Крила. Глава 48


03.11.2015. Просто разница в народе и нации состоит в том, что когда был союз, были именно народы в национальных республиках, и все позиционировалось, как святая и нерушимая «дружба народов». В Конституции РФ уже было написано, что «мы, многонациональный народ России» и что именно тут пошло разделение народа на составляющие, на нации, и в принципе, это верно, потому что нации суть этносы, суть маркер, а народ именно принадлежность политическая, к конкретному государству (или «политическая нация»). Поэтому и есть «театр наций», который возглавляет Евгений Миронов, и «парад наций» или «марш наций», или спортивный пробег «марафон наций», не потому, что понятие народ «девальвировалось», не потому, что из нас хотят сделать мультикультурный толерантный или «плавильный котел». Сейчас каждая страна после распада союза формирует свое население в «политическую нацию», формируя ее не по принципу крови и национальности, а именно- как социо-культурную общность- по принципу самоидентификации. Когда заходишь в магазин, видишь людей всех разных национальностей и понимаешь, что такое множество национальностей это только украшение моей страны, что все разные, и все говорят и общаются преспокойно на русском, смеются. На бытовом уровне все не враждебны: дети, студенты, старики и все среди них, и азиаты, и славяне, и всем на нашей щедрой земле находится место. И поэтому, когда говорят про подонков, то первым делом говорят на национальность, как на маркер. Но уроды есть во всех национальностях, и по отдельным людям нельзя переносить на всех, клеймить всех по национальному признаку, выгораживая других. Все эти народы, жившие в Российской империи, не чужды нам.

У нас в классе в школе на Кубани был одноклассник цыган. В моей новой школе, куда перешел, была молдаванка, армяне, были и мари, много ребят от смешанных браков. И когда я работал, кого только потом не встречал: сирийцы, кумыки, езиды, осетины, ингуши, лезгины, аварцы, немцы, табасаранцы и румыны, какие-то исключительно редкие национальности или малые народы, как вепсы и ассирийцы, тоже были представлены. Но, тем не менее, с представителями этих этносов было интересно работать- учиться у них чему –то новому, развиваться самому, не замыкаться на себе, наивно считая себя цельным и самодостаточным. Ограниченность и скудоумие идет в том манипулировании, когда человек начинает выделять или подчеркивать, нарушая баланс, акцентуируя на национальных особенностях и чертах, зная, что национальный маркер самый болезненный, и как бы человек не решал вопрос национальной самоидентификации, который для каждого сложен по-своему, каждый при обсуждении окажется задетым, и будет понят превратно из-за предубеждения, что на национальной почве идет спекуляция или провокация. Именно тогда у меня зародилась идея писать про «русский народный консалтинг», которую я после свадьбы в 2007 году стал постепенно воплощать в жизнь, и реализовывать на практике. Иногда мне кажется, что мой эксперимент не завершен, и мои исследования продолжаются непрерывно, это очевидно- опыт приходит с каждым днем, все общение идет в плюс. Из того, что по работе мне доводится встречаться и общаться с людьми совершенно разных национальностей и культур, и я вижу свой труд не оконченным и не завершенным. Мне еще хочется его продолжать, и дальше как-то развивать и улучшать, но для этого мне нужно иметь достаточно стойкий контур творчества, за пределы которого не стоит выводить. Все же мне нужно серьезно работать над тем, что есть, чтобы обозначить, что и к чему, а когда число моих читателей «пробьет психологическую отметку», «выводить на арену» и «русский национальный консалтинг», потому что он имеет право на жизнь и последующую публикацию, пока меня только занимает мыслями произведение о Бабушке, которое я планирую завершить в самое ближайшее время, чтобы успеть к ее «40 дням».

Я прочитал в книге Норбекова «Опыт дурака, как избавиться от очков» про суфиев, как воинов Света- хранителей добра. Тогда как песня гимн майдана: «воины света- воины добра». И здесь же, в его книге пишется, что в экстремальных ситуациях у человека повышается сенсорность, чувствительность, и он запоминает все мельчайшие детали, вплоть до запахов, ощущений и всего происходящего, даже боковым зрением. Так вот, во всей истории с поездкой по поводу Бабушки, никакой необычности или сверхчувствительности, сверх-запоминания каких-то мельчайших деталей у меня не было, несмотря на потрясение. Я бы сказал, что все было более, чем обычно. Скорее, потому, что я был внутренне подготовлен к такому сценарию развития событий, и воспринял, как данность. Но меня удивило больше то, что никто из ближнего круга не выразил соболезнований. Хотя, когда Мама встретила своего коллегу Петровича, по ее рассказу, просто промолчал, искренне посмотрел- что сказать, ты все знаешь, слова лишние. Мама сказала, наверное, так у искренних людей и бывает, они сожалеют, но ничего не говорят- не пытаются ничего выражать словами- чтобы слова не украли точность переживания, сочувствия, чтобы не увели нас в сторону. Просто в этой истории что говорить о сочувствии других людей, когда мой родной отец не приехал на похороны. Мой родной отец, что и говорить о нем и всей его большой семье, когда приехала только Тетя Нина, как вестник доброй воли, пламенный посланник, как самый чувствительный и отзывчивый человек. Сама, которая в прошлом году еле оправилась от смерти сестры- Тети Гали. Так что отчужденность и разобщенность это бичи нашего времени, и тут нечего сожалеть в том, что именно так все и происходит. Никто ничего никому не говорит, не сочувствует, не сопереживает. Или все настолько углубились в себя, что перестали соболезновать чужому горю вообще, стали черствы, отстраненны и чужды. Ничего, молчок, тишина. Ведь прошло достаточно времени, чтобы хоть как-то отметиться, уже больше недели, как я приехал, и нахожусь на месте. Однако никакой реакции с их стороны нет. Странно и поведение Брата, то пишет, то реагирует, то его раздражают фотки, которые я его попросил сделать, но это понятно, что его тяготит как какая-то примета, нахождение в телефоне, что ему не терпится избавиться, но это касается нашей семьи, наших близких, это традиция, это корни, а его это не интересует, также, как и Отца. Он пошел в породу эгоистов, которые только знают себя, как Коган, только который живет отдельно от родителей, но также зависим материально. Родители «обслуживают банкеты», оплачивают счета, вместо того, чтобы отпустить детей восвояси и принудить-заставить их заняться своим делом. Хорошо, что не тянет только из семьи.

06.11.2015. Хочу получить «Нобелевскую премию» по душевной чистоте и теплу, по любви, открытости и искренности. На «оживших полотнах Ван Гога» меня зацепила одна-единственная мысль. «Я хочу, чтобы люди увидели, как глубоко, и как тонко, я чувствую». Я думаю, что это самое сильное, что может сказать автор, и я движим тем же самым, отчего, как автор, я проникаюсь. Жадан как поэт передает вещи в такой тонкой манере- на уровне ощущений и восприятия. А мне главное пальпировать, ковырять внутри, находить пласты, освежевывать их. Я хочу разобраться с причинами и пружинами поведения. Меня интересует не только внешняя сторона, но и внутренняя. Я хочу заглядывать внутрь себя, находить ответы, чтобы все было ясно, как и что, и вот почему и я рад, что самым моим первым читателем, самым беспристрастным критиком стала Мама. Не Брат как творческая натура, не Жена как спутница жизни, а именно Мама- которая меня породила и сделала меня таким. Раньше я склонялся к тому, чтобы мою писанину оценивал Брат. Но у него к ней нет нисколько никакого интереса и тяги. Жене тупо некогда из-за ее проекта и времени, которое она уделяет сыну, а с Мамой я поддерживаю ментальную связь. Тем более, у нее сейчас очень сложный период. Ей нужна чуткость, тепло, внимание и эмоциональная поддержка, она поможет ей справиться с бедой и выдержать трудности.

