Крила. Глава 66


У Деда была татуировка над перепонкой между большим и указательным пальцем с корявой надписью имени после военной службы. Дед никогда не говорил мне о себе «в третьем лице», как «дед» или «дiд» или «дiдусь», а все время подчеркнуто говорил: «дедушка», даже без имени, обезличенно, дедушка был единственным дедом в моем детстве, поскольку деда по линии Отца я не застал. Каждый старик ждет детской ласки и уважительного к себе обращения, и хочет это заложить, пусть даже в форме своего обращения, перестраховывая себя от неуважительности и пренебрежения в дальнейшем, как бы закладывая семена на будущее. Тут пока выговоришь многими слогами: «дедушка», однозначно, само собой, волей-неволей настроишься на вежливость. Дед неплохо учился в школе, имел исключительно каллиграфический, аккуратный и ровный почерк. Дед вел песенник, но скорее, по своему наполнению и содержанию, это дембельский альбом в период службы в Армении. Служил в республике Армения, гора Алагез, войска связи. В Интернете про эту загадочную воинскую часть мало сведений. Как правило, в войсках связи служат слабые по здоровью, но при этом башковитые, способные, толковые ребята- они же связные, проводники, нерв армии. По крайней мере, этот принцип отбора военных кадров господствовал и в Советской армии. Я пытался разобраться, где же находилась и что это была за воинская часть связи, но так и не смог пока определить достоверно и точно. Даже во время своих частых командировок в Армению я все пытался разобраться по его сберегательной книжке 50-летней давности, то отыскать какие-то следы и свидетельства о службе моего Деда, но тщетно. Я видел многие его не то, что пожелтевшие, покрасневшие, полинявшие и выцветшие от старости фотографии, где он с друзьями растирается полуголый, по форме одежды номер два, снегом, и я тоже хотел такую фотографию. У меня была одна такая фотка- я хотел дома сделать реконструкцию, и одел отцовские сапоги и галифе, только фотки не вышло -кадр засветился, и снега было мало, как кот наплакал, что я даже вышел в садок, а не в огород. Потом еще была фотка- где я управляю мотоциклом (как жаль, что Бабушка его вынужденно продала Дяде Васе за бесценок) в зимнем шлемофоне летчика. Тоже фотка не удалась. А там, на фотке все мы –Бабушка, я, Отец и Брат- как засветившаяся пленка..

Первый в семье цветной фотоаппарат я привез в октябре 1995 года из Америки, и до марта 1998 года я мог сфотографировать Деда и Бабу Севу, но почему-то у меня нет их прижизненных цветных фотографий. Они тяжело болели. Может быть, именно по этой причине, я их не отыскиваю. В следующем за 1995 годом, летом 1996 года тогда Дед тоже, наверняка, болел, и было вовсе не до фотографий в таком тяжелом состоянии здоровья. И Баба Сева тоже там постоянно лежала, фотографии были бы неуместными. Если брать те фотографии- то они были совместные с моими сверстницами -Пампушкой, сестрами соседками, Братом в моей синей детской куртке за погребом, сделанные осенью после приезда Рашель на Кубань. Потом Мама мне подтвердила, что Дед и Баба Сева болели. На что я сказал, что вспышка не работала, а так как постоянно они были в доме, их на улицу не выводили, поэтому фото не было, а может, и были, но мы не проявляли, тогда как была возможность. Брат и Бабушка, ведь были летние фото1996 года, где ставили на забор новые красные ворота, которые смастерил Отец. Поэтому без красочных и цветных фотографий все, что мне удается воскресить, как наяву, это собственная память, которая рисует их лица во здравии.

Дед работал почтовым курьером или страховым агентом в Госстрахе в Метрополии, ему предлагали квартиру и у него имелась возможность остаться и встать на очередь- но он не согласился. Он не захотел переехать в Метрополию, потому что не хотел оставлять мать одну. У Деда в Метрополии была маленькая комнатка, диванчик и кроватка, даже гардероба не было, а почему не остался в доме у Прадеда, может, была мотивация в том, что скучал по матери. Но основной конфликт был скорее в том, чувствовал ли он личный упущенный шанс в том, что оставил город ради матери, для которой был единственным защитником, как мужчина в доме.

Дед, будучи в Метрополии в первый раз, подговаривает маму Бабы Маши Олене Павловне во время прогулки сказать какой-то прохожей женщине на улице: «скажи цей барышни, та що носом ворота пидкида». Та ответила ей на переданную фразу: «знаешь что, девочка, если ты сказала это сама, то надо сказать твоим родителям, но если тебе кто-то это подсказал, то это обидное». Олена Павловна побежала к деду Лене, и сказала: «Никогда не говори мне подобное, зачем я только тебя послушала!». С тех пор, как она сказала: «меня никто не мог не уговорить, ни подговорить, ни подбить ни на что подобное, сколько было стыда». «Я иду вперед, а ми бобики назад» -ботинки или туфли, внешне выглядящие, как полусапожки у Деда были парусиновые, которые тогда были в ходу, в моде. Дед говорил эту фразу с украинским акцентом, она была такая запоминающаяся, раз Баба Маша помнит ее спустя более, чем 50 лет. Я потом эти туфли видел на чердаке летней кухни после смерти Деда.

Дед чуть ли техникум закончил, устроился в колхоз сразу после окончания учебы, курсы повышения квалификации сдавал постоянно, имел специальность «инженер-электрик». Когда после распределения в село приходили после техникума молодые инженеры-электрики, и их определяли в колхозную бригаду электриков, но дед и среди них был самый грамотный. Их служебные перемещения и продвижение по карьерной лестнице постоянно задевали его профессиональное самолюбие, что у них есть официально подтвержденное документами образование и «ромбик», а у него, рукастого профи, нет. Поэтому его посылали на самые тяжелые участки работы. На него морально давили, старались подставить, работалось ему не сладко. Хотя Дед и выпивал, но самую работу ответственную, самую тяжелую, самый экстрим, треш и угар, поручали именно ему. Дед был практик, Дед не был теоретиком. Иногда он тяжело изъяснялся на словах, но практическую сторону дела знал и выполнял хорошо. Дед был страшный флегматик, так медленно, неторопливо, основательно все делает, но обязательно доводит до конца и логического завершения. Бабушка, напротив, сангвиник, человек порыва и неукротимой энергии, а Дед, не торопясь, мог решать сложные задания, потому что был усидчив, усерден и настойчив.

Дед в отличие от Бабушки окончил восьмилетнюю школу, был образованнее, как технический специалист и электрик, что подразумевает средне специальное образование. Бабушка же была простой разнорабочей, наверное, эта разность в уровне подготовки, бОльшая грамотность и профессиональная специализация давала ему повод для некоторой гордости перед женой. В моей семье вели дневник Мама и Отец. Бабушка была грамотной, но в основном она вела исключительно хозяйственные заметки и приходную книгу- книгу, куда вносила долги и заносила урожай, и вела учет и семейную отчетность, делала это системно. Но чтобы Бабушка много писала, это были или письма, или стихи, или «Видения болящей Веры», самое большое из писанного Бабушкой по объему написанного материала. Но если брать почерк Деда, он выдает в нем очень образованного человека, почерк каллиграфический и аккуратный, педантичный и старательный, что выдает в нем более основательного человека и педанта, кем может быть простой сельский труженик и мастер-электрик.). В селе был построен в 1967 г. дом, поэтому с женой и дочерью Дед не захотел переезда в Метрополию, довольствуясь тем малым, что имел, «синицу в руке» вместо «журавля в небе». Дед однако мог бы рассчитывать на работу электриком и без дальнейшего продолжения обучения. Однако Бабушка вряд ли могла рассчитывать на престижную или квалифицированную работу с ее уровнем образования –к тому же к тому времени ей уже было под сорок.

