тодi викрадали» -как постоянно любит вспоминать моя Бабушка. О, Украина, счастливая страна моего детства! В садик-ясли я не ходил. Поэтому я прожил год в селе, наблюдая, как последовательно сменяются времена года. У меня появились несколько масок на резинке-звездочета, бабы Яги и гладиатора. Я слышал бабушкину колыбельную «Колы-бели, бели-бели, колы-белочка моя», помню мультик в «Вечiрня казка», аналог «Спят усталые игрушки» на украинском телевидении. Бабу Севу мы все ее в семье называли именно «баба», а не ласково «бабушка», и даже как правильнее было бы для меня «прабабушка»- потому что она была бабушкой мамы-и так повелось. У меня такое чувство, что этот год я провел, не выходя из комнаты Бабы Севы, потому что я помню только ее пружинную кровать с высокой решеткой, кучу разных настеленных одеял, как в сказке «принцесса на горошине», на которой Баба Сева играла со мной в карты в «подкидного дурака» и «пьяницу», сама в них и научив играть. Баба Сева меня часто спрашивала, когда я сидел у нее «в ногах» на синем стеганом одеяле с узорами, похожими на официальную расцветку Олимпиады 2014, по другую сторону кровати: «Чого ти так важко дихаешь?». Ей казалось, что я дышу с трудом. Будучи уже в возрасте, у нее сохранялся чуткий слух, что она слышала даже то, как я тяжело дышу, что казалось ей аномальным. На ее кровати с коваными железными дужками для меня было настоящее раздолье. Пружинная кровать позволяла на ней много, задорно и весело прыгать, как на батуте. Из хобби и увлечений был деревенский «тюнинг»- в свободное от трудов праведных время Бабушка брала «золотинки»- фантики –блестящие вкладки между конфетой и оберткой и заворачивала в них сушеные веточки овса и получался овес с золотыми и серебряными колосьями. Еще вырезались снежинки из таких фантиков и лепились на окна, а в промежуток между двумя створками окон прокладывалась вата, символизируя снег и укладывались эти снежинки-блестки. Так в условиях дефицита «голь на выдумки хитра» украшала себе быт, скрашивала негатив и устраивала себе уют из доступных ей средств.

Над кроватью, ведя обратный отсчет, висел отрывной календарь, за которым по настоянию Бабы Севы я неустанно следил. , Я помню эти выкрашенные в голубой цвет подоконники, обильно уставленные керосиновыми лампами, тарелками со всевозможными пуговицами-гудзиками и комнатными цветами- фиалками и алое. Моя прабабушка-Баба Сева, которая научила меня в жизни двум самым важным вещам: молитве «Отче наш», играть в карты в пьяницу и подкидного дурака, и сообщила мне две главные жизненные аксиомы: «Аби кузка не скакала, нiжок бы не ламала» и «Две в тарелку, третью в рот, вот как повару везет»-что переводя на современный доступный язык в формате нашей жизни – «не надо делать лишних движений», «как хорошо тому у кого есть доступ к ресурсам», соответственно. Еще что помню от Бабы Севы- так это ее идиомы- «бiсова душа», «бiсова кров», и такие колкие и едкие фразы-словечки, которыми она обычно ругалась с Дедом, награждая его или соседей, или непослушных домашних животных- коров, свиней, петухов и куриц, гусей- которые ее злили своей непоседливостью или тем, что вероломно забредали в сад- «щоб тобi очi повилазили», «щоб ти из ума зiйшла», «тороплене», «паразита кусок», и все в том же духе. Наверное, посылать друг другу проклятия в быту принято у южных кровей. Business as usual. It works. Баба Сева своеобразно, интересно «общалась» с живой скотиной и птицей, с курицами в курятнике. Она на них таким хриплым старушечьим голосом грудным: «ге ге, посидали, посидали», «а ну, га-га, позбiгалися», как будто дает команду тем курицам, у которых нет мозгов. Вообще, считается, что птица глупее обычного животного. Тогда я еще не знал, что курица распознает лица хозяев. Тем не менее, она с ними общалась словами, человеческим языком. Я вспомнил еще какое-то выражение бабы Севы, но у меня к вечеру выветрилось из головы, я его даже хотел записать, это было обычных матерных слов от нее никогда не слышал только эпитеты «курячи мозги» и сравнение, когда мышцы-мускулы, такие маленькие, «як у горобця колiно».