Сон на 08.11.2015 был таков, что я стою в очереди за каким-то питанием в какой-то столовой. Еще снится, что там какой-то парень, как на пальцах, объясняет девушке, как устроена машина времени, какое-то устройство сложной конфигурации. Потом мне снилось, что я главный герой- абориген из фильма «Рапа Нуи» из острова Пасхи, и я устанавливаю какого-то истукана и идола, и Жена говорит мне, что не ляжет со мной, пока я его не установлю. Я его монтирую в грунт, устанавливаю и укрепляю опору землей, лишь бы этот истукан держался, а позади его расположен водоем. И еще мне снится, что я и все мы компанией, ходим по какому-по природному заповеднику, где висят надписи на огороженных территориях, и я вижу схему этих участков, и мы ходим вокруг. И речь идет о том, что уничтожение популяции бобров повлекло восстановление природы и баланса растительность и деревьев, что совсем недавно все пришло в норму, как они перестали их истреблять и тут наметился очередной сдвиг от людей к природе.

Надо написать про сложные взаимоотношения людей с правдой. Поездка рождала смешанные чувства, что можно было выразить французским выражением «comsi comsa». Назад вернулся, и уже хорошо, и это уже главное достижение. «Спасибо, что живой». Самое главное, что в каждом произведении заложен принцип «Одиссеи», специально для любителей пафосных и высоких сравнений. Исключительность данной ситуации состояла именно в том, что я ехал не на дерби, и не на футбольный матч, который бы можно было пропустить и пережить его пропуск, и потом посмотреть его «в записи». Просто, когда ты пишешь дневник, ты себя заново открываешь, как «письмо в бутылке», как «капсула времени», где сохранились твои пережитые, без малого, ощущения, тот воздух города, та атмосфера, то пройденное, переданное без искажений, текст от автора, от первого лица читает сам автор, из первых уст, начитывая в аудиокниги. В этом и есть неповторимость моей «режиссерской версии», где есть твой закадровый голос, где нет редактур и рецензирования, цензорских и редакционных правок, где все передано досконально, точь-в-точь, как я хотел передать суперличное, без малейшего искажения. Все пишут не глубоко поверхностно, и просто посыл творчества зарыт именно в том, что произведение раскрывается, есть всех взаимоотношений между всеми и принявшими участие в житейской драме: «Рисуй, как Ван Гог, рисуй, как Леонардо». Все эти художники были яркими проявлениями индивидуальности и самобытности, имели свой собственный выработанный характерный стиль, колоссальный потенциал. Какой смысл им подражать? Нужно придумывать и изображать свое, дойти до титанических усилий, когда человек не знает устали и покоя, и достигает новых вершин. Ирония судьбы состоит в том, что перекладывание и переиначивание правды на удобоваримые аргументы, за которое можно не понести неминуемой ответственности и кары, выхолащивая суть, писать «эзоповым языком», ради сиюминутного удовлетворения, в угоду чьим-то креатурам и политической конъюнктуре, не дает желаемого результата и ожидаемого эффекта. Правду не скроешь-она выпятится, пролезет и прорвется наружу. Удивляешься, что ты был настолько близорук, что не мог увидеть и вполне очевидные вещи. Был повод полюбоваться собой, заработать себе «бонусные баллы», это просто совпадение, а не повод для далеко идущих обобщений. В силлогизмах можно запутаться, слова могут не точно все передать. Упрощение банально и грешит ошибками. Слова для этого безбожно малы, важен дух и идея, но их всегда сложно передать, объяснить без искажений.

Вышли в исследовании конфликта на оценку уровня пассионарности. Однако никто не сравнивает ситуацию с этих позиций, точки зрения теории Гумилева, почему был толчок? Надо объяснить это с точки зрения пассионарности. Сколько всего уже было и произошло, что пора призадумываться, ведь все неслучайно. Если люди терпят, пребывают в томительном ожидании, думаешь: «А оправданно ли их терпение? Правильно ли они делают, или просто выжидают благоприятного момента, чтобы освободиться? Может, находясь в таком «ментальном плену» и моральном заточении, ты просто обречен на бездействие и пассивное созерцание, никаких моделей активности, никакой мотивации из разряда побуждения к действию, или это просто «тест на отсев» колеблющихся, сомневающихся, «ничтоже сумнящеся», чтобы остался один, но лучший. Чтобы герой выкристаллизировался, чтобы он занял свою нишу, свое место лидера, повел за собой. Ситуация должна накалиться и дойти до такой патовой точки. Событие как щелчок и сигнал, обстановка как лакмусовая бумажка, маркер для того, чтобы каждый смог проявить лучшие качества, которые в нем есть.

Что я могу доверить Отцу? Отец невнимателен, может уснуть, а при ребенке здесь нужна мгновенная реакция, концентрация предельного внимания, как при управлении транспортом- самолетом или автомобилем. Расчет на него мал, но если его принимать, то это, скорее, обуза и бремя, чем расчет на равноправного партнера, помощника в делах или участника твоих проектов. Он проблемный чувачок. Но с другой стороны, рассматривая жизнь, как цепочку и следствие, распутанного, попытки сделанных ошибок, нужно думать, как-то менять действительность и выкарабкиваться из ситуации, где мы оказались здесь и сейчас.

12.11.2015. В то время как у Жены есть wish -лист, что прочитать еще с лета так и у меня есть wish-лист, что хочу написать (зачем чужое читать, мне свое писать надо», но пока что не хватает времени, подбираешь другие занятия, ленишься, делаешь то, что тебе нравится, в конечном итоге дело не движется, а время безвозвратно уходит. Прокрастинация продолжается, ее никто не отменял, и как ни горько осознавать, что результат не приближается. Хочется иметь влияние, а с другой стороны, и рад, что все вроде и облегчился, но ничто не помогает, никто не заметил, такое затишье, а с другой стороны, повышенное к тебе внимание и проблемы из-за произведения- излишняя шумиха и сложности тоже не нужны, потому что может помешать воплощению замысла и послужить преградой и препятствием к творчеству. И хорошо когда тебя никто не трогает, сильных покровителей или иммунитета у тебя нет, спины, за которой можно скрываться или спасаться, уйти в тень, тоже не получится, ты ведь не аноним, и нужна смелость, чтобы говорить и спасать ситуацию. У меня нет wish –листа, у меня нет must have- у меня есть стоп-лист, в том, чего я делать не должен. Моя стратегия и направление движения идут «от обратного».