Просто мои родные сами, «деды» и Мама, не сумели реализовать тот шанс, который им выпал в жизни. Дед мог освоиться в Метрополии, получить образование и специальность. Но «бытие определяет сознание», поэтому, раз жил в селе, и с ним расплачивались самогоном за проделанную работу, это и повлекло дальнейшее осложнение. Проблемы со здоровьем, разлад и натянутые отношения в семье, которые стоически переносились моей Бабушкой. Но так жили многие, если почти не все, во многих семьях алкоголизм стал причиной всех бытовых конфликтов, насилия в семье, трагедий и прочих неурядиц. Поэтому вредная привычка это не есть нечто исключительное и из ряда вон выходящее, а обыденное и сопутствующее жизни людей, как и окружающая обстановка. Можно пристраститься к порокам и в любой степени материального достатка и благополучия. Разруху и стынь также могут усугубить вредные привычки. Просто здесь никто его целенаправленно не спаивал. Просто Деду «бракувало» силы воли, ему ее просто недоставало. И он не мог порвать со своим окружением, потому что нужно было вырваться из всего окружающего его мира и системы бытия, традиций и устоев. Дед винтил самокрутки посадив самосад, носил в пластмассовом импровизированном им кисете-мыльнице. Я не помню, чтобы у Деда было много друзей, или кто-то особенно с ним общался, Дед был тоже одиночкой, он не был компанейским. Да и родня, не сказать, что часто нас навещала, кроме из соседнего села. Вернее, это мной не особо чувствовалось. Просто я думаю, в любой другой обстановке Дед был замкнутым и отчужденным. Алкоголь скрашивал его быт, стирал все острые углы и нивелировал столкновение с жестокой реальностью. Я никогда не видел Деда пьяным вдрызг, «в муку» или «в хламину». Да, он выпивал, но и лежачим, как свинья, в своей блевоте, я его никогда не видел. Мое присутствие его дисциплинировало. То, что в доме всегда росли и находились дети, это держало его в рамках приличия. Опять же семья как сдерживающий фактор. Несмотря на то, что Дед Гриша, как ветеран ВОВ реально чудил, бил стекла и бегал за женой, Дед против его воли был постоянно опосредованно втянут в разные конфликты с соседями. Дед тоже выпивал, и это оставалось всегда в кругу семьи, «не выносилось как сор, из избы». Просто на него особый отпечаток наложила и травма- последствия его избиения. Просто я думаю, что это его удерживало от дальнейших злоупотреблений алкоголем. Тот нашумевший случай не дал возможности испытывать судьбу снова и придал ему разумную осторожность. Я думаю, корень проблемы личных взаимоотношений Деда и Бабушки был в том, что Бабушка, как любая здравомыслящая женщина, была против алкоголизма супруга. Мало того, что себя гробит- еще и семье вредит.

Дед, будучи электромонтером, умел лазать по столбам без «кошек». Конечно легче забираться с «кошками»-огромные когти-кошки электрика, эти крючья, позволявшие находить равновесие на противоположной опоре. Один раз я пробовал в них залезть на цементный столб. Я -то влез только на половину столба- а Дед мог на самую верхушку- на самую макушку. А я помню еще старые электрические столбы в деревне, еще деревянные, тогда когда производили их замену-мы целое лето сидели без света, привыкли пользоваться керосиновой лампой и рано ложиться спать-иногда заряжая на другом конце улицы, на ярку, у наших родичей аккумулятор, и просматривали какие-то передачи на маленьком черно-белом телевизоре, чтобы хотя бы узнать последние новости. В то время мы привыкли воспринимать световой день, с его не всегда удачной погодой как шанс полнокровно провести это время- допоздна не возвращаться в дом, больше времени проводить на воздухе. Именно отсутствие света и побуждало к творчеству-чтению, рисованию, подвижным играм. В моем понимании дед мифологизирован до такого уровня, что я его воспринимаю как человека исключительного трудоголика, потому что страшнее для него обиды и оскорбления чем «дурнороб» тяжело было придумать. Более того, Дед был не просто электриком, а именно сельским механизатором в полном смысле этого слова. Дед был таким же, как и герой «Железного человека» Роберта Дауни Младшего- жил с красавицей, вечно был в подпитии, изобретал разные железные штуки.

Однажды Бабушка и Дед, как- то спонтанно- ни с того и ни с сего, потому что это прежде не обсуждалось- купили пушное животное –это была куница, фретка, которую мы прозвали «Рышка». Когда Дед спал, Рышка обволакивала его голову и шею, как меховой воротник, или зимняя шапка. Дед спал специфически, как гусеница, заворачивая себя в одеяло. Я же всегда спал в конверте-подворачивая со всех сторон одеяло- Дед же кутался, именно как в спальный мешок. И еще эта Рышка внагрузку меховым воротником. Именно из детства моя привычка класть руки под подушку-только сначала я клал ладошки и кулачки, теперь, став старше, я полностью засовываю руки под подушку, укладывая себе ее на предплечье… Эта куница жила у нас в клетке- которую пристроили к гаражу, оборудовав навес. Я в дом ее забирали только на зиму. Я не помню, как появился этот чудесный зверек, и куда потом делся-он был как многое происходит в нашей судьбе –без объяснения, без внятного происхождения, без первопричины-но это остается в нашем сердце и порой, навсегда-как гвозди, которые сколачивают деревянный ящик, как темы и минуты, которые связывают долгий затянутый разговор, они цементируют нашу жизнь, и наполняют ее содержание своими отдельными смыслами. Дед еще пил сырые куриные яйца, и Бабушка говорила «как куница». Дед пил куриные яйца, проделывая в них крохотную дырочку, и высасывая содержимое сырого яйца, залпом, как пионер сигнальщик–горнист- занося руку с яйцом перед собой. Когда я впервые почувствовал этот вкус, мне показалось это действительно странным- как можно это любить? Надо признать, я в детстве не пробовал ни касторки, ни рыбьего жира, поэтому я не могу по шкале крайности в отвращении упомянуть принятый на вкус мной лично какой -нибудь медикамент, в том числе полезный.

Дед мне вспоминается каждый раз, когда вижу американские комедии с участием актера Бена Стиллера- у его персонажей глубокие роли, и это ассоциирует меня самого с ним в том плане, что берет не такие тупые безмозговые характеры. Именно подкупает, что передает через себя чувство юмора, самоиронию, смех интеллектуала над самим собой в полной мере. Не шутовство, фиглярство и балагурство, а именно самоирония делает человека сильнее и увереннее в себе, которое показывает внутреннюю духовную силу человека, который может иронизировать над собой, и в чем-то не принимать себя всерьез, всегда строго спрашивать с себя и быть всегда к себе критично настроенным. Любовь, симпатия и расположение к этому голливудскому актеру у меня пришла именно из-за этой его внешней схожести. Теперь я не пропускаю ни единого фильма с его участием. Каждый раз, когда смотрю фильмы с его участием, я вспоминаю деда. Я думаю- что это как какой-то знак, который Дед, которого уже давно со мной нет подает мне- «я рядом». Его уникальный талант в электрике и монтерстве- я считаю его первоклассным механиком, который не смог сладить со своими вредными привычками, которые в конец его погубили и укоротили его дни на земле. Но искренне радуюсь тому, что Бен Стиллер помимо актерских талантов еще и режиссер-значит, умеет организовывать людей, и в чем-то эти успехи заокеанского актера еврейского происхождения я записываю на счет моего дедушки-в чем то, это и его победа, и пусть только из-за причины внешнего сходства. А может когда -нибудь Бен Стиллер сыграет в кино роль моего Деда?

