(Не)близкие души


(Не)близкие души
Однако в моем духовном развитии ранней поры было,
по-видимому, что-то необычное, что-то ourte.
Эдгар По
«Вильям Вильсон»


Сколько себя помню, всеми помыслами моими и поступками руководила одержимая, пылающая необузданным огнем жажда жизни. О, да! Сколько я себя помню… Насколько моя ненадежная, хрупкая, а порою вовсе ускользающая память позволяет мне это.

Мои воспоминания всегда непредсказуемы. Они являются невесть откуда, пробуждая, волнуя, мучая мой разум. Иногда они похожи на лучики утреннего солнца — мягкие, ласкающие. Иногда на вспышки молний — пугающие, пронзительные. Иногда они рассыпаются, как осколки битого стекла. Сверкающие, острые и прозрачные…

А после все превращается в неясные блики, которые бесследно таят. Тогда нить с реальностью обрывается. Теряется связь времен. Я снова не в силах понять, где нахожусь и что есть мое настоящее. Одно отчетливо осознаю постоянно — я не такая, как все. Я одна-единственная. Так суждено. Так должно быть всегда!

***

Инга Соколова поднималась по начищенным ступенькам элитной клиники. Одной из тех, где уютные диванчики и пальмы в кашпо делают коридоры похожими на холлы курортных отелей, палаты скорее напоминают гостиничные люксы, а медперсонал всегда ласков и внимателен. Она шагала бодрой утренней походкой. Поверх элегантного серо-зеленого платья традиционный белый халат, в руках — увесистая папка документов.

Она каждый раз старалась подниматься пешком. Во-первых, еще один способ поддерживать себя в отличной форме, во-вторых, несколько лишних минут для размышлений. А сегодня они были необходимы как никогда. Ровно в девять ей предстояла очередная интеллектуальная схватка с главой клиники — профессором Эльфманом. В силу своего консерватизма он был неизменно скептически настроен к смелым теориям молодых сотрудников. Инга живо представляла, как благородное лицо пожилого доктора изобразит изумление, возмущение, а возможно, и гнев.

Настроение было взволнованным, но нервничать она себе не позволяла. Как, впрочем, и всегда. Дисциплина, самообладание, безупречные манеры и ровное дыхание — вот основные составляющие успеха. Те самые, благодаря которым в свои двадцать семь эта стройная утонченно-привлекательная выпускница одного из самых престижных европейских вузов успела защитить кандидатскую и занимала в данном учреждении перспективную научную должность.

На лестничной площадке, возле родильного отделения, Ингу едва не сбил с ног молодой коренастый мужчина с раскрасневшимися щеками и возбужденной улыбкой.
— Ох, доктор, мои извинения! Прошу простить…
— Не беспокойтесь, все со мной в порядке, Дмитрий. Как ваши дела?
— Свершилось!!! Вы представляете, я стал отцом! Вот уже… — он глянул на свой «Роллекс», — пятнадцать, нет, уже шестнадцать минут как появился на свет мой Дмитрий Дмитрич!
— Великолепная новость! От всей души примите поздравления, — из-за укоренившейся привычки держать эмоции на коротком поводке улыбки Соколовой казались дежурными. На самом же деле она искренне радовалась рождению каждого здоровенького младенца. Да и могло ли быть иначе? Тем более, что в их клинике рождались непростые детки — все они были результатом экстракорпорального оплодотворения. Долгожданное чудо для почти отчаявшихся родителей.
— Секундочку, Инга Юрьевна, — Дмитрий запустил руку в большой шуршащий пакет и вытащил коробку конфет. — Это вам!
Она смотрела на него удивленно.
— Что это вы придумали? Я-то при чем? Я всего лишь провожу исследования. Подарить следует акушеру.
— Берите, берите! Вы были так внимательны к супруге. Мы вам очень благодарны за все. И акушерку, само собой, я не обижу. Только, знаете, — молодой папаша доверительно понизил голос, — это коллекционный бельгийский шоколад. Горький, со всякими разными добавками, и с имбирем, и с марципаном, даже с перцем чили есть. Его лучше подарить тому, кто разбирается.
— Вот оно что! — Инга насмешливо рассмеялась. — Неужели у меня на лбу написано, что я окончила курсы шоколатье?
Дмитрий не сводил с нее счастливых глаз, чуть глуповато улыбаясь.
— Уверен, — сказал он, — вы тонкий знаток во всем.
— Рада, что произвожу такое впечатление.
Роскошный глянец бельгийской коробки маняще отливал розовым золотом. Поблагодарив кивком головы, Инга пристроила подарок поверх своей папки и пошагала дальше, вверх по ступенькам. Лицо ее светилось. Чудесное начало дня!