Я ее помню по ее высмаркиванию носа по- артиллерийски. Прямо как в песне брутально и сурово: «моя бабушка курит трубку». Простые люди, сельские. Баба Сева мне почему- то запомнилась больше всего за сбором крыжовника-как мы сидели -я с мамиными маленькими складными ножницами, а она с большими, дебелыми, немного тупыми, с облезлыми эмалированными ручками, и аккуратно обрезали хвостики у ягод крыжовника, и я, вытирая ягоды об одежду, ел эти кислые ягоды. Она постоянно приговаривала житейскую мудрость про «две в тарелку-третью в рот, вот как поварю везет» с сильным русским акцентом. Но в ее устах даже прибаутка на русском все равно звучала по-украински. Может, от произношения, может, оттого, что привык воспринимать родной язык, как суржик- из перемешанных русских и украинских слов, которые не вызывают отторжения, а переплетаются разноцветным пестрым ковром произношений и значений. Язык живой, вне любых форматов. Само название «агрус», которым Баба Сева называла крыжовник, исчезло и было малоупотребимо, начиная с 11-12 века, тем самым, она за тысячу лет передала мне то знание, что сейчас не найдешь даже в Интернете. Я думал, что эти все словечки все, как поплавки, как значки- маячки, по которым я потом, в будущем непременно смогу разобраться, чтобы понять из какого они края родом, какие диалектные слова, что-то особенное в речи, как пуговицы, присущее только им. Чем бы они выделили себя, обозначили, идентифицировали, чтобы мне было легче докопаться до корней, копнуть или ковырнуть еще глубже, до самой сути. Как загадки-задания, раскиданные на Форте Байяр для встречи со старцем Фруа. Просто я кроме, как от моих бабушек, таких редких «эксклюзивных» слов больше нигде и не встречал. Странно, если они еще кем-то употребимые, то я слышал только от них, может, такой диалект. Потом однажды искал все утро, но ни в «Гугл», ни в «Яндексе», я не нашел никаких соответствий, видать, за сто с лишним лет, прошедших от рождения Бабы Севы данные слова так и не были повсеместно введены в оборот и обиход. Мама говорит, что Баба Сева иногда приговаривала: «А чи ты чуешь чи нi?», «А кому я кажу?», «а до кого я балакаю?», как бы подчеркивая, что это настолько важно, а ты по рассеяности или занятости другим нарочно не обращаешь внимание. Я не слышал от нее ни одной песни, как она пела, ни одной колыбельной, кроме той: «Люли люли люли, а всем деткам дули, а Алеше куличи, шоб спав добре у ночи» и «Iхав, iхав пан пан, на конику сам, сам, а за ними гоп, гоп, на конику топ, топ», «змерз як цуцык». Говорила слова «шкода» на то, что я пакостил, или портил, как любой ребенок. На Бабушку и всю родню невестки баба Сева говорила «мадьяры», за то, что они все такие черноволосые были, не то, что венгры, или из-за того, что очень жестокие. Постоянно ругала Деда за курение и «от та горилочка» на то, что Дед употребляет. Серхио сказал, что младшая сестра Пампушка все время была плаксивым ребенком, и Баба Сева ее постоянно дразнила, перекривлялась с нее «ве», все время еще более досаждая ребенку.