У Деда не было золотых зубов, только железные, дешевые. Дешевые зубы для себя, но золотые руки для всех. Металлический блеск железных зубов деда, блестящих на солнце и на всех искрящиеся и яркие источники света. Расщелины между зубами. Дед любил говаривать: «дурнороб», «дурносмiх», «чамрене», «тороплене», «чума», «гай гай гай», или «га га га» – когда изображал, как кто-то ругался, паясничая или огрызаясь. Говорил и ругался так аутентично органично, что было похоже на воронье карканье. Из его любимых высказываний были такие желания добра, которыми они обменивались с Бабой Севой: «щоб ты з ума зiйшов», «щоб тобi очi повылазили», «щоб тобi добра не було»-это они употребляли ко всей домашней живности и скоту, награждая их этими восклицаниями и к месту и сопровождая свою деятельность. Эти высказывания, как атрибуты были вместо того, щоб «гилить матюки» или «гонить матюки». Еще говорил «е полiтiки, а е полiтiкани». Вообще у них был большой активный рабочий ругательный словарный запас с Бабой Севой, но общепринятого повсеместно мата не было, скорее, меня стеснялись, чтобы я не набирался острых словечек. Глядя на историю семейных союзов, оценивать их с точки зрения успешности, как мерило, глядя на крепкое хозяйство, или наблюдая как ладят, живут «душа в душу», хоть, может, и ругаются, сварятся, грызутся, но это просто моральные издержки, это просто «рабочие моменты», на которых можно не зацикливаться, не обращать внимания, они просто так стимулируют друг друга, им друг без друга никуда, и никак. Они действуют слаженно, все сухо и технично, как футбольная команда, работают молча, как спецназ, не подавая лишнего шума, не «обзываются» друг другу, иногда огрызаются, но делают. Именно это и есть и уклад, как у них принято, как конвейер, где так бабушка с дедушкой распределили обязанности, что смотришь, и диву даешься, как они работают, как отлаженный механизм. Дед немногословный, с виду замкнутый, серьезный. Никогда не видел, когда он смеялся, улыбался как-то беззубой улыбкой, стиснув губы. Когда говорил, обнажал ряд железных зубов. Не отдельные зубы вперемешку с костяными, а все железные зубы. Симпатяга. Когда Дед выпил и уже «с утра свободен», просто от того, чтобы снять накопленный стресс. Только и всего. Сама обстановка предполагает и способствует- единственный мужчина, глава семьи, все равно оправдываешь себя, говоришь «я право имею», как никто другой среди женского «обоза».

Как Дед брился, это было захватывающее и увлекательное зрелище, что можно было даже продавать на это билеты. Щетина Деда никогда не достигала трехдневной величины, исправно брился, не запуская себя, сосредоточен, иногда резал себе на шее кадык, когда ранился опасной бритвой, и ворчал, что-то бубня себе под нос, прикладывал комки ватки. Одни только инструменты чего стоили! Одноразовая опасная бритва «спутник», помазок, зеркальце, глядя в которое, я потом давил прыщи. Когда Деда не стало, я также брился, глядясь в это зеркало, и использовал бритвенные принадлежности Деда, не помазок, а чашку для крема, выдавливая туда уже не крем, а пену для бритья. Дед брился кремом для бритья, тогда еще пенки не было, для него это процедура была не только традицией, а чем-то граничащим с ритуалом, как он скреб себе лезвиями шею, всегда вещь в себе, механик, погруженный в свои мысли, может, такое происходит в голове каждого, кто не реализует себя, когда у него есть для этого все задатки и возможности. И рано или поздно он смиряется с обстановкой, в которой живет. Понимая, что этот его выбор давно сделан и подтвержден, и уже поздно что-то менять, что уже ничего не поделаешь. Сначала полно сил, прыти, потом обстановка, быт, рутина, болото засасывает, потом уже тридцать, становишься зрелым, не поскачешь, как молодой козлик, потом уже сорок, поздно что-то менять, становишься бесперспективным, и уже движешься, как по инерции, не меняя колеи, понятно, что уже революции не совершишь, а можешь прославиться только, собрав коллекцию значков или редких бабочек, становишься от скуки коллекционером монет и рыбок, или как умелец –левша, «золотые руки» из провинции, который собрал кремль из копеечных монет, как какой-то уникум из уездной дыры, когда вместо торга со совестью остаешься честным человеком, когда умножаешь свою боль и скорбь на вовремя не принятые решения. Да, так мужская часть рода деда, пресеклась именно с маминым рождением. И рождение мамы закончило их фамилию Чередник, также как и однофамильцев соседа Деда Гриши. Так мужские колена стерлись в дочерях, и уже сами фамилии закончились. Смотришь, есть рост и развитие в преемственности, что кто-то перешел в другой род, растворился в других. Наверное, это и довлело на Деда, что, родись у него сын, он был бы другим, более ответственным, он был бы совершено иным. Это происходит так, когда опускаются руки. Когда есть сын, тогда есть диалог, тогда ты получаешь еще один шанс-попробовать сначала, только более осторожно и разумно. Если честно, если задуматься, как им было тяжело, несмотря на то, что дома постоянно жили дети, или постоянно кто-то гостил, находили время для нас, со мной с книжкой сидели, предоставляли мне полное неограниченное чувство, Царство Подлинной Свободы, с одним единственным негласным запретом и уговором, «не выбегать на шлях», где ездят машины, и есть оживленное движение транспорта. Песочницы не было, как таковой, только когда привозили песок, стройматериалы, уголь, постоянно что-то делалось, постоянно занятие сводилось к тому, что привезут то угля для печки, то дров нарубить, то зерна, то соломы, пока не установили, и не провели газовое отопление.

Мой самый главный вывод в том, что мой Дед не ненавидел и не осуждал своего отца за то, что тот ушел из семьи. Он искренне любил отца, и сохранил с ним отношения, несмотря на то, что они жили раздельно. Об этом говорит тот факт, что он именовал себя, как и отец себя. Так и меня называли товарищи. Слыша это, я никогда не обижался и не протестовал против этой фамильярности и панибратства. Я понимал, что это просто эстафетная палочка, так Дед и Прадед подают мне знаки. Они общаются со мной посредством этих моих друзей, и ныне живущих и здравствующих людей. Они так сильно меня любят, что они и в том мире и в своей параллели вместе со мной, ныне здравствующим и живущим. Я не держу на них зла и обиды, за то, что сделали или не сделали, и думали ли при этом про меня или свою смену- я думаю, они в первую очередь, заботились о себе, а не о спиногрызах и потомстве. Тем не менее, ответственное поведение за своих потомков считаю безукоризненным в плане личной обязательности даже перед теми, кто тебе ничего еще не сделал. Это долг родителя, который он отдает не своим родителям, а своим детям.

Отец по своей воле, что гораздо трагичней, отрекся от своей семьи-что может быть сильнее обиды высказанной-«ты мне не сын», или «ты мне не брат» или «ты мне не отец»- это можно принимать как тяжелое оскорбление, когда человек из- за слов или действий готов разорвать все связи, нити, контакт, и переступить через себя, и то, что связывает-само кровное родство. И в этих словах и есть самое страшное вероломство-ради чего рожать детей –во вред здоровью матери, подвергая риску жизнь любимой женщины -чтобы от них потом отказаться в угоду каких-то новых причин и/или интересов?