Возле приемной Инга встретила лаборанта Мишу.
— Доброе утро, Инга Юрьевна! — улыбнулся ей высокий крепкий симпатяга. Будучи младше ее на каких-нибудь пару лет, он не просто соблюдал должностную субординацию, но всегда был особенно уважителен и на удивление застенчив.
— Здравствуй, Миша! Смотри, что у нас есть к чаепитию! — весело подмигнув, она передала ему конфеты и заглянула в приемную.
Место секретаря пустовало. Наручные золотые часики показывали ровно девять.
— Профессор у себя, — уловив ее замешательство, сообщил Миша. — Ни пуха вам!
— Спасибо… то есть к черту! — отозвалась Инга. Затем дважды стукнула кулачком в массивную дверь красного дерева и, услышав в ответ ободряющее «да-да», шагнула внутрь.

Просторный кабинет Генриха Львовича купался в лучах яркого солнца и аромате свежесваренного кофе.
— Ах, вот и вы, моя дорогая! Пунктуальны и стремительны, как всегда! Прошу! — глава клиники приветствовал ее, сидя за рабочим столом, рядом с которым поблескивал сервировочный столик на колесиках.

Свой рабочий день Эльфман по обыкновению начинал с кофейной церемонии. Аппетитно шамкнув булочкой с маком, он жестом пригласил посетительницу присесть. Генриетта Львовна сидела в кресле напротив. Заботливой рукою подливала в фарфоровую чашечку с кофе молоко из серебряного молочника. Его секретарша, кулинарка, неизменная соратница и компаньонка, она всегда была рядом. С самого рождения, поскольку доводилась сестрой-близняшкой.

Инга всякий раз дивилась, с какой нежностью эти двое неразлучников смотрят друг на друга. И всякий раз испытывала неловкость, нарушая их идиллию. Так было и сейчас. Генриетта Львовна неохотно поставила на столик третью чашечку, обретя при этом свой обычный деловито-надменный вид. Кофе для Инги она наливала уже с окаменевшим лицом.
— Ну-с, чем порадует меня самая любимая ученица? — потирая ладони, лукаво улыбнулся профессор.
— И самая настырная, — не без издевки вставила его сестра.
Оба расхохотались с ребяческой непосредственностью, будто и впрямь было над чем.

Дабы поддержать общее настроение, Инга вежливо улыбалась. Папка с файлами уже лежала на профессорском столе. Соколовой оставалось лишь терпеливо дождаться окончания веселой трапезы, чтобы завладеть драгоценным вниманием Эльфмана. Но едва она приняла дымящуюся чашечку из ухоженных рук Генриетты, в кабинет ворвалась запыхавшаяся медсестра.
— Генрих Львович, простите, но у Полянской начались схватки! Ее уже доставили в операционную, вот-вот родит…
— Дьявольщина!!! — вскричал профессор, вскакивая из-за стола. — Операция ведь назначена только через неделю!.. Вот уж кто самый настырный на свете! С ее-то здоровьем…
— В ее-то годы… — поддержала сестра.
— …вынашивать двойню! — завершил брат. — Ведь предлагал же ей прибегнуть к суррогатному материнству!
— Имея все возможности…
— Еще бы! Супруга нефтяного магната!
— Такая сложная беременность…
— Ох! Ну, будем молиться, чтобы все прошло благополучно…
Все трое — профессор, секретарша и медсестра — в тревожной спешке покинули кабинет.