Баба Сева знала неимоверно большое количество народного фольклора- свадебных и обрядовых песен, как бы перекличек, обращение к жениху, и тут же на этот случай у нее был готов ответ, и так к каждому участнику церемонии и свадебного обряда. Мама говорит, что так собиралась записать их, но не нашлось времени. Ей в этом не было равных, когда на свадьбе молодежь не знала, как ответить на очередном этапе церемонии, Баба Сева пристраивалась сбоку незаметно, сначала суфлером, а потом и вела-пела дальше, был диалог. Голос выл какой-то скрипучий, но смысл и удачный ответ переигрывал всех и все. Из чего я вывожу, что она была Веркой Сердючкой, ведущей, заводилой, местной звездой и знаменитостью, каким потом в селе стал Брат, устраивавший соревнования и концерты, с оформлением выходных билетов, который так и не поступил в артистическое училище. Баба Сева говорила искаженными словами «красотки» на кроссовки, «трахтор» на трактор, на кроликов даже не по -украински «кроли», а «короли». Я удивлялся, в чем был смысл в акценте, трудности произношения, или в намеренном периначивании слов, ведь Баба Сева даже именовала героиню бразильского мыльного сериала «Богатые тоже плачут» или «Просто Мария» именно -«Эстер» –«Таня». Это было когда она пересказывала соседской Тетке Маньке содержание серии: «Народила дитину. Назвали Танею».

Всегда была «душой компании» и центром притяжения, к которой приходили «гулять» другие бабушки. Когда к ней приходил Дед Моисей или другие бабки, особенно Баба Гуня и Баба Маша, с палочками и без, согнутые пополам от старости. Хотя они называли это действо проведывания «гулять», что она лежала на койке, а те сидели на стуле, теребя набалдашники своих клюк или палочек. То, что они говорили и общались, обсуждали последние новости-это казалось мне странным «гулять», всегда находясь в помещении, а не на открытом воздухе. Мы всегда угощали гостей всем сладким, молоком, и кислым молоком (простоквашей), и это угощение мы давали без просьб и обращения-просто как гостинец за посещение и внимание к нам, как «комплимент от шеф-повара за визит», «заходите чаще». У нас этого добра всегда дома было в избытке.

Другой из постоянных гостей была наша дальняя родственница Баба Маша- сморщенная, как сжатая мочалка, морщинистая бабушка, которая жила рядом с маминым одноклассником - она угощала меня песочным печеньем в промасленной бумаге, бывшее самым драгоценным и доступным в продаже угощением того времени- оно было вкусным и приятным старикам, которые от недостатка зубов просто макали его в горячий чай, а когда оно размякало, ели эту тянущуюся и тягучую теплую сладкую массу, и ели-жевали ее деснами. Я потом узнал, что так принято макать печенье в чай у англичан. Есть традиция утренний чай употреблять именно таким образом, они называют это «строительный чай». Баба Маша жила по соседству с маминым одноклассником, которая слишком часто к нам захаживала, и это внутреннее убранство комнат у всех было одинаковое. У всех какая-то полутьма, полу-потёмки. За тяжелыми занавесями еле пробивается свет, тусклое освещение. На подоконниках стоят керосиновые лампы, зеркальца и свечки. Накрахмаленные рушники у красного уголка и портретов. Сильно заставленное пространство предметами домашнего обихода. Дом напоминает по внутренностям материнскую утробу, где можно остаться и переждать грозу и житейские бури, катаклизмы. Все завалено красными подушками, перинами, стегаными одеялами, везде все белое, бежевое, кремовое, желтое, красное и розовое. Дом, как внутренности тела, вся обстановка, как кишки. Такое Мама часто называла как «лежбище морских котиков», «берлогу медведя».