Я понял Отца, и понял Деда, Прадеда и всех, кто уходил, и всех, кто менял и всех, кто цеплялся и оставался, я понял их поведение, я их просчитал, и мне стали видны их мотивации, как на ладони, кто-то из их жен не хотел быть женой декабриста, и их решение осталось довлеющим, а кто-то просто менял свою судьбу, как скидывал отыгранные карты с колоды. Один из них, Прадед выбирал себе новую жизнь, а не затхлое болото, которое его не цепляло, потому что было не его масштаба и «не его полета». Но там, может, и не все сложилось, как рассчитывал- случились война, болезнь, невозможность иметь больше детей от этой другой женщины. Второй, мой Дед, напротив, оценил обстановку, возможности и перспективы самореализации для него в Метрополии, а рационально мыслил- он был укоренен в той традиционности и быте, который его окружал, или поступил интуитивно. Когда ты изучаешь историю села, то понимаешь, что за целый век даже количество жителей не особо изменилось, уклад сельской жизни не изменился. Появилась электрификация, газоснабжение и сотовые телефоны, но также реликтно пасут череду и ходят в туалет во дворе. Электрификация, газоснабжение и сотовые телефоны это новшества- а православные праздники, в которые люди не работают; традиции, которые наследуют; обряды, которые перенимают и соблюдают, что в разносе «шишки» дружки невесты, что в обжимках- это тот уклад и атрибуты, которые выдержали испытание временем и хранили моего Деда до 67 лет. Дед, будучи женатым, семейным человеком и главой семьи, отвечая уже за всю семью целиком, так и не принял для себя и за всех решения о переезде-оно было для него труднее, груз ответственности за развитие ситуации сложнее испытания и неудобства, которое тебя отягощает, когда срываешься с насиженного места. Дед не был уверен, что распорядиться в полной мере таким шансом, что он будет ему по силам, а не потому, что был слабаком или «жидким». Но то, что все они, мои предки, были амбициозными ребятами «за», а в конечном итоге маленькие пункты «против», их и топили вниз, они не развивались, было бесспорным.

Прадеда погубила прямолинейность, принципы и устои, деда -окружающая обстановка, «бытие, определяющее сознание». С их потенциалом- умениями и знаниями они много могли бы достичь и добиться, но никем не стали. Были кем-то, как-то себя проявили, но их время вышло. На том они и состоялись, трудно требовать от них большего- они просто люди, человеки, бескрылые птицы.

Гордился бы мной мой Дед? Он не оставил мне ни одного завета, который я был должен был выполнить. Он не дал мне ни одного дельного совета, да и просто совета вообще. Можно сказать, что мы не очень -то и общались. Он был немногословен, малообщителен, и вообще, я думаю, что он был очень замкнут. У него не было друзей. У него были золотые руки. Он усердно трудился и всегда доводил начатую работу до конца. Я думаю, что его труд делал его счастливым- он компенсировал отсутствие друзей и общение, которого он избегал. Я не хочу сказать, что он был угрюмым, нелюдимым и отчужденным. Просто работа давала ему возможность жить полноценной жизнью именно общением с материалом, прилагая свои усилия, наблюдая результаты своего труда. Сама ценность и состояла в том, чтобы быть людям полезным. Мастер любит свое дело зачастую больше фальшивых друзей и общения «лишь бы с кем». Мастер разборчив, последователен. Мастер всегда видит и выбирает настоящее. Мастер всегда полагается на себя. Мастер надежен, как и качество его работы. Одно только его имя это гарантия качества. Как поговорка кубачинских мастеров: «не ругай мою работу».

Я же неусидчивый, все делаю в спешке и на ходу. У меня на все не хватает времени. И вряд ли, что когда-нибудь, его будет больше. Я всегда занят. Но практически никогда не планирую мой день, потому что внезапно возникающие задачи отнимают у меня 80 % моего рабочего времени. Смешно сказать, но это так. Я понял, что всегда будет так, когда у меня появился ребенок. Правило стало одно- ничего не планируй. Откроется возможность- сделаешь то, что прямо под рукой. Благо, что всегда есть чем заняться. С ребенком текущая обстановка непрерывно меняется, подстраиваясь под его беспокойство во время сна, усталость или прорезывание зубов. Нужно быть готовым всегда либо отдыхать, чтобы потом заниматься с ребенком и успеть до этого восстановить силы, либо делать в текущую минуту, что прежде откладывал, потому что дальше неизвестно как сложится день/ ночь. В работе я так же ничего не планирую, потому что мой день –это столкновение воль и интересов большого количества людей, куча поступающих задач и запросов, и внезапные проверки. Поэтому стиль жизни не позволяет расслабиться и работать в плановом режиме. Режим работы просто авральный, где ты выполняешь функции «менеджера- пожарника».

Поэтому сравнивая себя с Дедом, который часами ковырялся у себя в гараже, мастеря, или работал в поле, я понимаю, что этой последовательности, усидчивости и размеренности мне не хватает. Я не могу отричь от себя суету и беготню- она неотъемлемая составляющая моего бытия- такой уж у меня ритм жизни, как белка в колесе, между молотом и наковальней, грех жаловаться. И я всегда забавляюсь тем, что я делаю все на одном дыхании и «на кураже», когда чем-то неподдельно увлечен, пока я заинтересован предметом, как ребенок, не наигравшийся вдоволь новой игрушкой, и пока это чувство новизны не угасло, а он всегда был последователен, непрошибаем, как будто от его усилий зависело все. Его терпение и труд действительно были показательными, как в пословице: «терпение и труд все перетрут», и во всем нужна последовательность, непрерывность, настойчивость в достижении поставленных целей. В муках преодоления препятствий, крушения барьеров и постижения преград и вершин, есть то, что мы ищем в жизни. Мы имеем тщету, денно и нощно, мы даже склонны подыгрывать и одобрять формулу «представьте Сизифа счастливым», и можем верить в тиражированные мантры, что «мы найдем путь или силой проложим его», «путь в тысячу шагов начинается с первого шага». Можно также неистово верить в то, что сегодня, не сделав ни одного шага, завтра я обязательно сделаю два. Важно то, чтобы мы шли к цели. Занимались любимым делом каждый день, изо дня в день. «Каждый садовник должен возделывать свой сад, в этом и есть разгадка». В этом и есть средоточие и целеполагания. Мыслить на перспективу. Достигать желаемого, не взирая на ритм жизни, или стиль работы, условия труда и индивидуальные особенности, психологический рисунок.

Я думаю про его вклад в меня. Я думаю, он верил в меня, ведь меня назвали в честь его. Он был потрясающе скромен. У американцев принято говорить слова благодарности в отдельном разделе книги. Писать, как много дали автору те или иные люди, которые участвовали в проекте, давали ценные советы и указания. Также выкладывались сведения о тех людях, которые непосредственно трудились, занятые в проекте, кто редактировал и правил окончательный вариант рукописи, или те кто, вдохновляли. Те, которые толкали нас на наши пути, на наши дороги. И без которых это увлекательное путешествие или написанная книга вряд ли бы стали возможными. Поэтому в первую очередь, говоря слова благодарности, я хочу говорить о деде. Дед, который показал мне, что мастер всегда отвечает за сделанную работу. Мастер любит свое дело даже больше мира людей- потому что любимому занятию он отдается целиком. Поэтому с Мастера такой особый спрос. И все излишества мира суть искушения для него. Искушения только подтверждают правильность сделанного выбора. Искушения только оправдывают усилия и напряжение. Второе, чем меня наградил дед, это терпение. Не стоическое ожидание- не мука от попадания молотка по пальцам, которая искушает тебя бросить все и отдохнуть, потому что сегодня не твой день. Другого такого дня у тебя уже не будет! Поэтому когда я болен, устал, мне трудно, и мне хочется себя пожалеть, я представляю своего Деда, укутанного в клеенку, стоящего под ливнем на поле, окруженного колхозной «чередой» (стадом коров), или в гараже, среди разложенных деталей, или в поле с травой высотой в пояс, точильным камнем с размеренными методичными движениями вострящим косу. Я всегда представляю его занятым в деле. Перед глазами он у меня постоянно в работе. Я не могу себе представить его в отдыхе, на досуге или развлекающимся, в праздности. Он всегда в деле, как Бабушка говорила всю жизнь «лазив по стовбам». И в этой его замкнутости и «отчужденности», в его погруженности в себя я нахожу самое главное- бегство от излишеств, сосредоточенность и самое главное- самодостаточность, при которой он не растрачивал не распылял себя на общение со всеми подряд- как иллюзия открытого мира, где все к тебе проникнуты симпатией и доброжелательностью, а мир жесток. В нем много зла, но мой Дед делал его лучше, ярче, он менял этот мир вокруг себя, на своем уровне, но и это было заметным и востребованным. Его богатство было в нем самом. И где бы он ни находился- в столице, в третьем Риме или в забитом селе ему везде было одинаково. Потому что столицей и центром мироздания был он сам, и ему не нужно было никуда срываться и ехать, бежать за обозом или запрыгивать в последний вагон уходящего поезда.