Побелевшая как мел Инга на ватных ногах следовала за ними.
— Вчера добрых полчаса осматривал ее, беседовали, — разносились по коридору восклицания профессора. — Все было прекрасно…
— Нет, доктор, не все, — тихо проговорила Инга, глядя вслед удаляющимся силуэтам.

Сердце холодило дурное предчувствие.
На белом халате чернели брызги расплескавшегося кофе, к которому она так и не притронулась.
— Что стряслось? — обеспокоился Миша, будто нарочно дежуривший у приемной. — Не огорчайтесь, профессор обязательно примет вас позже…
— Нужно сменить халат, — машинально заметила она. Казалось, еще чуть-чуть, и молодая женщина грохнется в обморок.
— Инга Юрьевна, вы к себе? Давайте я провожу…

В кабинете он отпаивал ее крепким черным чаем. Она по-детски баловалась бельгийскими конфетками, надкусывая то одну, то другую. Она все еще пребывала в оцепенении.
— Господи, нужно же сообщить Полянскому, — наконец, спохватилась Инга.
— Вы хорошо знакомы с их семьей? — спросил Миша, как только она повесила трубку после короткого информативного звонка.
— Да. Уже много лет, — ответила Соколова. — Нина Даниловна и Владимир Валерьевич мне как родные. Их дочка… их покойная дочка Майя была моей лучшей подругой.
Лаборант понимающе кивнул. Ему было интересно все, о чем бы она ни рассказывала.

Порывшись в ящике стола, Инга извлекла фото в застекленной рамке. Две смеющиеся девчонки в дорогой школьной форме: синие пиджачки, галстуки в красно-белую полоску, юбки-шотландки. Обнявшись, они стояли на фоне, удивительно напоминающем Царицынский дворцово-парковый ансамбль. Неужто бывают такие школы?
— А вы совсем не изменились, — улыбнулся Миша.
Она улыбнулась в ответ. Она знала, что это вовсе не лесть. Спустя двенадцать лет у нее все та же стройная фигурка и точеный овал лица. Разве что густые лощеные волосы теперь уложены в более строгую прическу. Разве что взгляд умных карих глаз стал более твердым, жестким.
— А это она? Майя Полянская?
— Да, Миш.
— Тоже очень красивая… была.
— И очень добрая, жизнерадостная… необыкновенная! И навсегда осталась юной. Ужасный несчастный случай.

Постепенно Инга погрузилась в светлые воспоминания о подруге, о совместных годах, проведенных в пансионе. В глазах ее при этом периодически посверкивали слезинки. Но ни разу она не позволила им преодолеть барьер тщательно прокрашенных ресничек.
Миша трепетно любовался ею.
Такая красивая. Такая строгая. Единственная дочь богатых родителей. Да и сама уже состоявшаяся, успешная…
Интересно, куда можно пригласить такую девушку?
Их тет-а-тет был грубо прерван вторжением взволнованного мужчины в статусном костюме.
— Владимир Валерьевич! Как вы быстро добрались…
— Примчался, как только смог.
— Все будет хорошо, поверьте! Нина Даниловна в самых надежных руках.

При взгляде на Полянского глаза Инги загорелись слишком уж радостно. А их рукопожатие Михаил нашел излишне теплым и продолжительным. К тому же его неприятно поразили моложавость и обаяние магната. Помрачневший, он незаметно покинул кабинет.

Секундой позже из-за двери донесся звонкий и очень нежный смех Инги. Миша слышал его нечасто. При нем она, как правило, сохраняла серьезность. Ей вторил бархатный и тоже, как ему показалось, нежный смех мужчины.
Раздосадованный лаборант стремительно пошагал прочь от неприятного веселья.
Нужно возвращаться к работе, а не мечтать о всяких глупостях.

