Пасхальное утро...


Пасхальное утро...
    Петрович всю жизнь вставал рано. С детства приученный к домашней работе он перенес эту привычку и в свою семью. «Кто рано встает – тому Бог подает!» - неизменно говорил он своим хнычущим поутру сыночкам, не желающих покидать нагретые постели. Но сегодня вся семья поднялась раньше обычного.

- Вставайте детки! Просыпайтесь! – будила ребят Петровичева жена: - Пасха сегодня! Будем смотреть – как солнышко играет!

Под самый восходом поеживаясь от утренней прохлады, все вышли на просторную улицу. Самый младший, Павлуша - зевал, досыпая на ходу крепко держался за мамин палец.

Снег сошел уже давно, и днем было тепло. Однако по утрам а особенно в вечер, когда солнце скрывалось за дальними горами, в низину, в которой привольно расположилась деревня, сразу вливались потоки чистой прохлады, пахнущие туманом и соснами. Дети смотрели на покрытый березами и елями пологий увал, из-за которого вот - вот, должно было появиться солнце.

Небо на верху увала уже совсем порозовело. Детишки вытягивая шеи с нетерпением вглядывались вдаль. Трехлетний Павлик даже подпрыгивал, стремясь - первым увидеть солнышко, потому что мама всегда им говорила: «Кто на Пасху первым солнышко встретит – того Бог добром пометит!». И Павлуша очень хотел, чтобы Боженька пометил сначала его, а потом маму, папу, братьев, и конечно же - Дика, черного спаниеля, который крутился у них под ногами. Пес радостно подпрыгивал стараясь лизнуть своего маленького хозяина в лицо.

- Солнышко! – звонко выкрикнул его старший брат. Павлик заплакал от досады. Дик все - таки сумел лизнуть его в самые глаза, и пока он вытирал ладошкой лицо, Саша первым увидел светло - оранжевый краешек большого солнечного полукруга, выглянувшего из - под косматых, синих елей.

Петрович с теплой улыбкой смотрел на детей. Жена быстро утешила Павлушу: взяв его на руки она высоко подняла сына, и тот, глядя в даль с высоты маминых рук, радостно закричал:

- Солнышко…Солнышко…

- Мама всегда нас поднимала рано! – задумчиво проговорила Лена, глядя на восходящее светило жизни: - Она говорила, что на пасху – солнце играет….

Они стояли и словно завороженные глядели вдаль. Солнце уже совсем оторвалось от покрытой сизыми клочьями утреннего тумана земли, набирая силу уходило в высоту… В начинающую синеть чистоту неба…

- Играет! Играет! - подпрыгивали мальчишки, указывая руками на большое, нежаркое пока солнце.

И в правду, оно восходило необычно переливчатым кругом, и словно снисходительно, величественно улыбалось тому, что несет радость людям…

… Вернувшись во двор Лена ушла в избу, собирать на праздничный стол, а Петрович с детьми занялись своими обычными делами.

Старшенькие погнали на выпас неторопливо вышагивающую кормилицу корову Жданку и взбрыкивающих от избытка сил телушек. Между ними часто перебирая копытцам торопились с десяток еще не стриженных, лохматых овец, ведя за собою кудрявых, пахнущих шерстью и молоком ягнят.

Петрович управлял визгунов поросят и откормочного бычка, изредка поглядывая на младшенького. Павлуша вооружившись хворостиной мужественно наступал на серого гусака, выгоняя птиц на зеленую лужайку напротив дома. Пастьба гусей и уток – были его прямыми обязанностями, и Павлик от такого дела - не отлынивал, приглядывал за ними добросовестно. Гусь грозно шипел, устрашающе выгибая в сторону мальчика длинную шею растопыривал широкие крылья, прикрывая собой трех белых гусынь с желтыми пуховичками гусенятами… Павлик бесстрашно хлестнул упрямца по его жестким перья и гусак с громким шипением отпрыгнул в сторону, но не покорился!