Я думаю, как много Дед сделал лично для меня, и как складывались наши отношения, что лучшего в нем мне досталось? Когда-то я с удовольствием, с особым ощущением, носил его вещи, спал на его кровати, носил его сандалии, как Дед придумывал не только всякие «железные штуки», будучи сельским механизатором, и механиком и электриком одновременно, а также «скороходы», как-то введя дополнительные новшества прошивки в самой обычной обуви, усовершенствовав ее модель, сбалансированные сандалии или усложнив их шнурками, которые я донашивал потом не одно лето. Помню дедов картуз- черный тряпичный, с козырьком - бессменный, который дед носил во все сезоны, кроме зимы. Я практически не помню этот поношенный картуз стиранным. Дед его носил к черному пиджаку и серым штанам. Дед никогда не ходил с непокрытой головой-только с головным убором. Форму одежды всегда соблюдал, как военный, привыкший к порядку во внешнем виде. Я хотел даже взять его пальто, побитое и изъеденное молью, как деревянная доска, короедами. Бабушка часто говорила на какие-то вещи Деда, которые были мне в пору: «бери дидове», что он не носил, или мало носил- это был как лозунг «носи отечественное», гарантия качества. В этом не было никакой абсолютно брезгливости, я был рад, что вещи деда мне были по размеру, что я вырос таким высоким, как Дед, подростком догнал его по росту, и еще я любил деда, поэтому донашивать его вещи мне было даже в чем-то почетно, и «не западло» таскать вещи старика. Дед не заслужил ни военных, ни гражданских наград за свою службу в армии, и в свой мирный труд, однако его вещи я носил, как будто я надевал парадный китель деда с иконостасом от навешенных наград. Такая напряженка с вещами и постоянный дефицит, нужда, побуждали совсем иначе относиться к вещам- бережно –использовать их по максимуму, выжимая ресурс-давая вещам вторую жизнь, если надо, даже после того, как они отслужили. Сейчас все проще, выбросить телефон-купить себе новый, не заморачиваться на починку, или, когда вещи морально устарели- в восьмидесятые все было иначе- казалось, что удобные и практичные вещи из одежды и обуви сложно достать, а бытовая техника, так вообще, должна служить бессрочно. О том же самом я думал, когда стали одолевать кризис неплатежей и всеобщее безденежье. Я думал, что воочию происходит этот кризис системы потребления. Система потребления разрушится, когда покупательная способность денег утратится, деньги перестанут быть мерилом всего, когда помощь и участие могут быть безвозмездными, а не просто оплачиваемыми, полученными в ходе ненатурального или натурального обмена. Даже просто так –безвозмездная услуга, без обязательств, это будет разумно, с этого посыплется вся возмездная система, которая зиждется и основана на деньгах и ресурсах, как карточный домик, как изгородь доминошек. Они считают, что деньги правят миром, но это далеко не так. Это брошенный вызов могуществу денег, вызов власть имущим и вызов глобальному надмировому порядку, который продиктован соображениями и тысячелетним опытом накопления. Накопление суть Вавилонская башня, которое достижимо, но преходяще и не постоянно. Трудно отрицать существование и работу этих механизмов, они определяющие, но они не суть главное, суть главное это человеческие отношения, что есть между нами и здесь у нас есть свобода добровольного отказа, свобода не взять положенное, «простить должникам нашим». Нематериальное суть вечное, облеченное в имущество и материальную форму подвержено тлену и гниению. Нужда и экономия, отказ от возмездности способны изменить мир и сотворить чудеса.

Да, Деда буквально «несло» на изобретения, но я практически нигде не встречал его чертежей, его подробных записок, чтобы можно было бы утверждать о том, что свидетельствовало о величине его замыслов, усовершенствований и находок-чем его можно было бы почитать за «сельского Леонардо да Винчи». Это к вопросу о масштабе его личности, а не только о взаимоотношениях. Что было между нами, что он успел передать мне, что он успел мне сообщить, и что я был готов принять и усвоить, тогда мог на заре своей юности, или в далеком детстве, потому что самое главное, это не только готовность одного человека к отдаче, что у него есть умения, опыт, знания, профессионализм, мудрость, но и у другого человека встречное- готовность принять и интерес, сметливость, терпение и уважение к учителю, усидчивость, концентрация и внимание.

Мы взаимодействуем со многими людьми, которые встречались нам по жизни, и мы сохраняем впечатления о них. Мы помним, кто нам что сказал, или кто что говаривал. Мудрость мы можем почерпнуть и из книг, но когда что-то важное и ценное сообщается нашими родными и близкими, пусть искаженное, пусть неточное, пусть и не до конца верное, но это приобретает для нас вовсе иное значение, оно подкрепляется нашими отношениями, нашим родством, нашей близостью, оно умножается на человека, как производное от него самого.

Я редко его видел во сне, не более десятка раз, и то, как увидеть покойника, я всегда ожидаю смены погоды, как по примете, но всегда здесь что-то особенное, как-то, что моя память не в силах отпустить, или оправиться от потери. Скорее, человек с трудом привыкает к тому, как люди переходят в другое измерение, что от них остается только память, и мы не можем себя заставить о них говорить что-то плохое. Мы сами держимся, боремся, стараемся, мы и мы обязаны им именно тем, что они в нас вложили, «поставили на нас», «сделали на нас ставку». Сделали в нас вклад, сами того не осознавая, и не ведая, чтобы мы стали настоящими людьми, и они в нас верили, вверяли в нас то, что имели сами, и верили в нас подчас больше, чем мы верили в себя, и не теряли этой веры и надежды, потому что иначе и быть не могло. Они желали нам лучшего, а мы это мы, и мы есть как раз то, что мы сделали с собой сами, потому что хотя бы кто нам и мешал, так только для и во имя того, чтобы мы были крепче и лучше, чтобы мы не останавливались, и не сдавались. Чтобы мы не испортились от избыточных пропорций внимания к себе, чтобы мы созрели, чтобы мы оправдали их, стариков, чаяния и надежды. И мы учились тому, что они в нас вкладывают, как-то неявно, просто наблюдая за их поведением, реакцией, а также по расставленными им знаками- подрастет, разберется и поймет, вот что было для нас заложено в детстве – как капсула времени–если поймет, если узнает, если увидит, то способен. Окажется годным, все у него выйдет, значит, великая цель достигнута, можно быть спокойным покойнику, а если не поймет, то «не в коня корм», если не получится, значит, просто такая судьба. Другим тогда повезет. Это лишний раз подчеркивает, что все зависит от нас, чтобы мы не мифологизировали и не оправдывали наших родных, выхолащивая их до каких-то символов и упрощений. Дед такой-сякой, медленно «длубается» в гараже. Все же старики были сложными, многогранными личностями, которых мы готовы упрощать до стереотипного «плохой, хороший, злой», а все были сложные натуры, продукт своей эпохи, времени, воспитания, жизненных обстоятельств, которые сформировали их, как личностей.