Дед Моисей сидел седой, как лунь, с бородой лопатой, как сам ветхозаветный пророк Моисей или самый старший брат в пьесе «12 месяцев», а его старая клюка мне казалась прямо посохом. Он чинно и благородно, с особой статью, садился на стул в промежуток между столом и дужкой кровати, под зеркалом и настенным календарем. И я скакал у него на руках, отрывал листок за листочком отрывного календаря, который по указке Бабы Севы держал в актуальности. Я заглядывал в зеркало, хранящее в себе отпечаток времени и всех в нем даже единожды отражавшихся, и переставлял цыганские иголки в синей подушке для иголок со вдетыми в них нитками. Баба Сева с трудом могла вдеть нитку в игольное ушко, только в цыганские иглы, и я ей помогал в этом занятии. «Зашили» или «зажили» типа «вдень иголку в нитку»- говорила и Маме Баба Сева. Мама говорит, что Баба Сева брала Маму в мешок, и несла на себе, и Мама просила, чтобы подняла ее повыше, чтобы можно было смотреть. А там, по раскисшей дороге, вверх на ярок, когда мама была постарше, она помогала детям вытащить на гору груду металлолома, как та бабушка с внуком на КАМАЗе в «Ералаше» на просьбу «ба-бу-шка». Несется, забыв себя саму, Пельтцер, запыхавшись на ходу, со словами: «Бегу бегу, внучек».. Бегу бегу, внучек.

Это та Украина, которую я помню, и которой уже больше никогда не будет - мы–бездушные люди, у которых телевизор, как ластик, голливудской шелухой вынул все потроха- мечтательность, душевность, славянскую милость, несмотря на скромный и убогий быт- без цифровой электроники, стиральных машин, и подогреваемых ватерклозетов- даже без ясного света- среди этих лучин- керосиновых ламп- эти люди всю жизнь хранили свою Святую Веру, забывая о себе, не имея при советской власти даже паспортов, получая копеечные пенсии- эти люди- чьему беспримерному подвигу мы обязаны всем тем, что у нас есть- этим жилистым старческим рукам, которые трут самодельные костыли и опоры, эти люди, которые слепыми (!), в алюминиевых мисках, собирают сливы или абрикосы- чтобы вас угостить- вас- здоровых и сильных, и от этого всего –от их подвига жить и существовать при всей окружающей херне, мы должны не просто снимать головные уборы, а кланяться в пояс их трудолюбию и самопожертвованию.

Я помню Украину такой, когда все мои «предки» еще были живы и вкладывали в меня душу, и я, как послушный щенок, готов был без устали целовать эти лоснящиеся щеки соседских бабулек, и наших дальних родичей, за то что они такие милые, остались в моем детстве, в моих теплых воспоминаниях, в горечи того, что это время ушло безвозвратно. Когда я думаю, какие качества я унаследовал от всех этих людей в моем суповом наборе- я думаю, что у каждого я взял самое лучшее- у мамы энергичность, гиперактивность и творчество, умение делать своими руками, у Отца –духовность и выдержку, терпение и романтику, полет мысли и фантазии, пробы творчества именно интеллектуального- писания и созидания, аналитики, масштабного мышления. От Бабушки- упорство и любовь к труду, от Бабы Севы- любовь к земле, трудолюбие, азы христианства, первую молитву и генеалогические изыскания в граматке - в том, что она передала мне часть нашего общего целого, которое я только воссоздаю своими руками-всю нашу корневую систему-обряды, традиции, самобытную культуру. Она передала мне фольклорный пласт, самоидентификацию, украиншип. Дед- именно творчество механического плана- архитектура, механика, механизаторство, прикладные умения- Дед дал чудо созидания. Прадед Елисей- человек принципов, тяга к справедливости, амбиции и пассионарность, веру в себя. Бабушка Катя- какой-то сельский аристократизм, белая кость, голубая кровь, ученость, грамота, потому что происхождением из рода священников- что тогда в меня вложил мой Дед Коля и его родители, мне доселе неведомо- я ведь так мало о них знаю. Дед Коля был школьным учителем, как и супруга- и то, что они были педагогами, учеными людьми, предопределило и тягу к знаниям, и специфичному интеллектуальному труду.