Не желая показывать перед гусынями свое поражение он вытянулся на оранжевых лапах и победно загоготал, хлопая большим веером сильных крыльев….

Скоро вся семья собралась за праздничным завтраком. Начинался день. И все было, вроде бы как всегда…. Как обычно! Разве только что сегодня - солнышко играло…

... ...Петрович неспешно выкурил сигарету, наслаждаясь воспоминаниями о вкусном завтраке и хорошо начавшемся дне. На работу сегодня ему можно было и не ходить, тем более что по обоюдной договоренности, за фермой сегодня приглядывал его помощник, рассудительный и расторопный парень. Однако поразмыслив, Петрович решил, что по случаю праздника особых домашних дел не предвидится, а сидеть или просто так - тыняться, было не в его характере.

Он вспомнил, как давно, лет десять тому назад, он решил на Пасху - поправить ограду. Тогда, на стук молотка вышел живший неподалеку дед Ушак, только что ушедший на пенсию, и молча отнял у молодого Петровича молоток, пилу и гвозди, и осуждающе глядя на него сказал: «Инструмент - отдам! Заберешь завтра!».

«Царство ему небесное!» - мысленно пожелал вспомнившемуся соседу Петрович: - Хороший человек был! И смерть ему судьба послала легкую! Только на пенсии – и года не пОбыл! Жаль!»

И в правду, в теплый летний день дед Ушак присел в теньке на лавочку, свернул из доброго самосада самокрутку, а вот покурить - не успел. Так и умер, держа ее в остывающих руках…

… Петрович шел знакомой дорогой на ферму наверное - уже в тысячный раз, и изученной им настолько, что если случись «отключилась» бы его память, то ноги – сами, наверняка довели бы его куда надо на «автопилоте»!»

Человеком он слыл – крайне ответственным. Да и работа сельхозников была такова что не терпела перерывов. И в поле, и на ферме – было все живое: росло, плОдилось, болело – сохло, и всегда требовало человеческого пригляда, особенно скот и птица!

Поле, оно хотя бы осенью засыпало до весны, отдыхая и накапливая силы для следующего жизненного всплеска. А вот скот – он спал не много, все больше - насыщал свою утробу, каждые сутки и круглый год, и расслабляться человеку естественно не давал!

Петрович иногда завидовал агрономам, подначивая их древним анекдотом о медведе: «Медведь зимою – свою лапу сосет, а агроном – государственную!», на что те неизменно отвечали: «Кто на что - учился!». Крыть было нечем, правда была на их стороне, и Петрович, вздохнув, выходил из теплого кабинета, в котором агрономы всю зиму шуршали бумажками, на мороз и бодро топал к родимому навозу.

Вот и сейчас, не удержался и решил проведать своих рогатых подопечных, да заодно поздравить, похристосоваться с работающими людьми.

… Дорога частично проходила по задам, и на выходе в главную улицу деревни, Петрович приметил что в густых зарослях задичавших кленов сидели на корточках трое мужиков. Один из них, худой и высокий, увидАв его поднялся и широко раскинув длинные руки пошел навстречу.

- Петрович! – радостно тянул слова мужик: - Сколько лет, сколько - зим…

- А дальше – то, что? – хмыкнул Петрович, узнав в радостном человеке Митяйку Панькова, которого с самого детства, за высокий рост и худобу прозвали Жердяем!

- Дык, праздник! Похристосоваться бы!

- Ты погодь! – проговорил Петрович, брезгливо устраняясь от объятий хмельного мужика: - Я тебе не девка, что - в обнимашки играется!

Росту Петрович был небольшого, «метр с кепкой», на себе - цену с детства знал! Да и не любил он, вот таких Жердяев, живущих одним днем и то - в вечном поиске спиртного.

- Говори что хотел! – требовательно произнес он, стараясь не дышать воньким запахом исходящим от опустившегося мужика: - Недосуг мне с тобой валандаться!

- Дык вот! Составь людям компанию! Уважь…

Петрович снова пренебрежительно хмыкнул, горделиво поднимая голову вверх.