У многих в жизни были сложные периоды, были трудности -но они выстояли и сохранили цельность. Задача нам -поддерживать огонь в этом неугасимом очаге жизни, сохранить преемственность поколений- передать что-то несомненно нужное и важное уже своим детям, своему потомству, и тогда, что ты расскажешь о той цепи поколений, которая была до тебя, и что ты узнал от них, что-то важное, что ты скажешь кратко и предельно ясно, чтобы не размусоливать. Тогда что же ты расскажешь им о своем деде, к которому приезжал вплоть до 16 лет на каждое лето- неужели признаешься себе, что у вас было недостаточно общения, что каждый просто не совался в личное пространство каждого- каждый был задействован в своих делах и занятиях, что у вас не нашлось времени друг на друга. Сразу вспомнишь, как Дед курил в грубу, как в вытяжку, как он открывал в кухне створку в печь, подкидывая туда дрова, и задумчиво смолил свои папиросы- самокрутки из табака самосада, и так расслаблялся -простой деревенский быт и деревенская жизнь с домовыми работами и усердным полугероическим, да что там, героическим, трудом в поле, вся цикличность жизни. Дед в запале, когда его «заводили», был нервным, астероидным, неуравновешенным человеком и достаточно вспыльчивым, грубияном, резким, таким человеком импульса, как и мой отец, может тихо молчать, но собрался и выпалил, как вулкан. Дед всегда любил приговаривать «поспiшай медленно». Дед все делал медленно, с расстановкой, и никуда не торпился, работал всегда основательно. Я вспоминаю, как я, когда приехали родственники деда по его материнской линии – дети и внуки братьев и сестер Бабы Севы, и при всех я сказал на него «дурнороб», в ответку и за то, что он так назвал меня, тогда это было самым большим ругательством, которое я знал на тот момент. Дед погнался за мной. Разозлился на казавшуюся безобидной мне шутку-мне пришлось спрятаться под стол, я потом я ухитрился проскочить мимо деда и залез на большую плодоносную яблоню, где он меня не смог достать, поразмахивал палкой и ремнем сквозь ветки, но я так и не слез, пока он не успокоился.

Вспоминаю, с чем ассоциирован огород. На нем много растущих овощей в их изобильном многообразии. Арбузов, размером чуть больше кулака, женской груди первого размера, лишь один раз на моей памяти за все время были темно розовыми и сладкими- в основном белые и слабо –нежно- розовые внутри. Стойкий, как «Шипр» запах бадилля- стеблей бахчи. Добавьте еще этот запах бдзюхи, несбиваемый мылом и щелочью, не перебиваемый другими запахами и отдушкой, несмываемый доступными тебе средствами, задерживается долго на пальцах, вязкий и клейкий, как пятна чернил, цвет ягод смородины, раздавленных в ротовой полости.

Огромные тыквы, заполняющие пространство необъятными безразмерными великанами. Резкий запах помидорного стебля- такой же своеобразный и приторный, как запах листа папоротника. Душистый запах клевера, на котором я безуспешно на ланке пытался отыскать четырехлистный, символизирующий счастье и удачу. Огурцы с мелкими иголками, рассыпанными у белых рельефных, как прыщи, пупырышков. Сами огурцы были колючие, как кактусы. А сам вкус огурца можно было различать, начиная с какого конца его есть. Ты ел со стороны стебля, от которого оторвал, и кривился ртом от горечи. Ел незрелый горох в непомерных количествах- дурманящий свежий запах пробудившейся весны и природы. Эти зеленые таблетки –драже свежего гороха просто таяли во рту и были съеденными до того, как он успевал созреть. Этот горох рос на границе картошки с пшеницей и обильно волочился по земле, покрывая ее, как маск-сетью. Тот редкий горох, который успевал поспеть и созреть, как фасоль, с уже сухой скорлупой Баба Сева тщательно процеживала и налуживала бобовых в эмалированные миски, набирая из них целые ведра. Симбиоз и соседство буряков и картошки, где по рядам буряков можно было рассчитывать расстояние для удобства, когда они служили одновременно и линиями разметки и условными ориентирами. Сами буряки давали много листьев- ботвы- гычки, которые нещадно обрывались и давались в корм домашней живности- корове и кроликам. Соняхи, которые росли уже на меже и глядя на них можно было судить, где кончается огород- где-то далеко, на самом горизонте. Соняхи росли вместе с кукурузой- часть которой рвали именно молодой и варили кочаны. Старую вызревшую кукурузу лудили и также давали в корм корове и крольчатам, высыпая из «порепаних» ланцюгов – мешков с заплатками, как и «обмишку», «высивки»- комбикорм, чем кормили домашних животных. Как наступает облегчение? Хочется расслабиться. С чем ассоциируется расслабление- когда хочется порадовать себя или просто физиологическое ощущение испражнения. Ощущение собранности и поставленной точки. Вечерний туалет, которым заканчивается плотный дневной график. Дед курил, сидя на толчке, при этом бесстыдно, банально не запираясь, чтобы прочувстовать само блаженное чувство облегчения, глядя на открывавшийся чудный пейзаж, открывающийся за домашним садом. Он видел бескрайние поля, садиби, чередующиеся полоски соседних огородов, уходящие плавно в ярок и гирлянды огней колхоза, устроенные его мозолистыми руками. Он смотрел на электрификацию колхоза, как на «плод трудов» и «дело рук своих». Смотрел взглядом парикмахера, который приглядывается, не оставил ли где на макушке и по бокам заусенцы или волоски- антенны. Отдыхал, как сам Творец от «трудов праведных». Это тоже был итог, как вечерний туалет, он был, скорее, даже ритуалом, чем неким «итогом дня». В колхозе первым взгляду открывалось стойбище для коров с местом для их выгула, огороженное худосочными лагами. Сбоку коровник обрамляли огромные скирды сена, привезенного тракторами и комбайнами, утрамбованного в аккуратные трапеции. Скирды сохли на солнце, становясь из золотисто русых в блекло- серо- коричневые, как выцветающие желтые черенки на солнце приобретают цвет сухости старых серых седых досок. Он озирал все, что открывалось его виду. Людей, впотьмах ворующих колхозный силос, едущих на велосипедах в кромешной темноте, пеших курильщиков, которых можно было опознать по говору и огоньку. Он медленно курил, выдыхая дым от сведенных из газетной бумаги самосадных самокруток, которые хранил в мыльнице кремового цвета. Может, даже, с чувством выполненного долга усталый после работы, в надежде, что его никто не потревожит в редкую минуту безмятежности и полнейшего спокойствия, когда нет гомона и его редко прерывает только унылое блеяние дрожащих голосов соседских коз. Какие-то редкие минуты расслабления после тяжелого труда. Кто-то читает в туалете, потому что из-за дел больше негде и некогда, вооружая себя целой библиотекой афоризмов и книг по психологии лжи. Я читаю надписи на аэрозолях- сначала на русском, потом на украинском, потом на казахском. А Дед просто облегчался, щуплой фигурой сидя в пакле темени «в позе горного орла», и курил. Подмечено, «никотин говно толкает». Дед тоже служил, Дед все знает. В говне Деда шныряли зеленые мухи с блестящими панцирями, как золотистыми доспехами, отдавая на проявляющийся коптящийся кончик папиросного бычка сусальным блеском. Просто зачем было закрывать дверь, и смотреть в доски, обклеенные клеёнкой от пакетов, оставшихся после азотных удобрений. Прохудилась клеёнка. Да и сам завод не то банкротился, не то обеднел, медленно угасал, зачах, как и хор мальчиков, в который ходил Брат. Все было наглядно в примере дома культуры от завода, где все приходило в упадок. Когда была такая красота и простор, открывавшиеся взгляду, было скучно сидеть в замкнутом пространстве, когда изучил все надписи на кленке вдоль и поперек, как надписи на аэрозоле освежителя на всех языках экспорта.