15.11.2015. Особой интересной темой были взаимоотношения Бабушки с лечащим врачом. Ему сейчас 86, а его сын работает врачом в столице. Врач потом лечил всю нашу семью, Бабушку и деда, и в этой преемственности -его сын тоже лечил и консультировал Бабушку –была такая нота уважительности, что Дед всегда ссылался на Врача как на авторитетного специалиста- прислушиваясь только к его мнению, и не признавая других, а если есть проблемы, то нужно обращаться и звонить именно ему-вот так, после работы- между людьми сохранялись чувства взаимного расположения и глубокого доверия, основанного на многолетней работе нашего «семейного врача». В контакте с медицинскими работниками, и в посещении лечебных учреждений и рекреационных мест, есть раскрываемая магия ожидания тепла и внимания, которого больше нигде нет, и я думал, в чем секрет бабушкиного восстановления и скорой поправки, как санитарки на фронте, только наоборот, мужчины ее ставили на ноги, писали ей записочки, регулярно справлялись о ее драгоценном здоровье. Это помогло в жизни всем тем, кто от нее зависел. Это спасло не ее одну, а нас всех- нас, ее родных и близких. Когда ее спасли врачи- они спасли нас всех, людей, которых она кормила, как птичек из зобика. Она была тем огромным деревом, дающим питательные соки. В первый раз они ее ставили на ноги, что-то делали из процедур, ждали от нее только восстановления, как результата всей веры в человека, плод своих усилий и стараний, применения своих знаний, медикаментозного лечения. Поставить ее на ноги было четкой целью- не как эксперимент или проба, попытка, а как очередное свершение, битва за человека, как профессиональное достижение, и как исполнение клятвы Гиппократа и Асклепия, присяги и всех прежде принесенных клятв и обещаний. И эти люди в белых халатах, чьи фамилии я знал только заочно, они сделали маленькое, но чудо. Когда от тебя ждут, что ты станешь на ноги, когда в тебя верят, заряжают тебя своей надеждой, чтобы утихли спазмы и утихомирить, погасить всю твою боль, своей заботой, усердием и старанием, жаром, который идет от всего самого сердца. Врач наблюдал уже после того лечения Деда и Бабушку дальше, так они контактировали и развили отношения в нескольких поколениях. Для некоторых городов профессиональная специализация как семейное ремесло, еще кустарное, где-то сохранилось, передаваемое из поколения в поколение, цеха, наследственность, преемственность, но для людей, кто кочует и живет на одном месте из поколения в поколение это грань допустимого. Сохранить связи с людьми, даже не будучи привязанными к населенным пунктам. Сберечь традиции и отношения, после того, как дело сделано и оставлен добрый след, а значит, и уже сделано несоизмеримо много.

17.11.2015. Просто в эту поездку я резко сорвался и только захватил нужные документы, чтобы уже не заезжать на работу, на что начальник сказал, что можешь не приезжать, и потом я уже до 19.00 доделал бумаги, и уже вышел, даже в 19.30 и ровно час был мне ехать, и я сказал Жене: «пусть дед собирается, захватит все свои документы, и едет с ними!». Так и было, Отец был готов и собран к отправке, я заехал, поужинал, и мы с ним поспешили на поезд. Мы с Отцом ехали в другой город, как на задание, но у меня не было такого чувства, что квест, приключения, «джунгли зовут!», «яху!». Мне было интересно наблюдать со стороны за Отцом, когда я спешил, шел большими семимильными шагами, а Отец семенил за мной следом, подбегал. Он полысел, и на седой голове, обнажилась макушка с залысиной, со швом на темечке сшитой головы, после того, как ему ее разбили на Кубани, из-за чего этот зарубцевавшийся шрам после сшива выглядел, как швы на папахе. Я подумал, что поведение моего Отца, оно ведь в чем-то тоже сформировано травмой, полученной на Кубани, вся непредсказуемость, которая была у него, как у человека импульса, все это усилилось, как катализатором. Он вышел из под диктата, не желая больше слушаться и подчиняться. Его поведение это чересчур символический протест ребенка, вырывающегося из-под опеки, ускользающего из-под доминанты. Я любил фотографироваться с сигаретой, как Отец с бутылкой в своих пьяных школьных компаниях, где они фоткались с бутылками 0,5, а неясно, из-под пива они, или лимонада. Мы спешили с Отцом на вокзал в метро, но ехали у разных выходов из вагона и просматривали друг друга через толпу разделявших нас людей, и для связи мы по-заговорщицки общались взглядами и кивками. Потом Отец переспрашивал наклонами головы, где нам выходить. И мы такие мобилизованные и дисциплинированные, как собирались в свою поездку, так и осваивались, занимая места согласно купленных билетов. Там, уже в поезде, мы спали друг напротив друга. Наши полки были рядом, и Отец разбудил меня, уже когда мы приехали, и часть людей из вагона схлынула и вышла. И впервые я так крепко спал в поезде, что не просыпался особо средь ночи, и меня дорога и вся тряска убаюкала, что и сама поездка как-то и не мучила меня особо, что после дороги я не чувствовал себя разбитым и измученным, выжатым и освежеванным. И потом, покидая вагон, Отец увидел, что бабушка требовала помощи в том, что собирала свои кравчучки, и копошилась, мешкая, как капуша, со своими вещами. Я сказал Отцу спешить, потому что меня и нас обоих там ждут. И он сказал, что мы должны были помочь. Я сказал, что у нас мало времени и сказал, что тесть и теща специально проснулись, чтобы нас встретить, если мы задержимся, им будет сложнее. Я настаивал, что нет, не надо задерживаться. Нас накормили завтраком, и мы так и проговорили за жизнь и про наше бытие и про новенькое от Сына. Я сказал Алле на то дистанциирование, что она заметила «твоя семья в другом городе», я сказал «моя семья не ограничивается тремя человеками». На что она сказала, что «хорошо, что ты роднишься». И я ей стал было рассказывать историю про Тетю Нину Пампушку, про которую сказал, что «была самая холодная, самая сдержанная… (из всех в семье)», но даже не продолжил, потому что она заговорила про другое, переключив внимание, и неуместно было даже упоминать или продолжать. Но так это было синонимично, что здесь даже Алле приходится напоминать про родство, и про семейственность, когда про это говорят такие люди, как Пампушки, и понимают это бесхитростно и прямолинейно, как простые сельские люди, со своим умом и со своей хитрецой, своей доходчивостью и понятливостью, участливостью и доверительностью, и тем они и дороги и любимы. Потом я хватился посмотреть, где документы Отца. Алла показала мне коробку, я перерыл ее и решительно ничего не обнаружил. Она сказала, что еще в комнате Жены документов нет отдельно отложенных и сказала, что коробка с моими документами была разделена еще на 2 дополнительные коробки, потому что грузчикам было тяжело ее поднимать, и тогда я понял, что попросту теряю драгоценное время и мне нужно было озаботиться просмотром документов в первую очередь, тогда бы я стартонул на дачу, руки-в-ноги, даже на самом первом автобусе, который отходит в 8 часов утра. Я поспешил на автобус. Я приехал первым в очереди на автобус, когда он появился. С каким- то мужиком, который часто туда ездит и был коммуникабелен, я разговорился. Ему тоже хотелось от дефицита внимания почесать язык. Он сказал, что тоже наблюдал за водителем, и сказал, что старушки его боготворят. И еще сказал, что он говорит на цыганском, что он скорее цыган, чем молдаванин. Сам мужик меня испугал тем своим видом, что я не захотел быть таким взрослым мужиком, как тот, возрастом за 40, и все без машины, и который также ждет рейсового автобуса, прежде чем ехать на своем личном авто и получить водительские права, и моя нереализованность меня пугала. Я боялся не состояться, как настоящий мужик, мне не хотелось повторять его пример. Меня испугала ситуация этого мужика, как частного случая мужика. Планы были наполеоновские от приезда. Я даже думал, чтобы успеть, как пойти пешком с дачи до соседнего поселка, или выбраться оттуда пораньше, выиграть время, учитывая, что оно работает против меня. Я и хотел выкручиваться, вплоть до того, что думал поехать туда на местном автобусе, самом первом, который попадется на глаза, и опять уже возвращаться на автобусе с дачи на первом доступном. Но мои планы с треском обрушились, как много чего обрушивалось за тот день.