- Ну как хош! – снова протянул Жердяй, и вдруг сменив тон заюлил, заискивающе заиграл словами.

- Беда у нас Петрович нарисовалась! Праздник ныне, а мы…: - Митяйка сделал жест словно выворачивая и показывая пустые карманы: - Может пожертвуешь людям, по случаю, сколько душа не пожалеет! – и он кивнул на сидящих в кустах подельников.

Двое испитых мужиков сидели на корточках, дымили самосадом и бросали на разговаривающих косые взгляды. В потухших глазах их засветилась огоньками надежда.

Петрович медленно начал «закипать».

- Твое пожертвование, на работе осталось! – внушительно насупив брови сказал он: - Ты когда в последний раз на ферме был? Не помнишь? А я скажу… Пасху ты загодя, уже вторую неделю как празднуешь! Так за что тебя – жаловать?

- Дык сейчас не старые времена! За тунеядство не сажают! А я – свободный гражданин! Демократия нынче!

- Вот демократы хреновы, пусть тебе и подают! В Думу пиши, что бы там вас - «свободных», опохмеляли! Уступи дорогу… Гражданин…

Жердяй что-то угрожающе бормотал вслед сердитому Петровичу, но тот не слушая его уходил дальше. Настроение помаленьку портилось…

- Свободные! – бормотал он выходя на улицу. Рука как всегда в подобных случаях сама потянулась в карман за сигаретами: - Всем наплевать, на Жердяев этаких! Треть деревни повально пьет! Дети их беспризорно шатаются! А государству по херу дела все эти! Пока не убил, не ограбил – гуляй, гражданин страны великой…

Петрович озабоченно похлопывал по карманам.

- Тьфу! – сплюнул он: - Все к одному! Дома видать оставил! Надо в магАзен зайти, купить… А все Жердяй…С него началось…

Магазин был неподалеку. По дороге бесцельно шатались деревенские. Иные, как оказалось не совсем бесцельно. Завидев Петровича издалека радостно улыбались ему, поздравляли со Светлым праздником. Только поздравления эти заканчивались одним и тем же, просьбами в деньгах.

- Да что это такое! - негодовал Петрович подходя к магазину: - Как поветрие какое сегодня охватило деревню…. Где же я на вас напасусь…

«И вправду! – продолжал размышлять о сегодняшнем дне: - Глянет кто чужой, скажет – пьяная деревня! Как на грех, вся бишара повылазила на улицу! Добрые люди – дома сидят, по гостям гостят или работают! А эти, прости Господи (Петрович сплюнул), ровно тараканы из задворков полезли! Многовато, многовато их развелось! В Советское время – столько не было! Демократия… Свобода… А на кой ***, нужна народу такая свобода!»

… Возле магазина вдоль литЫх чугунных решеток ограды сидели малыми группками мужики и молодежь. Иные потягивали из горлышек бутылок пивко, другие – с завистью поглядывали на пьющих.

Красивые чугунные решетки остались еще со времен Союза, и на них давно с вожделением посматривали местные алкаши и пацаны. Решетки были длинные, тяжелые, и их наверняка можно было с немалой выгодой продать, даже по цене металлолома.

Петрович помнил, как в Советское время вокруг деревни валялись груды ржавеющего железного хлама. И никому он был не нужен. Более того, постоянно поднимался вопрос об его уборке, но председатель Сельсовета, только беспомощно разводил руками. Убрать все железные заломы, казалось было не под силу даже самому Гераклу. Похлеще Авгиевых конюшен!

А вот гляди! Пришел капитализм, и весь железный хлам – исчез! Более того, жители и дети даже перекопали землю, в поисках ставшего вдруг ценным, металла! Копали все, и стар и млад! Даже женщины! Но в основном те, которых Петрович причислял к «антисоциальной части общества!» Зачем ходить на работу! За день накопал, продал, и пропил!

Зная такое, нынешний глава деревни пуще глаза берег советское наследство хоть как-то украшающее центр деревни. Он даже выпросил у председателя колхоза сварщика, и намертво поприваривал чугунную красоту к мощным стоякам столбам!