Для меня, жившего в национальных республиках СССР- Украина это, предмет смешанных чувств, которых невозможно отделить друг от друга, и вычленить их по раздельности- отбирая положительные чувства, притупляя отрицательные, давая преобладание одним над другими- мухлюя в этом «судействе», подыгрывая подсуживая одной из сторон. Украина –это прежде всего, повод для гордости, гордости историей- историей не той, про которую всегда будут говорить, что всю жизнь под кем-то «под турком», «под шляхтой», то в составе Австро-Венгрии, то в Российской Империи, я думаю, сразу можно «заткнуть» все эти «пельки»-всего одним -«страна обрела государственность»-и в том, что ее конечное обретение в 1991 году было бескровным- заслуга и достоинство многих людей. Украина пришла к тому, чтобы этот выпавший ей исторический шанс использовать- не считая себя чьей-то житницей. В конечном итоге, за все провинны и негаразды пенять нужно на себя, а не на ««невидимые руки», которые мешают». Родина предков кажущаяся "самобытной", «аутентичной», мова- «соловьиной», «кольоровой»-это как твоя семья, которую ты любишь только на расстоянии- когда ты говоришь с ней по телефону, идеализируешь ее, не видишь ее недостатков, прощаешь ей слабости. А на секунду тебя погрузить в твою домашнюю атмосферу, с ее невымытой вовремя посудой, и со сломанными ручками у шкафчиков на мебели ты сразу весь выходишь из себя, начинаешь срываться. Эмпатия первых дней проходит, и какие-то мелочи начинают тебя раздражать, а не только что-привлекать твое внимание.

Так и мой Отец- не смог найти себя и прижиться на Родине, и Сибиряк- расписной удалец, понторез с грандиозными планами и цветами красноречия- сильно «сдал»- «спекся» - всего за несколько лет.. Маугли из джунглей вернулся к людям. Мы не знаем, как люди приняли его. Если это был последний из рассказов о Маугли –то символичность оконченной фразы заставляет задуматься именно о неблагополучном конце. Дети, воспитанные природой и вне города, чахнут в урбановой среде. Так и здесь- человек который весь белый свет исколесил, увидел своими глазами эти самые краи света, отчий дом его манит магнитом, он скорее хочет туда вернуться-после скитаний, и все. Все. С этим возвращением все и заканчивается. Нет перспектив. Нет постоянного занятия. Тихое угасание. На примере моих родных это Patrie- shifting- типа приехал на Родину и «похерились» все благие начинания (по аналогии с дауншифтингом, когда вообще от жизни ничего не надо). Я хотел бы еще привести пример из жизни кошек. Может, это не в тему, и даже не всех людей, волею судеб, да что там- своею собственной волей-где –то там «Сини мої на чужині, На чужій роботі». Так и я подтверждаю своим жизненным примером вековые формулы Тараса. Про кошек. Когда кошку отлучишь от материнской кошки- они, котята, потом все вырастают, и даже если они одного «помета» или «посева»-после разлуки друг друга не признают. Сколько я не тыкал ребенком их мордочками друг друга- вы же сибсы, родные, вы же братик и сестричка, я же всего на год котенка забрал в город и опять привез в село. Что там! Не признают. Так и мы славяне, не хотим друг друга признавать родными. Короткая память! Отсутствие исторической памяти.