Дед видел эту непостижимую умом открывающуюся глазу волшебную красоту, которую не мог ни с чем спутать, которую не променял на маковки церквей и шумные парки. Обзор не ограничивался гнояркой или гумном, с которым соседствовал тубзик. С «позиции горного орла» было видно все и без перископов. С этой точки я также подростком видел на «свои власни очи» открытое распахнутое ночное небо, с которого сброшено покрывало света, как женская сорочка. Как пробегали облака, закрывая луну, лежащую яичницей -глазуньей. Видел, как на небе проявляются, проступают, как стигматы, белым потом точки рассеянных звезд Чумацького шляха, его щедро рассыпанной в поспешности соли. От того, что организм долго перестраивался на деревенскую пищу, я довольно часто, с непривычки, бегал в туалет. Там было редкое ощущение тишины- как когда рыбки органично застывают в аквариуме в плавности и ясности, создавая иллюзию баланса и равновесия. Ты смотрел в пустое открытое ночное небо, украшаемое или ярким серпом месяца, или медовой монетой полной луны. Ночь была душной. В ночи было зябко. Трава стояла в росе и мазала тебя влагой по самые щиколотки. Ночь была насыщена влажным воздухом, который обволакивал тебя, как ватой. Далекие звезды, которых было рясно, виднелись, как искры. Искрили далекие курильщики, приближаясь и отдаляясь, волоча по меже уставшие за день запыленные ноги. Горит костер и также искры, танцуя, понимаются в иссиня-черное небо. Мерцали и огни колхоза, который лежал, как на ладони, открытый ночи, ворам и ветрам. Я суетливо вытирался, и думал, что редко в какие минуты ты можешь вот так наслаждаться красотой и тишиной ночи, величием природы, в какой –то редкой минуте мимикрируя в камень, приседая на корточки. В постоянной суете и рутине у тебя на это никогда не хватает времени. Задерганные дневными делами, закрученные по хозяйству, деревенские люди не ведают ни редкой минуты покоя, ни передышки. «Лепом» называлась под шеей пот, который чертил от грязи дорожки на складках шеи. «Леп качаеться» так говорили на то, что кто-то не помылся и ему нужно привести себя в порядок- как замечание. В туалете, скучая, я тер грязную и липкую шею и смотрел на черные пятнышки на ладони, проверяя «улов». Помню такой «леп» который проступал на деревьях- липкую смолу цвета янтаря на коре вишни, которую мы ели на спор. Она была горкой и несъедобной. Что-то незрелое, зеленое и неспелое мы всегда едим- яблоки, сливы, абрикосы, заведомо зная, что они еще не поспели. Только у деда я наблюдал носовые платки. Дед был чистоплотен. У него были заплатки на штанах-факт, но он всегда был опрятен в одежде, которая была стиранной. Баба Сева ходила туалет, просто задрав подол, как и все другие деревенские бабы, по -простецки. Сморкалась по-артиллерийски. Дед говорил на свою мать, Бабу Севу «гава» - «ворона», когда злился. А ты часто ругаешься на мать, злишься и сердишься? Часто из твоих уст проскальзывает острое словцо? Это было как ругательство, но не злобивое. Нельзя источать зло – это не вишневая смола, которую можно есть на спор. Зло это оружие, которым вооружены даже слабые. На какое-то хулиганство и его едкие выходки Баба Сева говорила ему: «бандыло», типа «бандит». Он снова ей в ответ: «Не тiлiпай мене, мене трусить»- типа «не тормоши меня, не дергай меня. Не тревожь!». Когда ветер менялся, он доносил запах сорной тлеющей травы, не прогоревшей за день. Дым стелился по самой земле, как туман, вился сивой бородой, что даже жестокость сердца и обиды отступали. Дым от дедовых самокруток клейкой массой прилипал к листам и ветвям взметнувшихся в небо высоких акаций, обступивших тубзик, царапаясь и продираясь все выше и выше. На дедовых самокрутках не было предупреждений Минздрава, и на них никто не наживался акцизными сборами. Я подумал, что открытый из распахнутого дедом туалета пейзаж был своего рода скринсейвером- картинкой на рабочем столе- которая символизирует разговение. Вот ты запыхался, забегался за день, подзуживают близкие, на которых просто нельзя сердиться- все О S T E B енело. Сри и кури. Кури и сри среди гнездящихся на очке. Бывший колхоз язык не поворачивается назвать «фермой», тогда как без малого 25 лет прошло, как успело смениться целое поколение. Все остается в силу привычки, все в твоей памяти запахи табака и растений, живописные виды, все услышанное и пересказанное, родная речь на суржике, где не знаешь, в чем проходит граница между русским и украинским, где кончается одно и начинается другое, переплетается, путается, взаимопересекается и не находит своих начал и концов, как запутанные нитки из одного клубка, закрученные Мёбиусом- но все сфокусированные на тебе, как на конечной точке. Граница между город и селом стирается. Ты сам растворяешься в ночной темноте, ничем не выделяешься на фоне и в лоне самого смолистого и густого черного.

И тут, в который раз слушая «Мить» «ОЭ» в 23.55 22.06.2016, я зарыдал. Реально зарыдал, как может, рыдал всего 3 раза в жизни, когда тебя просто трясет. В первый раз в Кубани, когда мне показалось, что звонила Первая, и сказала «просто моя любовь», я подумал, что навсегда потерял свою первую настоящую любовь, второй раз- когда потерял Бабушку. И здесь оттого, что потерял Бабу Севу и Деда, и мне не казалось, что ценил их при жизни, удостаивая таким вниманием, как сейчас. Тогда как сегодня день памяти и скорби. Я скорблю по ним. Мне грустно, что у меня их нет. Дед ушел в 1997. Баба Сева в 1998- прошло 18 лет с тех событий, а меня пробрало на слезы и зацепило только сейчас. Запоздалое –сдержанное, пронесенное в себе на несколько десятилетий наконец прорвало наружу. Я буквально упал на пол, рыдал и корчился, так тяжело было. И это и было такое же облечение, про которое я писал. Моральная разрядка. Само-исцеление. Боль, которую нужно из себя выцедить и выдавить, как из тюбика зубную пасту. Потом я понял, что песня может работать как вентиль- и каждый раз, когда ты будешь ее слушать, будешь фиксироваться на этом. Каждый раз, просматривая отдельные эпизоды слезовыжимательных фильмов «Полная иллюминация» или «Запредельно громко», ты будешь их проливать- потому что в предельной лаконичности сцен в них заложена многоуровневая система смыслов, добавляющая значительности.

И главное, Отец делает эти импульсы бесшумно, когда не ожидаешь его действия, он как-то умеет сохранять самообладание до последнего, никогда себя не выдаст, не проявляя это за хладнокровием и сдержанностью, так и Дед «закипал». Отец за делом все время молчит, молчит и психанет, потом бросит то косу, то еще какой инструмент, и бросит занятие вовсе. Это мной подмечено, что дед любил все делать медленно и основательно -не бросая работы -а всегда завершая ее и доводя до конца, не в пример мне- когда я занимаюсь делом, пока это мне интересно, пока это меня увлекает, пока я не охладел к занятию -пока не ослабело мое внимание и концентрация, пока я сосредоточен -пока я по-хорошему увлечен чем-то новым и занимательным -что я заворожен со всей горячностью и очарованностью молодого любовника.