В центре, ограду глава сберег, а вот у своей администрации – не смог! В одну ночь сорвали и снесли в неизвестность десяток трехметровых решеток заводского чугунного литья.
Позор для власти был немалый, но виновных местный участковый – так и не нашел. Пришлось ставить деревянную ограду.

… Завидя Петровича несколько человек радостно подались к нему навстречу, но сердитый ветеринар пресекая их попытки к поздравлениям, молча кивнул односельчанам и прошел в магазин. Конечно, со стороны это выглядело довольно невежливо, но умудренный недавним опытом Петрович уже начинал понимать к чему ведут подобные переполненные радостью праздника встречи.

… Несмотря на то что перед магазинчиком скопилось немало народу, внутри его было на удивление тихо и пусто. Зина, дородная молодуха продавец, отвернувшись от прилавка перебирала товары лежавшие на ближней полке. И еще, спиной к вошедшему Петровичу, стоял человек, в котором он признал деда Авдея.

Дед стоял тихо, и горестно вздыхая смотрел в широкую спину продавщицы.

- Здорово, дед Авдей! – бодро произнес Петрович.

Старик повернулся к ветеринару, вглядываясь в него подслеповатыми, слезящимися глазками.

- Никак Петрович! – вроде бы как обрадовался встрече дедок.

- Я, я – это! А ты чего вздыхаешь? Молодух клеишь?

- Да….: - замялся дед: - Как - то вот… Так, вот…

- Пол-литра он просит, под запись! Тоже мне! Молодуху! – встряла в разговор Зина: - А я - не даю! Вот он и горюет!

- Зинушка! – молитвенно сложил на груди сухонькие ручки старичок: - Ты же знаешь! Я завсегда, как только пенсия так сразу к тебе! Когда было что я долг не вертал? Зинушка….

- Не могу, дед! Хозяин велел все старые долги собрать! Не то с моей зарплаты вычтет! А какая у меня зарплата! Три с полтинной… Как я с вами? Вон глянь, сколько вас на улице стоит! И все под запись норовят…

Ни для кого в деревне секретом не являлось, что местная торговля держалась в основном на отпУске товаров - под запись. Не будь подобного она могла бы остановиться, захиреть вообще.
Хозяйка магазина, конечно извлекала из этого немалые выгоды, значительно завышая цены по сравнению с городом. Но сельчане безропотно терпели, сознавая что иного выхода у них нет.
Пенсии и малая зарплата выплачиваемая в колхозе – растворялись неизвестно как недели за две, а потом - начиналась запись…

… Дед Авдей теряя надежду, горестно вздыхал. Вздохнул и Петрович.
Он хорошо знал старика. Деду, было уже далеко за семьдесят, был он маленьким, трогательно тихим и спокойным. Случилось как-то, потрепал Авдей, маленького тогда Петровича за ушкО, когда изловил его в своем саду, у яблони «уралочки!».

Но сейчас, Петрович на деда, конечно не сердился. Он жалел его! Авдей всю жизнь проработал в колхозе трактористом. С этой «должности» он и вышел на пенсию. Вырастил со своею женой двух дочерей. Дождался внуков.
Вроде бы, все хорошо! Жить можно! Но беда пришла в его дом, унося с собою его старушку.

Поначалу, после похорон дед Авдей крепился, но скоро не выдержал, и то ли с тоски, то ли с горя, начал попивать! Да так и пропил года два!
Здоровье его пошатнулось, и дед притих, зажил трезво и спокойно. Но через полгода, «сорвался» снова. Он не буянил, ни с кем не водился. Жил сам с собою, один! Дочери его обитали в городе, приезжали редко. Белили, мыли, чистили избу, и снова уезжали к себе домой. А дед - оставался один, потихоньку попивая, терпеливо дожидаясь конца.