Я никогда не был на даче такой глубокой осенью, и я думал, как все здесь заметает, когда выпадал снег, и что прекращают автобусное сообщение с садоводством, да еще из-за уменьшения пассажиропотоков, я подумал, что здесь все с сезонным оттоком людей оскудевает и становится уныло. Я шел через малинную тропку, по обеим сторонам от которой нещадно вырубили весь живой лес. Лес оскудел, он был тронут антропогенным воздействием человека. И здесь, с этим лесом, с которым были связаны мои прогулки с Сыном, а сначала бадминтон с Женой после свадьбы, первые дни медового месяца, как с немым свидетелем того, что я ценил в общении с родными, мне приходилось расстаться. Вот мы потеряли квартиру, в которой Сын начал ходить, а тут мы теряли весь общественный лес, в котором проводили с ним время моего отпуска. Вся картина нашего мира менялась у нас на глазах. Нашим приютом стала квартира родителей Жены, как келья по размеру, комната моей Жены, из которой, из этой комнаты, выросла вся наша семья, из этой коралловой комнаты. Теперь наше место сузилось до бочки из «сказки о царе Салтане»- разделенной коробки с моими личными архивами –всеми нашими документами. Когда-то у нас было все, а теперь мы сузились до малых масштабов раковины. Сначала после бадминтона лес редел на глазах, и были видны прогалины. За стволами виднелось небо и то, как он редел, еще не казалось взгляду таким радикальным, резким, непривычным и кардинальным. Изменения были, однако они не резали глаз, и они не казались чем-то удивительным. Перемены принимались, как данность, и не требовали нашего согласия, они лишь уведомляли о себе, знакомя нас с ними пост-фактум, мы просто «подписались на уведомления». Теперь даже лес, который у нас забрали, нам не давал приюта, разобранный на чужие участки, ушедший из под наших ног в чью-то лакомую частную собственность. И я вспоминал, как спешил тогда на работу в июле 2014 года, когда с Женой и Сыном мы жили на даче. С утра, когда через ветви и стволы пробивался свет, и стояла пыль после прошедшего транспорта, подсвеченная солнцем, когда я торопился на автобус, чтобы успеть на работу. Или в лучах закатного солнца, когда свет пробивался, как сквозь зубья гребня или расчески, разбитый на полоски света, ленты, ниточки и снопы. И из-за вырубленного леса такой картинки больше не будет. Все ушло в прошлое, кануло в Лету, ушло в небытие. Эта осень вырубила все, что было мне дорого. Хату, где были сделаны первые шаги моего Сына, лес к которому успели прикипеть, не мог нарадоваться контакту меня и Сына с природой, и успел поравняться с ней, почувствовать ее ключ, биение и движение, проникнуться. Во время 2-х недель с Сыном я успел привязаться к этому лесу, так тесно, насколько это возможно. Время беспощадно все вырубило за эту осень мой кров, лоно природы и мою Бабушку.

Лес, который была за новодельной дачей с греческим благородным пафосным названием, также по-гречески «канул в Лету», сгинул, сиганул в пропасть, «сыграл в ящик» и приказал долго жить. Для меня это было как «Прощание с матерой». Там остались только самые крупные деревья, которые каким-то непостижимым чудом пощадили, оставив только как те, которые дороги, как память. Все было аккуратно спилено, и весь щербатый лес зачищен. И я вспомнил, как спешил на вечерний автобус, когда уезжал в Метрополию, когда приезжал только на выходные повидаться с семьей, и мне так нравилось, как вечернее солнце в 20.00 вечера, когда автобус уходил в 20.40 по расписанию, еще оно не закатное, так светило средь густые кроны деревьев, что свет расщеплялся на снопы света, которые были нарисованы, как в книге «детская Библия». Я увидел, что успело открыться взгляду на бегу, и понял, что так больше уже не будет, потому что нет этого леса и за этим лесом можно наблюдать со стороны, обращаясь к волнам моей памяти. Каким я его запечатлел, каким я его запомнил, каким я его описал в своих дневниках. Каким он будет, когда ты закроешь глаза, когда представишь его себе снова.

Картина позволяет тебе глубже и острее ощущать разные грани и плоскости происходящих изменений, понимать течение жизни и бесконечное развитие. И я удивлялся тогда летом, глядя на бойко выкупаемые участки, расходящиеся как «горячие пирожки», почти «с лёту», «откуда у людей бабки на участки?». А теперь я удивляюсь, откуда у людей бабки. Откуда у них столько бабок, что они «гребут их лопатой», что они в состоянии себе позволить купить, иметь такие ценные объекты недвижимости.

Я поспешил внутрь двора, там все было припорошено снегом, кадка, дровница, она стала выглядеть иначе, чем в летнее время и для меня эта картина, открывшаяся глазу, была в диковинку. Потому что я не думал оказаться здесь в это время года, и мой визит сюда был вынужден из-за сложившихся обстоятельств. Туалет был перенесен на место дровницы. Тесть потом сказал, что наши дрова соседка спалила. Соседка сказала, что Сторож спалил. А Сторож сказал, что она спалила. Короче, и без очной ставки с участием их обоих, становится ясно, как Божий день, что мы потеряли еще и дрова, которые были у них по-хозяйски сложены. Я вспомнил, что я его каждый раз предупреждал, что это наши дрова, и их не надо трогать, но из-за отъезда пожалел себя, и не стал сносить к нам во двор. Поэтому не уберег. Пожалел себя, пренебрег, доверившись людям, и посчитав, что они о чужом позаботятся сами, и отдал всю ситуацию в чужие руки. Одни убытки, никому не доверяй. Бабушка, лес, квартира, еще дрова. Все теряем, что даже на ум пришла песня ДДТ «В последнюю осень».