***
Что вы знаете о жизнелюбии, мой дорогой доктор? Возможно, вы любите жизнь больше ее смысла, и ваше телесно-душевно-духовное цените превыше любых земных благ, в чем я, конечно же, весьма сомневаюсь.

Но допустим, допустим… Времени, как я понимаю, у нас немного. А потому окажите любезность, не перебивайте меня. Я же, в свою очередь, постараюсь быть предельно лаконичной.

Я в большой беде, это правда. Но не смотрите на то, во что я превратилась теперь, — узнайте, как все начиналось. Узнайте, как велика, как неукротима была во мне жажда жизни! И как неразделимо эта жажда была спаяна еще с одной — жаждой лидерства.

Быть Живой всегда означало для меня быть Первой. Сколько себя помню, я с нестерпимым рвением стремилась преуспеть абсолютно во всем, бесконечно утверждаясь в собственном лидерстве.

Что ж в том особенного, спросите вы? Разве можно усмотреть в подобном стремлении что-либо удивительное для ранней юности? Ведь и большинство моих сверстников обладало такими же амбициями. Пансион, где протекали наши старшие школьные годы, являл собою заведение столь респектабельное, что иначе в нем просто было не выжить. Здесь обучались девушки и юноши из семей самых влиятельных богачей. Огромных размеров кампус с теннисными кортами и бассейнами. Великолепная парковая зона с лужайками, клумбами и прудами. Все утопало в сочной зелени, благоухало ароматами цветов и растений.

Жилой корпус представлял собой величественное серо-голубое здание с колоннами и высокими острыми башенками. Эта новехонькая постройка являлась вольной стилизацией под дворец времен Екатерины Великой. От грозной изысканности русской неоготики захватывало дух.

Свою комнату на последнем, самом привилегированном, четвертом этаже я делила с двумя подругами. Все трое мы были единственными у своих родителей. Как и большинство из нас.

Царство Маленьких Наследников!

Обитель, где избранные детки изначально равны друг другу. Тем головокружительнее была затея стать первой среди лучших. Пылкая, исполненная азарта, я действительно всегда оказывалась на шаг впереди. Это давалось мне настолько легко, что подчас становилось пресно. Наши строгие высококвалифицированные педагоги трепетали от одного звука моей фамилии. Они предпочитали умиляться проказам, а не отчитывать за них. Да и возможно ли отчитывать за какие-то шалости первую ученицу, гордость школы, любимицу директора? Стареющий, но еще не утративший лоска, он буквально боготворил меня. А я не упускала случая подразнить его легким флиртом.

Балованное дитя, играючи отбивающее ухажеров у самых обольстительных красавиц! Юные мажоры были у моих ног, без перебоя приглашали на свидания. Тем временем как отвергнутые ими дочки банкиров и дипломатов вместо того, чтобы возненавидеть удачливую соперницу, отчаянно добивались моей дружбы. Их симпатия ко мне была сильнее уязвленного самолюбия. Причиной тому, надо полагать, являлось всё то же неукротимое, вулканическое жизнелюбие. Именно оно сформировало мое мироощущение, наделив нрав и манеры беспощадной харизмой. Вот почему дружить со мной было не только престижно, но и по-настоящему интересно.

О, райские годы волшебного отрочества! Утро жизни! Веселые школьные вечеринки с почти безалкогольными коктейлями, спонтанные вылазки в ресторанчики близлежащих городков. Вопиющее великолепие пансионских интерьеров и сказочные красоты горного ландшафта. Залитые солнцем изумрудные луга и искрящаяся гладь кристальных озер. Жажда жизни! Полнота жизни! И твердая уверенность, что каждый новый день будет прекраснее предыдущего…

Но скажите, любезный доктор, довольно ли всего этого для юной девушки, чью душу, помимо жажды жизни и первенства, неизбежно переполняют романтические мечтания? Для девочки, чья кровь с наступлением очередной весны бурлит, как гейзер, а тело начинает просыпаться навстречу грядущим удовольствиям…

Пришел день, и моя жизнь, исполненная эйфорией в той же мере, что однообразием, вспыхнула и заиграла всеми цветами радуги. В ней возникло Чувство. Чарующее, непостижимое, однажды оно заполнило собой весь мой мир. С той поры волнующее биение сердца не прекращалось ни на уроках, ни во время прогулок. После очередной бессонной ночи я выпрыгивала из постели, переполненная грезами, одурманенная предвкушением счастья.