Есть дни, которые не забудешь- тот майский день, когда тебе впервые повязали пионерский галстук, и ты побежал по вспаханному полю, по рыле, на огород, чтобы показать соседям- старикам: «Дивiться, люди! Червоний, як прапор!». Так бережно хранил фотографию Отца –черно-белую, где он бережно качает тебя малюткой, и радовался тому, что на фотографии-ты такой черный, а Отец-такой белый- и вы с ним-одна кровь. Радовался общению- всему –шашлыкам, поездкам за город, поездкам на дачу, на которой никогда толком ничего не хотелось делать, и тем более выращивать, как будто еще юнцом не понимаешь, что имеешь моральные обязательства перед своей землей и должен хранить ее, эту землю (потому что если ты ее не будешь уважать и обрабатывать- ее будут уважать и обрабатывать другие, которые видят, как ты губишь свою родную землю своей ленью и бесхозяйственностью, своей беспечностью и эгоизмом-оставляя после себя только срач, битое стекло- до травинки выжигающее, сработав, как линзы, корабельные леса, и кучи мусора). Ты должен все сделать и приложить все зависящие от тебя усилия- чтобы она (твоя земля) плодоносила, не стояла под паром, или под сорняком, не ждала-именно чтобы твоя земля не ждала другого хозяина! Я помню, как Бабушка впервые приехала на Кубань, она села, подогнув колени, и в ее руках чернозем превратился в пух, я помню, как она его растерла на морщинистой ладони, и сказала «яка земля родюча». А перед этим на этих шести сотках мы выносили тяжелые камни, их можно было разбивать, чтобы видеть кварцевые прожилки и сердцевину- впервые увидел, что камень представляет собой не целостную однородную массу, а внутри его есть прожилки –того, что я называл тогда про себя слюда или кварц. Простые камни, не драгоценные, ни полудрагоценные-так вот, мы их выносили с участка, чтобы очистить землю, чтобы ее можно было потом вспахать трактором, а потом возделывать самому вручную- инструментами и рабочим инвентарем. Потом мне Брат рассказывал, как находясь на свадьбе или дне рождения он видел чересчур деловую молодую особу. И когда о ней спросили-что собой представляет сказали, что она занимается бизнесом-вывозит из Украины плодородный слой чернозема и даже камни. Камни? Простые камни. Мою землю и мои камни, принадлежащие мне и моему народу (который защищал ее от захватчиков) правда вывозили отдельные лица, присвоившие эти ресурсы себе. Как будто впервые обратив внимание или впервые додумавшись, одумавшись –ты стоишь перед зеркалом- смотришь на себя- а под тобой стены «ходят ходуном», потому что нет уже ничего- «запродана нiмотi». Я представляю эту девочку подбежавшей и дотронувшись до этой земли, как будто сказавшей-это моя- я первая ее увидела. Так вот различие между нами- что я живу для того, чтобы защищать эту землю, а она -чтобы продавать и первый мой враг в данный момент больше тот -кто ее продает, (еще торгуется, наверное, для вида) неважно - за бесценок или нет, неважно, присваивая заработанное (язык не вяжется сказать «заработанное») вырученное- а сам факт продажи. Вопрос нет в том, научились ли мы сейчас ценить то, что находится под ногами. А вопрос совести и отношения к своей земле-средство для наживы-ее же столько много, бескрайние ее горизонты может и дают кому- то основание думать о бесконечности, неисчерпаемости- но я -то понимаю, что все конечно. Все конечно и исчислимо, без исключения. Конкретное число отведенных тебе зим, лет, весен. Все это кратно. И ты встретишься с людьми, и прочитаешь столько- то книг и число их будет. (Неужели не веришь?!). И с этой мыслью сложно освоиться и попытаться к ней привыкнуть-но уже, научившись ценить насущное, и те средства, которыми ты располагаешь…

Пiслямова

Степи мої запродані
Жидові, німоті,
Сини мої на чужині,
На чужій роботі.

(РОЗРИТА МОГИЛА.[Тарас Шевченко. Зібрання творів: У 6 т. — К., 2003. — Т. 1: Поезія 1837-1847. — С. 252-253; С. 691-694.]





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 10
© 12.05.2018 Алексей Сергиенко
Свидетельство о публикации: izba-2018-2271840

Рубрика произведения: Проза -> Роман












1