Я зашел в дом, поднялся в «рябиновую комнату», и стал методично разбирать бумаги, ориентируюсь по папкам и пакетам, по которым их рассовывал. Когда приехал, удивился, в каком состоянии и последовательности они складывали вещи, я думал, что сделал бы иначе, чтобы не было возможности запутаться. Обнаружив столько своих вещей, распиханных по коробкам, сумкам и пакетам, я удивился, как в них уместился весь мой мир. Вещи, которые перекочевали из города в город, пролежали там долгих 2 года, пока я разминался после переезда, потом мы их оттащили на новую квартиру, избрав себе постоянным местом жительства, и будучи лишенными этого опорного пункта, как следующей точки нашего маршрута, вещи обрели покой здесь, на даче, куда всегда свозят все негодное и весь неликвид. Как кладбище самолетов или мертвых слонов, где вещи доживают весь свой срок и весь свой ресурс, они в полном соку и цвете своей жизни были отбуксированы сюда, чтобы не мозолить глаза хозяевам. Моим вещам указали на свое место, чтобы не мешали и не путались под ногами, им подали на вид, а это все равно, что мне самому. По отношению к моим вещам, можно легко определить, как относятся и ко мне. Пренебрежение к сосланным в опалу вещам на дачу, которыми не дорожили, на положении нелюбимых нахлебников, они заняли всю рябиновую комнату, где их тюками раскинули, даже не заботясь их как-то расставить или расположить. И я подумал, вот я не цепляюсь, не привязываюсь к вещам, делаю вид, что мне не больно. Вот я пытаюсь независимо сосуществовать со всеми, борюсь за свою жизнь, педалирую свои темы. Вот мои вещи здесь стынут без меня, как без хозяйской руки. Мой нехитрый скарб размещен здесь и покоится до поры до времени чтобы быть востребованным, как подарки Якубовичу в музее «капитал шоу «Поле чудес», а я оскорбляюсь за недостаточное внимание.

Я перерыл все без исключения коробки и сумки, но в них не было документов. Не веря своим глазам, я стал рыться по второму кругу от отчаяния и не находя другого варианта. Потом было холодно в ноги, еще сильней того, как часто я рылся на балконе, разыскивая какие-то бумаги и мерз там, не открывая дверь стеклопакета, чтобы не простудить малыша. Тогда, чтобы найти что-то нужное у мня уходило от 5 до 10 минут, а здесь и получаса мне показалось мало и я стал просматривать вещи с большей тщательностью и щепетильностью, рассчитывая, что из-за спешки я упустил что-то важное. И чтобы справиться с холодом и противостоять этому неблагоприятному положению, я надел вязанные носочки, где синий, оранжевый и серый цвета, и уже будучи в них, я ковырялся, я открыл каждую коробку, заглянул в каждую сумку, и нашел, конечно, все другие бумажки, кроме искомых и которые были целью моего квеста. Нашел кучу всего другого из вещей, важные пин-коды, банковские карточки, я взял себе. В компенсацию морального вреда я взял черную свою куртку, и отложил все записи, которые вел в роддоме, когда родился Сын, где я вел записи на отдельных листочках. И все, как трофеи, я сложил в сумку, не скрывая своего разочарования и досады. И мне там, буквально, можно было завыть от бессилия, потому что нужные бумаги я не находил, и я даже стал винить себя в том, что они могли оказаться среди тех бумаг, привезенных Женой после перевоза авто поездом. И я, как следует, там не перебрал каждый лист, бегло ознакомился, и не убедился, что их точно нет в Метрополии. Было бы очень тупо, если бы они были уже в Метрополии, а об отсутствии их здесь, я бы не подозревал, и даже не догадывался. Потом я стал звонить Жене, Жена Алле, и, в итоге, они оказались там, на квартире, и мне пришлось спешно возвращаться.
И я с ужасом представил, что вот так бы я проглядел и прошляпил, а реально эти бумаги и были у нас, уже в Метрополии, а среди своих бумаг на квартире я не нашел, потому что не исчерпал все возможности поисков, и поехал сюда непредусмотрительно, не проверив и не убедившись в том, прозвонив Жене. Я, человек, который всегда все просчитывает, и основательно готовится, не мог лажануться так дешево и просто. Тесть сказал мне, задев меня словом, когда я рылся в коробке в кладовке, что пора выкинуть все эти бумаги, раз нужные не отложены. С чего я знал, что они мои бумаги убрали все в другое место, не поставив меня в известность, решив все за меня, чем обрекли меня на ненужную поездку. Я реально там околел, было холодно. И я засобирался на автобус. Если раньше я прикидывал, что сразу нахожу бумажку, уезжаю или на попутке, или иду пешком до поселка, и выигрываю 40 минут за счет того, что иду пешком и до 12.00 то я точно успею дойти до поселка. То тут уже время было почти к 12.00, и я поспешил на автобус. Прежде с нашей кровати остов я затащил в баню, потому, что по винтовой лестнице он не поднялся.

И там, уже закрыв входную дверь, я увидел яблоко и вернулся за ним, открыв дверь. Оно, как ждало меня. Я съел яблочко, как компенсацию морального вреда, оно было надкушено мной вокруг гнилого места, и я вспомнил сказку про черное яблочко из сказки про «Спящую царевну», и как я рисовал это яблочко в детстве, я так и подумал, что оно намеренно так положено, чтобы меня отравить. И я к нему сначала отнесся с недоверием, разглядывая или просто бросив на него взгляд, подумал, что оно неспроста там лежало, на таком видном месте, где я его гарантированно схвачу, как в немецкой сказке в программе «Детский час», шедшей с изучением немецкого языка. И я его объел и выбросил, и подумал, какой мне ждать от него реакции в организме, или меня «пронесет».

Автобус раньше по времени не приехал, придерживаясь расписания. Наоборот, какой-то дедок скулил, и все говорил «он или в пробке, или затор на дороге, из-за аварии». И потом он приехал вовремя, just in time, и я спешил. И я все прикидывал в уме то время, за которое нам предстоит добраться в микрорайон. Когда я уже ехал в автобусе, выдвинувшись с дачи, чтобы скоротать время, я позвонил Марсианке и стал ее успокаивать в связи с ситуевиной: «Пойми, просто у всех нас разные жизненные пути. Да, тебе сейчас трудно, но это испытание, это твой экзамен, который ты должна выдержать, чтобы стать лучше, и все они, твои противники и ненавистники, они просто наблюдают за тобой, надзирают, смотрят, как ты будешь реагировать, как ты справишься, как ты будешь относиться. Они хотя тебя проверить, сломать, испытать, и от того, насколько ты себя уверенно и четко ведешь. Оттого, насколько ты твердо и уверенно стоишь на ногах, и зависит все последующее в твоей жизни. И это сейчас тебе трудно, потом будет много легче. Ты сама твердь и опора, а что будет дальше в жизни припасено, ты не знаешь, и никто не знает. Может, у тебя все будет отлично, и дела пойдут в гору. Не могло быть так, чтобы не пошли. Просто черная полоса рано или поздно закончится, и жизнь наладится, и о произошедшем ты и не вспомнишь. Она сказала, посетовав, почти «в жалобах сердца»: «как люди увольнялись с такими косяками!». На что я сказал: «Ну ты не сравнивай, кому больше повезло, а кому меньше. По -совести здесь не надо проверять. У всех все по-разному, кто-то более удачливей, чем ты, поэтому грех обижаться». Я говорил ей, успокаивая, а в чем-то и успокаивал и баюкал самого себя. Я подумал, какой же я сильный мотиватор, если могу ее уговорить, и моя поддержка моральная и эмоциональная так много для нее значит, и я и есть якорь, который не даст ей сорваться, и ввергнуться в пучину, даже во время эмоционального срыва, после такого накала. Но и мне было не совсем уютно в этом клубе неудачников и плакальщиц, которых швыряет, как волной утлые суденышки во время шторма и треплет нещадно на тряпки паруса, а мы все ждем послабления.