Чувство, которому я долго не осмеливалась дать название, предстало в виде красивого загадочного мальчика по имени Артур. В отличие от большинства соучеников, он не искал моего расположения. Я сама была вынуждена завоевывать его внимание.

Эта роль такая новая, непривычная ничуть меня не смущала, скорее, была любопытна. Будучи бесконечно уверенной в себе, я не упускала возможности завязать с ним беседу. Смело приглашала танцевать на субботних дискотеках. Сама звала прогуляться по парку, посидеть в изящных беседках, обвитых вечнозеленым кустарником.

Он же держался независимо. С необычайным для пятнадцатилетнего возраста достоинством. Щеголял манерами английского лорда. Поначалу казалось, что лишь безукоризненная воспитанность не позволяет ему уклоняться от моих приглашений.

Но минуло несколько волнительно-сладких недель, и даже этот гордый юноша пал пред моими чарами. Неиссякаемый фонтан жизнелюбия покорил и его. Так начался самый чудесный, неправдоподобно прекрасный роман, о котором лишь можно мечтать. Нежные ухаживания, тайные свидания, первые робкие прикосновения и поцелуи…

Наконец, оба мы оказались готовы познать таинство любви.

Среди здешней золотой молодежи царили свободные нравы. Подобно многим другим парочкам, мы запирались в пустующих классных комнатах, уединялись на чердаках либо же за щедрое вознаграждение арендовали комнатушки у местного шофера и кухарки.

Главное, что я и Артур стали парой! Самой красивой, самой завидной парой пансиона. От блаженства я теряла голову. Лишь одно омрачало мое счастье. В отличие от меня, всецело поглощенной любовными восторгами, в моем загадочном возлюбленном все еще проскальзывали остатки прежней гордой независимости.

Уже многие месяцы мы были неразлучны, а он продолжал молчать о своих чувствах. Даже когда, вся горящая, я отдавалась ему (прошу извинения за столь деликатные подробности), он не произносил слов любви. Поначалу это вызывало лишь недоумение. Затем — раздражение, в конечном счете перерастающее в негодование.

Будучи не менее горда и, пожалуй, куда более тщеславна, чем мой избранник, видимости самообладания я не теряла. Как, впрочем, и надежды однажды услышать долгожданное признание.
И это бы случилось. О, наверняка, наверняка случилось бы, говорила я себе, и говорю теперь вам! Если б только вскоре на мою Судьбу не упала зловещая тень.

В выпускном классе появилась проклятая чужачка…

И все пошло наперекосяк.

Никогда не забыть мне нашей первой встречи. Еще бы, ведь она едва не стоила мне жизни!

В тот макабрический день я беззаботно плавала в крытом бассейне. Должна признаться, я не очень активный пловец. Для меня это скорее отдых, нежели спорт. Особенно мне нравится лечь на спину и, ощущая под собой ласковую пружину воды, предаваться мечтам либо приятным воспоминаниям. Замечтавшись, я не заметила, как все уже разошлись, и впала в легкую полудрему. Вдруг что-то с силой ударилось об воду, создав высокую волну, которая перевернула меня, накрыв с головой. От неожиданности я резко пошла ко дну, наглоталась воды и еле-еле сумела вынырнуть.

Отчаянно барахтаясь, я разглядела сквозь брызги силуэт неизвестной пловчихи. Очевидно, она только что прыгнула с трамплина, не удосужившись предупредить, предостеречь меня.

Что за наглейшая дерзость!

Активно гребя руками, она отплыла на приличное расстояние и только потом обернулась. Оглядев меня с сочувственной усмешкой, просто сказала: «Sorry!» — и поплыла дальше.