Отец же сначала все делает на научной основе- чертежи, эскизы, типа проекты. Отец старается, но Отец работает, пока не охладеет пыл и настойчивость. Отец, скорее, работает под настроение -пока у него есть концентрация и интерес к этому, потом его не заставить- как и меня. Вот эти отношения к действиям, и к культуре труда, эти наблюдения, скорее, заставляют меня задуматься за моим личным поведением. Как я себя веду, как я берусь по работе за то, что мне интересно, на что неоднократно обращает внимание мое руководств, что «ты делаешь то, что только тебе интересно» -но эта вариативность выбора и говорит о том, что складываются особые предпочтения, когда мы беремся именно за интересное, и делаем это с настойчивостью с природным азартом, с жаром, с пылом, не то, что заставляя себя в скуке выполнять, не то, что не хочется браться, что не развивает, отупляет тупая однообразная работа, как смена занятия.

Вспоминая и думая о Деде, я, прежде всего, думал о том, объективен ли я до конца? Никого я не переоцениваю? А не преувеличиваю ли я его вклад, не гиперболизирую я его участие в своей судьбе, и в своем личностном росте. Не искусственно ли я повышаю планку? Я понял то, что может быть это и отдельная мифологизация такого персонажа, как мой дед, испорченного вредными привычками, человека упрямого, и может не очень то и волевого, по сравнению с моей Бабушкой, но речь идет о другом, если говорить о внутренней мотивации, то без разницы, какими она достигается методами- постом, мантрами, изнурительным чтением сказочной литературы в духе Пауло Коэльо, или фантазированием на тему достоинства, чести и благородства моих предков. Важен не сам мотивационной и организующий фактор, а важно именно то внутреннее топливо, которое позволяет мне идти к цели, и ее добиваться, не останавливаться. Работа суть творчество, и она всегда им будет в той или иной форме. В любви к своему делу, в самозабвенности, в готовности расставить приоритеты, и среди них выбрать именно то дело, к которому лежит душа, которому ты служишь, и проявляется настоящий Мастер. Именно в отношении к своему труду, к тем людям, которым будет служить твой труд, именно это характеризует Мастера. Мотивация Мастера суть то, что ему помогает выжигать те горшки, которые обжигают далеко не боги. Мы были простыми смертными. Мы были солдатами на этом поле. Мы сделали это. «Мы не предали идеалов юности», как говорит отец из пьесы «Старший сын». Мы в ответе за ту палочку эстафеты, которую передал мне мой Дед. Важно, что именно он зажег во мне этот огонь, важна именно его инвестиция в меня, которая сработала, или, как говорит Шурик, «она выстрелила», не важно, сколько лет ты был спящим агентом, «спящим вулканом», а она себя заставила ждать. Дед «сделал дело» -все дело было в том, чтобы ты себя проявил- бросил семя в благодатную почву. В жизни я занимался многими вещами. Я был на различных курсах- в шахматном кружке, клубе бальных танцев, и с Отцом постигал искусство карате, ходил и в изостудию, но когда дело касается электрики или каких-то механических вещей, я говорю себе: «раз мой Дед знал, то и я знаю, как это делается». И мы живем в Эру Водолея, где у нас есть совокупная память с предками или нет, это уже не важно, это уже не имеет значения, есть всепоглощающая убежденность в том, что все получится, и это не шапкозакидательство, это просто уверенность человека, не щупающего осторожно брод ногой, а того, который пытается идти по воде, не думая о силе тяготения. Самое главное, что дается этим, это пьянящее и бодрящее, окрыляющее тебя неприкрытое и неистребимое чувство внутренней свободы. Когда пишу эти строки, я представляю себе ярко и отчетливо, как идти по огороду соседей к берегу ставка и самодельной тарзанке, как спускаться по краю их огорода, я представляю село, я представляю это чувство свободы, когда ты плывешь от тарзанки на остров. Когда ты понимаешь, что пространства много, и ты его покоряешь, оно тебе поддается, это пространство не делит тебя с целью, оно не разделяет тебя и цель это само пространство. И одновременно пространство связывает тебя и цель, и в этом и есть его вспомогательная, и способствующая, и формирующая роль, в этой пластичности реальности.

Я почувствовал какую-то деловитость, когда человек строит свои планы, когда делится по поводу своих перспектив, когда видит, где себя может применить, когда начинает строить свои воздушные замки, а потом в его жизни ничего не происходит. Тихая работа, никакого риска, под колпаком, под крылышком. Да, там есть ежедневные потрясения, но они не выбивают из седла, да есть конфликты, но общий эмоциональный фон не делает тебя психом и дерганым, и вроде как ты и на острие атаки, на самой дурной работе, но вроде и жить можно, и нет такой нервотрепки, и твоей работе ничего не грозит, под тебя не копают, тебя не проверяют, работай, как всегда работал, почему не работать так дальше, когда видишь перспективы, когда понимаешь, что так можно, когда нужно зарекомендовать себя хорошо, отдать долг Родине. Система многих приучила, она приручила их этой дешевой скукоженной мантрой, что нужно заработать авторитет, а потом авторитет будет работать на тебя, работа это бесконечная миграция, вечные поиски работы, бродяжничество по кабинетам в поисках милостыни в виде поручений и заданий и скупой расчет на благоприятные расклады при продвижении наверх социальной лестницы, при ее наличии взвешивание и выверивание более выгодных вариантов, как обходных путей и запасных маршрутов, это самопроверка, это заглядывание в зеркало того, что ты имеешь, и чего ты достиг, и как это делится на твои амбиции, все ровно и именно так ты осуждаешь то, во что ты превратился, как же ты мечтал быть? Что происходит, что помешало тебе выбиться в люди, что у тебя с мотивацией, что ты делаешь для того, чтобы все изменить? Ты доволен сложившимся положением, как бы ты хотел, чтобы к тебе относились, чем бы ты хотел улучшить свое положение, чем ты ради этого готов пожертвовать? Вот так будет много честнее, вот так будет намного откровеннее. Все это самокопание во время прогулок с сыном, я много думаю о том, что сделал, и чего не сделал, я заглядываю внутрь себя, думаю, что вовсе не к такой судьбе себя готовил, и вовсе не тот, который сам себе что-то обещал, у меня проблемы с мотивацией и почему я так туг на подъем, и что я делаю из того, чтобы что-то изменить, просто ищу другую работу, так это не решение проблемы, трудовая миграция, да, существует. Есть проблема смены мест, работу нужно менять в силу каких-то причин и мониторить ситуацию на рынке, но начать искать работу сразу же, только сменив ее, еще не успев устоять на этой работе, нужно взвешивать, интересоваться, искать варианты, строить свой бизнес, пытаться двигаться самому за счет своих резервов и активов, нужна сама активность, она поощрит, она и будет новым импульсом. Просто смена работы это «те же яйца, только сбоку»-принципиально нового ничего не будет- она везде работа по найму, на кого-то. Ее составляющие детали- такие же отношения, встраивание и адаптация в коллективе; дела и рутина, когда все начнет надоедать и приедаться; привычные офисные войны, борьба за лидерство, внимание и влияние. И какая разница – где ведется эта борьба – под ковром или публично, в столице или в селе- нам все равно предстоит начинать и бороться, нам уготована вечная борьба, только в разных декорациях и с разным качеством жизни. Какая разница тебе, на каком поле суждено и предстоит тебе драться, если эта борьба с неравной тебе силой, не сопоставимой с тобой по весовой категории?





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 18
© 08.05.2018 Алексей Сергиенко
Свидетельство о публикации: izba-2018-2269645

Рубрика произведения: Проза -> Роман












1