Через Аллу, чтобы выиграть время и использовать возможности, предоставленными мобильной связью и их участием, я передал, чтобы Отец взял эти бумаги, и в 13.20, когда я точно буду на месте, чтобы вышел меня встречать в центре зала станции метро. Она извинилась, сказала, что в суматохе запуталась. Я сказал, что теперь не об этом нужно думать, а как выходить из положения. Я понял, что за свои документы отвечаю сам, а это как в истории с дровами, когда полагаешься на других, жди от них подставы, кем бы тебе не были другие, соседями или родней, у них нет перед тобой обязательств даже в силу лояльности. Нужно было думать, не кого карать и миловать, а принимать решения, исходя из реалий и обстановки, что времени было в обрез и она меня затолкала в такое неудобное положение, как в сказке «принеси то, не знаю что, сходи туда, не знаю куда». Мне ее извинения уже были ни к чему, я должен был реализовать цель нашей поездки, несмотря на то, что в разы усложнилась мне задача. Отец еще «под руку» заметил, что всю дорогу ему снились кошмары, как свидетельство того, что ничего в эту поездку у нас не получится, и оттого, что Отец так начал ныть, я реально стал раздражаться, что Отец в своем настрое дает сбой, как пессимист, и что говорит, что ничего не выйдет, а мы просто прокатаемся, и отпроситься мне с работы с таким трудом сопряжено и усилием для меня. А мысли и слова материализуются, и как бы негативный настрой Отца, как слабого звена, в помощь которому я деловито и с задором вписался, и его слова «под руку» не повлияли на успех всей поездки и предприятия, чтобы он не нарушил наших планов. Все было как в сцене с героем «Провинции Тигра», где герой Фарелла ругает товарища за то, что он нагнал тоски во время чистки картошки в цеху овощерезов в учебке.

Мы с Отцом доехал, женщины были приветливы, дружелюбны и доброжелательны. Я все бланки заполнил и подумал, что прежде я тоже практиковался, пробовал это, делал раньше, но все равно каждый раз по-разному, как не старайся и не пытайся, возобновляя свой навык, все пробуешь снова, все, как в первый раз, вот чему жизнь учит. Оттуда я уезжал с чувством выполненного долга, отлегло, можно было теперь успокоиться. Я понял, что так мы пострадали из-за моей сумбурной поездки на дачу, только из-за того, что не помогли той бабушке, когда уходили из утреннего поезда, приехав. И я потерял за эти разъезды 4 часа своего жизненного времени тем, что безосновательно поехал на дачу. Подводя итоги для себя моей поездки, я сказал мысленно себе «я потерял 4 часа времени, деньги, зато заработал болезнь». Как я сказал про болезнь, потому что вполне серьезно подумал, что простужусь от длительного времени, проведенного на холоде, в «рябиновой комнате». Потом, уже в маршрутном автобусе по дороге в микрорайон, и по дороге в метро было предвещающее наступление заболевания ощущение озноба. Такие волны, как когда зябко, ходят по коже, как всегда это ощущение предшествует простуде. Но, слава Богу, всего этого не было, я не простудился и остался здоров.

Пользуясь бесплатным вайфаем, я говорил с Братом по телефону и сказал ему, выразив претензию, что звоню тебе раз в неделю, а ты от меня прячешься за заботами по дому, звучит, как отмазываешься, на то, как стал с ним разговаривать насчет планов на жизнь, чтобы все рассказал, сказал про то, как же тебе могу помочь с устройством в академию. И сказал, что если не найдутся знакомые, то поможет община. Тебе поможет тесть. Сказал, что не смог дозвониться знакомым, все номера там поменялись, и не дозвониться совсем до них. И эти люди, на которых я рассчитывал помочь в поиске места для съема жилья, или как-то ориентироваться по городу, это бы все имело смысл. Отец сравнил Брата с гусарами, которые были расточительны, все проматывали, были нераспорядительными и спускали все на кутежи, пьянки, гулянки, диско и фанки, и утехи. В финансах все спускали до нитки, жили не по средствам. Брат сказал, что 2 дня не курит, стал ходить в спортзал с бассейном, там работает швейцар. Это человек, который все живет на заимствования у Мамы, меня и Отца, и не платит полностью полученную зарплату за квартиру в месяц из-за ее недостаточного размера, а использует еще и средства, которые докладывает, снимая с вилки. Человек, который не готовит сам еду, и как-то он со всем этим управляется. Это маловероятно, что можно так жить долго, неизвестно как, не прогнозировать свою жизнь, не делать ее лучше, а так легко относиться к действительности. Наверное, в этом и прелесть такой жизни для себя, когда ни за кого не отвечаешь, а живешь в свое удовольствие, балуешь себя. Баловень, баловник судьбы, все время, как мне все достается с превеликим трудом, и с приложением неимоверных усилий. Все же в жизни он все получает иначе. Какие мы разные, у нас разное восприятие жизни, разное отношение к жизни и окружающей действительности и реальности. Подчас я не просто завидую ему, не то, чтобы я видел, что он преуспевает в чем-то больше, чем я, чтобы мне делало как-то неуютное и бесприютное чувство, или вызвало осаду от несправедливости оттого, что жизнь к кому-то благоволит больше, чем ко мне. Вовсе нет.

Потом мы заехали в детский магазин, и купили Сыну поильник. Отец выглядел так удивленно, что переспрашивал, сколько все стоит. Наверное, удивлялся уровню цен. Я сказал, что здесь, в этом же самом месте, даже отделе, Сыну купили его самые первые чепчики и распашонки, еще советского изготовления, как из старых запасов НЗ. Потом я исстрачивал все деньги на детской карте. Я еще вернулся за детским питанием, и все истратил на карте, чтобы быть до конца точным.

Потом мы поспешили не через переулок, где было много ближе пройти к дому, а я сказал отцу, что пойдем иначе, где было запружено народом, и я решил, что это будет как наша экскурсия. Я рассказал Отцу про трубача, который играет сам по себе на трансформаторных будках, и потом мы его слышали после концерта «Наутилус Помпилиус», на который ходили во время беременности Жены. Потом мы купили пирожные, на что Отец потом сказал, что могли там выпить «американо» или «эспрессо», и я сказал, что в такие кондитерские заведения редко хожу и не хочу. Едим дома. Едим как дома. Мы пришли домой. Тесть покормил нас борщом, потом сверил гречку на второе. Потом мы поужинали, съели пирожные, как припасы, на которые я расстроился, увидев, что Аллы нет, и она, возможно у внуков задержится, и не распробует, не оценит «комплимент». Ну, думаю, приедет, так утром поест эти пирожные.