Это был ошеломительный удар и одновременно озарение. Поскольку в тот самый миг мне открылся весь ужас необратимой беды, что повлечет за собой ее вторжение. Так как я твердо убеждена, что в этот мир, в этот пансион и непосредственно в мою жизнь явилась она исключительно с разрушительной миссией, называть отныне стану ее Разрушительницей.

Вам интересно знать, как выглядела эта новенькая ученица?

Хм! Она была сама невзрачность. Такая серенькая посредственность, ни одной броской детали. Просто еще одна богатенькая девочка в дорогой школьной форме. Издалека безобидная, даже слабенькая.

Мы были одногодки, но в физическом развитии она существенно мне уступала. Скажу больше, если б не тот инцидент в бассейне, я, наверное, вовсе считала бы ее привидением — такой безликой и неосязаемой она казалась поначалу.

К счастью, ее определили не в мой класс — в параллельный. Комнату она заняла этажом ниже. Впоследствии мы пересекались нечасто, едва здоровались. Однако все окружающие, по какой-то непостижимой причине, были уверены, что мы должны подружиться. На всех мероприятиях, конкурсах и праздниках нас упорно сводили друг с другом. Я же малодушно сбегала с теннисных кортов, шахматных турниров, дней рождений. А что еще оставалось, когда каждый ее взгляд, брошенный в мою сторону, лишал меня года жизни?

Видя в столовой, как эта прожорливая доходяга за обе щеки уплетает свои обеды-ужины, кусок не шел мне в горло.
Ночами мучили кошмары либо бессонница.
Именно тогда у меня появились чудовищные головные боли, которые преследуют по сей день. Я не знаю ничего, что хотя бы отдаленно могло сравниться с этими мучениями. Моя голова словно оказывалась зажатой в тисках тяжеленными чугунными клешнями, отчего адские судороги пробегали по всему телу. Сходя с ума от боли и ужаса, я думала, что еще чуть-чуть, и моя плоть разорвется в кровавые ошметки, что я навсегда, навеки буду стерта из мира живых.

Подобные страдания, как вы понимаете, милый доктор, не могли не сказаться на моем цветущем виде.
Сочный персик превращался в курагу.
Пылкая одержимость Жизнью не покинула меня, нет! Но все окружающие, будто сговорившись, перестали ее замечать.
Зато охотно заметили скверные перемены в моей внешности.

Не стал исключением и мой возлюбленный Артур.
Хотя я продолжала отдаваться ему с прежней страстью, он с каждым днем становился все холоднее, безразличней.
— В последнее время с тобой совсем неинтересно, — небрежно заявил он мне однажды. — Ты тускнеешь на глазах.
Раздавленная, оскорбленная, с поникшими плечами, я тупо молчала. Артур оставался для меня безумно желанным, но я чувствовала, что начинаю терять его, так и не успев полностью заполучить.
— Артур! Для меня нет никого дороже тебя! — в отчаянии хватая его за руки, повторяла я снова и снова.
— Прекрасно! Ну и что с того? — был его ответ. Завораживающие зеленоватые глаза с ледяным равнодушием смотрели вдаль.
В безысходности, надеясь удержать его если не из любви, так хоть из жалости, я принялась твердить о своей непонятной болезни, о чудовищных головных болях.
— Тебе следует обратиться с этим к врачу, а вовсе не ко мне.
— Ты нужен мне больше любых врачей, любимый! Только ты, Артур, способен исцелить меня! — Тело мое начала бить лихорадка, из глаз брызнули слезы. — Все пройдет, я знаю! Я скоро поправлюсь, лишь бы ты не разлюбил меня, Артур!
После этих слов он глянул на меня со странным удивлением. Затем высвободил свою руку из моих и пошагал прочь по осеннему парку.
Ослепленная пустой надеждой, я неотступно следовала за ним. Десятки пар глаз наблюдали из окон за моим позором. Но мне было все равно.
— О чем это ты? — бросил он на ходу. — Мы просто приятно проводили время, как и многие здесь. Мне нравилась твоя раскрепощенность, твоя страстность. Мне льстило, что, окруженная толпой поклонников, ты выбрала именно меня… Но не более того. Секс — единственное, в чем ты действительно была хороша, Яночка. Теперь же и в этом как дохлая рыба.
— Замолчи! — прокричала я, захлебываясь слезами. Рыдания были так сильны, что спровоцировали приступ истерического кашля.
Напуганный моей реакцией, Артур вынужден был смягчиться.
— Ладно, ладно, извини, успокойся. Не стоило мне быть таким грубым.
— Значит, ты… ты не любишь… никогда не любил меня? — низвергнутая в пучину унижений, зачем-то бормотала я.
— Я ведь никогда и не говорил тебе о любви, — отвечал он тихо и спокойно.
Глаза! Эти бесчувственные ледяные изумрудики сверкали, глядя сквозь меня.
— Боже, как ты жесток! — я была безутешна. — Что у тебя за сердце?! Да у тебя просто его нет!!!
— Знаешь, а ведь еще недавно я бы с радостью с тобой согласился, — задумчиво улыбаясь, изрек мой мучитель. — Но теперь убежден в обратном. Сердце у меня есть, как и у любого другого, ведь в нем теперь тоже поселилась любовь.
— О чем это ты? — кровь застыла у меня в жилах.
— Да! Нашлась та уникальная девушка, что смогла открыть для меня мир чувств. Я по-настоящему влюблен. И ради этой любви готов на все…
Это были его последние слова, обращенные ко мне. Больше Артур ни разу не взглянул в мою сторону.