«Не дай бог, такого – хоть кому!» - сердобольно подумал Петрович: - Он, поди и пьет для того, что бы – заснуть и не думать о страшной жизни! Эх, бедолага! Что с него взять!» - а вслух сказал:

- Ну - ка, Зина! Подай, деду полторашку «мастера», я оплачу!

Дед Авдей не веря в свое счастье, прижимал к груди полторашку пива, растерянно глядя на щедрого земляка, но не благодарил и не уходил.

Хлопнула входная дверь, только Петрович, удивленный поведением деда, не обратил на вошедшего никакого внимания.

- Ты чего, дед? – спросил он растерянного старика: - Что не так?

- Так… Все так! – твердил дед Авдей, и собравшись с духом высказал свое желание: - Зинушка, а нельзя ли обменять на водочку! - и протянул удивленной продавщице только что полученное пиво.

Петрович растерянно молчал. Зина тихонько смеялась.

- Дед Авдей! – раздался вдруг за спиной Петровича чей то голос: - Оставь пиво себе! Зина, подай мне водку, хорошую, за сто десять!

Петрович обернулся. Сзади него стоял Костя, местный фермер, и улыбаясь глядел на людей. Он взял из рук продавца бутылку, и протянул ее опешившему от неожиданности деду.

- Бери дед! С праздником тебя!

Растроганный Авдей, крепко прижимая к себе внезапно свалившееся на него сокровище, часто моргал заслезившимися глазами…

- Вон оно как! – бормотал, так же растроганный Петрович, выходя из магазина с пачкой сигарет в руках. Курить отчего то расхотелось. Идя по улице, он о чем-то напряженно думал.

- Нет! Не выйдет! – вдруг произнес он вслух: - Я один – не останусь! Обману свою
Еленку! Вперед уйду! А бабы, они и сами проживут! Бабы – они крепче мужиков!

… Уже подходя к околице, Петрович увидел сидящих на лавочке под завалившимся забором четырех мужиков. Люди эти работали в колхозе, хоть и выпивали, но все – же семьи свои содержали в относительном достатке и пройти мимо них было неловко.

- Христос воскрес! - поручкался он с мужиками: - Отдыхаем?

- Как сказать! – ответил ему Петро Тарасов, крупный мужик примерно одного возраста с Петровичем, работавший шофером в автопарке колхоза: - Была поллитра и нет ёё! – нагнулся, вынул из - под лавки пустую бутылку от дешевой водки: - Хуже нет, начнешь – а кончить нечем!

Мужики засмеялись, попыхивая сигаретами.

- Ты бы Петрович, раздобрился! Да отработаю я… Скоро покос, чем сено вывозить станешь? А я, сам знаешь, помогу! – Петро нагловато и весело подмигнул своим товарищам.

Петрович вздохнул и полез в карман. Как раз набралось шестьдесят рублей. На пол литра…
Самый младший, подхватил деньги и быстро потрусил в сторону магазина.

Уже собравшись уходить Петрович все - таки не сдержался, и пожурил выпивох.

- Вы бы - хоть забор подняли что ли! Ведь самим сидеть неловко! Спиной опереться не на что!

- А пусть его! – лениво махнул рукой Малютин, хозяин подворья и завалившейся изгороди: - Видишь, как хорошо он лежит! Под углом… Коза не заберется и то - ладно!

Ждать «гонца» и выпивать с мужиками Петрович не стал. Пошел дальше!

«Словно взбесилась деревня! – думал он, подходя к ферме: - Так оно и в чем-то верно! Не к числу, нынче Пасха выпала! До пенсии - еще с неделю! Зарплата - то же после праздника! Хотя, мог бы "Тятя", подумать о людях! Ну чего не выдать зароботок пораньше, под праздник! Нет! Упрямый старик!»

Тятя, это - председатель колхоза. Шел ему уже семьдесят второй год, но человеком он был крепким. Уверенно и громко бУхал прямыми, только уже плохо сгибающимися в коленях ногами, по половицам старенькой конторы. По хозяйски! Так же уверенно, держал в сильных руках бразды правления колхозом, да и само Правление то-же…

Почти полвека тому назад прибыл он по распределению райкома партии молодым зоотехником в колхоз вместе с юной женой, да и остался. Деревню он по праву считал своей и родной, так как из 49 лет отданных ей, уже тридцать шестой год являлся бессменным ее руководителем.