А потом я позвонил еще троюродной сестре. Она сказала, что Бабушка Нина сама себя обслуживает, но с превеликим трудом. За ней нужно присматривать. Что они с отцом наблюдают, насколько страшна старость, и что грозит всем в старости, на столько это безрадостная и унылая картина. И она сказала про своего мужа, где он по всем кафешкам и ресторанам выступает, его все знают, он единственный в своем роде музыкант. Я спросил, планирует ли она перебираться ко мне поближе, сказал, что больше возможностей и более амбициозные проекты для нее и для него. И это было моей ошибкой ей «подпеть» и ее похвалить, у нее сразу «в зобу дыхание сперлось». Она сразу защебетала, заговорила, что на большом развороте опубликована целая ее статья, развернутое интервью с ней, напечатанное в газете про курируемые ей волонтерские проекты. И она сказала, что в ресторанчике я могу взять с собой в дорогу почитать, на что я хотел сказать правду, или как-то уклониться, но потом сказал, заведомо зная, что солгу, что обязательно возьму. А потом я был реально рад, что ей позвонил. Я сказал, что пока жил и работал рядом, поруч, времени особо не было встречаться, и теперь, когда я уже в Метрополии, больше года, то сейчас тоже возможности особо нет увидеться, остается такое чувство разделенности с семьей, невозможность быть вместе с вами, с родными и близкими, подчеркнул я. Это звучало искренне с моей стороны. А потом я подумал, что тогда, на булочках с корицей, я мог перебить ведущую, и сказать реально: «Люди, люди! Стойте! Вы знаете, кто это? Это моя сестра, это моя сестра. Вы знаете, какая она умница? У нее не просто сердце, у нее золотое сердце, и у нее вообще, много сердец, и она отдает эти сердца всем вам, и она зажигает их так, что получается целая электрическая цепь. Мы все, как представим, что горят все наши зажженные сердца, неравнодушных людей, это видно, как будто это одинокая фосфоресцирующая звезда, а вместе они все так горят в темноте, что образовывают целый Млечный путь. Вот как их свет преподносится!». Просто не хватало этой искренности, все ушло в дежурные фразы и заявления ведущей по поводу ситуации и по поводу личности сестры, которая все придумала и организовала.

И потом появилась Алла, и мы с ней поговорили. Потом она показывала Отцу сына на видео, и на фотках. Потом даже ту фотку, где Сын слушает, как дед на набережной, уличный музыкант, играет на гитаре, и Сын застыл, заслушался. Папа так впечатлился от фото, что Жене сегодня про эту фотку рассказывал. Потом мы смотрели фото с квартиры, когда получили квартиру. Потом там были фото, где еще Мама с нами на Новый год, и я понял, что это был 2012 год, наверное, сразу после получения квартиры, как мы ее готовили, потому что еще там была новогодняя елка для въезжающих и заселяющихся в квартал. И я подумал, что Отец украл у себя все эти годы, которые не общался с нами. Он пропустил столько знакового, радостного и значимого для нас, важного и судорожно звенящего. Получение квартиры, встречи нового года с любимыми и родными, семейных праздников, проведенных в общем кругу. Всего того, что ценится всеми здоровыми и нормальными, без исключения, людьми. Чего он себя лишил, обрекая себя на одинокое существование, отрекаясь от нас. Он увидел, как на фото и было место для него, но оно сказалось пустым, потому что он ушел. А так, дом бы был полной чашей. И в этой ситуации виноват именно он сам, как инициатор, возбудитель конфликта и главный виновник всех наших бед. Не знаю, насколько это ему резало глаз или чему-то учило. Не знаю, о чем он раздумывал в этот момент и наступало или прозрение и понимание, что, самоустранившись, он ничего не достиг, а только потерял всех нас, нашу семью, и с ней все на свете. Я думаю, своей ошибкой он потерял и себя самого, такого, каким бы хотел быть в своих мечтах, желаниях и планах. Жизнь для себя это путь в никуда.

Алла подтвердила, что ее бабушка считала лучшими годы, проведенные в концлагере, и это навскидку понял только Отец. Отец сказал, что самое трудное время, самое тяжелое, година испытаний, все равно будет признаваться, как самая лучшая пора. Потому что тут были и верные друзья, и были и первая любовь, и сильные чувства, и испытания. Поэтому, в какой бы жопе люди не находились, им все равно нравится этот период, и они с любовью и особой теплотой его воспоминают. Им дорого воспоминание не угнетений, и не снесенные унижения от фашистов, а радость победы, они фиксируются на хорошем, что было трудно, а они преодолели. Лучшие годы не потому, что над ними издевались и их мучили, а то, что они выстояли, и все благополучно для них разрешилось, они выжили в войну, и были чудесным образом спасены. Сам контекст высказываний от этого меняется.

Я сказал, что город Жены для меня, как сувенирная лавка, и как место достопримечательностей. Не воспринимается как место, где жить и работать, а место где хорошо проводить время, постигать его, изучать его, радоваться жизни, фиксироваться на ощущениях. Выбирать ощущение праздничности не в пример будничности, дню сурка и повседневной суете. Я сказал, что разрыв 8 летнего цикла у меня пришелся именно на этот город, откуда я уехал, не высидев эти закономерные 8 лет, выдержав всего 2 года. И так значит, что это правило не властно надо мной. Нет такого правила, нет такой приметы. Значит, мне в пору самому определять и не зависеть от условностей и нумерологии. Значит, я могу не забивать себе голову тем, что в жизни присутствует какая-то предопределенность. 8 лет закончилось на Кубани и Юге. В Метрополии было 5 лет обучения, в городе после учебы 9 лет работы по распределению. В городе жены было прожито 2 полных года перед переездом в Метрополию.

И потом мне позвонил несколько раз Напарник, и мы поспешили к нему на встречу забирать колпак. И непосредственно перед нашим стартом мы посмотрел еще фотки Аллы с Италии, и я сказал, что спасибо за музыкальную экскурсию, где я показывал тоже знание Рима и достопримечательностей, как Колизея и еще каких-то памятников, как Капитолийская волчица. На одну я сказал, как знаток, что это Стелла Андриана. Ты хочешь поделиться впечатлениями, как радостью, а люди спешат, и мыслями где-то вдалеке, ты им еще спешишь что-то показать, а они уже увлечены другим, и совсем иными мыслями занята их голова. Мыслями они не на картинках, которые им показывают, и даже не тут физически, где с тобой находятся, и мыслями даже не там, куда должны успеть, и не в дороге, которую предстоит ехать, а в конечной точке их назначения, где они должны быть, в месте, которое считают своим родным домом, как точку опоры. Когда уже мы отправились с Отцом, стоя на пороге, Алла говорила «ну все, ребята», и мы обнялись, она извинилась за то, что из-за суматохи забыла, где документы, а они оставались на месте, ошибочно пустив меня по ложному кругу, и добавив мне лишней суеты, которую всегда себе найду не к месту. Здесь, уже в квартире, после моих квестов и поисков, как все разрешилось благополучно и камень с души упал, я сказал «неважно», и потряс ее за плечи, а потом и Тестя, когда мы уходили.

И потом мы поспешили с Отцом, и даже пробежали чуть по эскалатору, чтобы успеть на встречу с Напарником. Напарник рассказывал про эту скандальную ситуацию, связанную со Марсианкой. И доверяя ей, как другу, не веришь в то, как могли относиться к ней, и в этой теме вообще так становится очевидным, что система юзают людей. Используют по полной программе. Он передал нам колпак, и мы сделали селфи с Отцом и колпаком, когда уже он его нам передал, как американцы позируют со здоровенным чеком, когда получают его.

В поезде Отец, будучи социальным и френдли, подал мужику, даже чуть подав вперед, и наклонившись, его тапки. Мужик поблагодарил Отца. Потом, когда я уже ложился спать, этот мужик неожиданно для меня участливо переспорил меня, не мешает ли мне освещение от его электронной книги, на что я сказал «нет». Потому что так был готов вырубиться, потому что мне уже было ни до чего. Но отцовская связь, ось и цепь доброты сработала, и я понял, что папина доброта она, как и его участливость, она преображает все вокруг. Казалось бы, такая мелочь освещение. Никто с электронными книгами гаджетами и портативными устройствами не заботится об беспокойстве и неудобстве, доставляемом окружающим- но тут все переменилось. Всеобщая иллюминация от поведения Отца. Отец изменил этот микромир вокруг нас, расстановку сил и все расклады. Мы помогли даже девушке какой-то закинуть чемодан наверх. Я, пытаясь быть социальным и общительным, шутливо сказал, что иначе он упадет кому-то на голову.

Во время папиного приезда не было такого, чтобы мы наговорились «по душам» и «за жизнь», открылись друг другу и на-общались, и отец что-то многое особое рассказал из своей жизни, или мы доверились в каких-то тайнах и сантиментах. Не было ощущения будничности или праздничности от его приезда, просто есть надежда и планы на скорый приезд в будущем, поэтому не в такой остроте были ощущения от встречи. Да, мы общаемся по ходу, и сколько можем, но нет такого, чтобы впиваться клещом и надышаться этим общением. И Отец, с одной стороны замкнут, как сухарь и грецкий орех, и лезть в душу, и что-то выпытывать, тоже не хочется. И ощущение поверхностности общения оно все равно сохранялось, оно довлело, как будто мы держим друг друга на дистанции, на каком-то испытательном сроке, как-то «привет-пока», обнажая общение на уровне половины копка штыковой лопаты, только верхушку сцарапать.

Также, как и люди знакомятся в поезде, какое-то поездное общение, где ты хвастаешься, рассказывая и выкладывая только все лучшее о себе, стараясь произвести о себе хорошее впечатление, не погружая человека в своих тараканов. В поезде мы старается писать отношения «с чистого листа», стараясь в этот раз с другими не наделать ошибок, как с прежними нашими жизненными пассажирами и попутчиками, спутниками жизни. Мы хотим быть такими, какие мы не есть. Именно во время поездного общения нам хочется быть самим лучше и тянуть до своего эталона, уровня и потолка, даже если этот потолок натяжной. Хочется быть не в пример лучше, чем мы есть, чтобы оправдать и свои, в том числе, ожидания. Так как бы мы сами хотели выглядеть. Мы видим и верим в лучшее в себе, и хотим, чтобы это тоже как-то материализовывалось, и имело право на существование.

Уехал Отец, и в этот раз слезы из моих глаз не хлынули, хоть мной и не ожидались. Я его провожал, и бежал за поездом, желая, чтобы я приснился ему ночью, или он мне, не помню, как точно, кто кому в этой примете. Просто различие было во всех этих провожаниях. На том вокзале в ноябре 2013 он рассказал мне историю утраты Ростика, и в тот день сообщил про финансы и я понял, как он меня «материально поимел», отчего я посчитал, что «потерял бабки, но приобрел отца». И я тогда расчувствовался, «всепрощая» его на перроне. В июле 2015, провожая его украинским поездом в Метрополии тоже было ощущение неопределенности, от тревожных событий, происходящих в Украине, и от его пожелания личной безопасности и возможного переезда к нам, это задело во мне струны «спасти отца», и тоже мне было тяжело пережить расставание. Слишком сентиментально и близко к сердцу я воспринимал эти отъезды. Когда я провожал его на решение финансовых вопросов и восстановление документов была пугающая неизвестность тому, как он оказался среди иноверцев, и я не мог гарантировать ему личную безопасность. Был риск для него, сопряженный с дорогой, потому что сама дорога и есть источник повышенной опасности. В этот раз не то, чтобы ощущения притупились, или встреча была преходящей, рядовой, проходной и очередной. Но никакого особого ощущения, какого-то саднящего чувства горечи расставания под сердцем я не отметил.

19.11.2015. Я Брату сказал, что моя стихия это очереди и драки, и иначе оно все происходит только для других. Для кого-то поездки в город Жены, как, например, для самой Жены, это приятные ощущения и впечатления от поездки, дела, связанные с развлечениями, отдыхом, покупками и приятными встречами с друзьями. У меня же поездки это посещение присутственных мест, нахождение в очередях и томительное ожидание, решение чужих социальных вопросов: Брата, Сына, Мамы и Отца, и попытки выйти за пределы этой парадигмы все натыкаются на то, что колесо жизни неумолимо. Просто меня опять толкает в эту колею, и ничего не меняется. Мой кармический долг. Устраивать им жизнь, делать им все, несмотря на то, как они уже взрослые, они уже выросли, и могут решать эти вопросы и проблемы самостоятельно. Но я их все равно тяну за собой, я их все время выручаю, и помогаю им, как сын, и как собака поводырь, везде их тяну за собой, как помощник и участник в их делах, без которого они просто не справятся. В эту поездку Отец был более раскованным в плане общения с Сыном. Он стал себя увереннее чувствовать с Сыном в общении. С Сыном он фотографировался, видео снимал. И как только захотел мне его показать, как проводник сказала: «все провожающие выходим». Когда заходил в вагон, заметил, что на поезде нарисован казак типа Хмельницкого, а вагон старый. Я сказал, как будто он из Союза приехал, и все 23 года ехал. Проводник сказала, что «Смотрите, сами не уедите!». Да, подумал я, второй раз туда ехать для меня слишком. Я уже там был, такой трешара, что не пожелаешь никому такими поездами ехать и в такое ощущение снова забираться, в такой кипиш, не совсем приятное впечатление, горький осадочек от поездки остался. Едешь в руину и необустроенность, едешь, как будто тебя настольная игра возвращает на прежние ходы после того, как ты делаешь круг, думая, что вырвался вперед, а она тебя лихо приземляет, макая в грязь, чтобы ты не зазнавался, потому что ты и сам такая же грязь, ничуть не лучше.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 39
© 06.04.2018 Алексей Сергиенко
Свидетельство о публикации: izba-2018-2244475

Рубрика произведения: Проза -> Роман











1