В Советский период колхоз считался одним из самых крепких в районе, о чем так-же говорили и награды полученные от правительства на груди председателя: - два ордена, медали, а почетных грамот и не счесть. Когда ему минуло шестьдесят лет, за ним прочно укрепилось прозвище – Тятя!
Твердость характера, расчетливость и экономность, позволили ему, на фоне едва ли не всеобщей гибели предприятий, сохранить колхоз в целостности, даже не меняя формы собственности и правления. Этакий, островок социализма, среди грязно бушующих волн, разрушающе - продажного «дикого капитализма!», рядящегося в либерально - демократические одёжки.

Но давалось все это с немалым трудом. Производство - стонало, кряхтело, латало прорехи – но жило! Долгов, как и кредитов, Тятя не терпел. Свое отношение к займам, он объяснял одной фразой. «Это значит ребятки, отдай жену дяде, а сам - иди к бл**е!», говаривал он, и продолжал «жить» своими средствами.

В следствии этого заработки в колхозе были совсем небольшими, но выплачивал их председатель – строго вовремя, из года в год, день в день!

Работы в деревне было много, а вот желающих трудиться за низкую зарплату, наоборот – немного! Но подобная проблема уже уходила в разряд - социальных, и разрешить ее, у председателя не было ни средств ни реальной власти. Основная масса жителей села, надо прямо сказать – бедствовала! Здесь нужны были новые, кардинально другие подходы к делу, но состарившийся Тятя, решиться на перемены – не мог!

… Петрович зашел в бытовую комнату. За столом, у кипящего самовара сидели телятницы и скотник. Пили чай, закусывали. В кружках алело налитое из пакетов красное вино. Праздник все - таки!

Пить вино, Петрович не стал, а вот горячего чайку похлебал с удовольствием. Самовары эти, появились на ферме, нынешней зимой. Экономный тятя велел отключить электроотопление в бытовках, а взамен – купил электросамовары, для «согрева»... работников!

Люди отдыхали, лениво перекидываясь словами.

- Ты чего Петрович молчишь, не в духе? – спросил его скотник.

Петрович сосредоточенно перекатывал во рту конфетку, продолжая молчать. Все с интересом смотрели на него.

- Представляете! – сказал он проглотив сладость: - Как взбесилась сегодня деревня! - и начал рассказывать о приключившихся с ним событиях по пути на работу.

Скотник, был непьющим, что являлось довольно редким случаем среди мужской половины села, и оттого – снисходительно улыбался, глядя на возмущенного Петровича. Женщины посмеивались, кроме одной.

- А мой тебе - не попадался!

- Видел! У Малютина на лавочке заседает!

- Ох горе мое! И когда он нажрется! Всю душу вымотал! – скорбно вздохнула женщина. Подруги сочувствующе молчали, понимая, какая это беда – пьющий муж…

- Не в первой! – отмахнулся от нее Петрович: - Разберетесь, ночь – помирит! Я про другое! Шел – подсчитывал! Если бы я отдал, то что просили – было бы 180 рублей! И 90, все таки, не сдержался, выделил! А в сумме? Целых 270 целковых! Это же надо! Так я столько не зарабатываю! И главное – все ко мне! Я чё, богатей колхозный?

Женщины смеялись. Но Петрович, никак не мог успокоиться.

- Нашли олигарха, мать их в дышло! Почти три сотни! Ну куда такое! – ворчал он, думая о том, что скоро ему придется снова идти по деревенским улицам …

- Хоть домой не ходи! – снова рассердился он: - Вот тебе и Христос воскрес…





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 28
© 07.04.2018 Василий Шейн
Свидетельство о публикации: izba-2018-2245145

Рубрика произведения: Проза -> Быль












1