В бесконечно-пронзительном унынии я вынуждена была наблюдать его роман с Разрушительницей. Как повсюду они разгуливают, держась за руки. Как ласково гладит он ее жиденькие бесцветные волосы. Как, смущаясь, что-то шепчет на ушко.
С разрывающимся сердцем я догадывалась, что Разрушительница — это непонятное пугающее создание, зло во плоти — поминутно слышит слова, о которых я так мечтала и которые уже никогда не услышу.

Но если бы мои горести ограничились только этим!
Хм…
Вы, случайно, не знаете, доктор, где в такие минуты бывают друзья?
Мои некогда верные подружки и приятели теперь ни на шаг не отходили от ненавистной соперницы. Все они предпочли стать окружением счастливой влюбленной парочки, а не утешением для ослабевшей, утратившей престиж экс-звезды.
Теперь не мое, а ее проклятое имя было у всех на устах. Учителя восхваляли незаурядные способности Анечки, соученицы — изысканный вкус и роскошные наряды, мальчики… О-о-о! Все наши мальчики мечтали оказаться на месте Артура.
Мой мир сказочного благоденствия рухнул окончательно и безвозвратно. Земля уходила из-под ног. О боже! Я стала никем — болезненной неудачницей, оказавшейся в полной изоляции.

Терзаемая головными болями, страдающая от одиночества, обуреваемая ненавистью, я все чаще сбегала с уроков.
В один из таких дней, когда жуткий ветер едва ли не до земли клонил оголившиеся черные стволы деревьев, ноги сами привели меня в странное местечко под названием «Медвежий угол». От того, что я увидела внутри, в прежние времена меня бы передернуло. Дальнобойщики, рокеры, неряшливые грубые подозрительные типы шумно напивались, хохотали, бранились. В воздухе плавало столько табачного и еще черт знает какого дыма, что не продохнуть. Но здесь было тепло. Я присела на свободный стул у барной стойки.
— Чем угостить тебя, лапочка? — тут же спросил нарисовавшийся рядом парень. Одет он был более или менее прилично. Разглядывал меня с интересом и симпатией.
— Я бы выпила водки и закусила осетровой икрой, — осмелев от отчаянья, ответила я.
Мой ответ, видимо, пришелся по вкусу этому типу. Он кивнул бармену, а тот одобрительно хмыкнул:
— Отличный выбор!
Уже через пару минут заказ появился на широкой барной стойке.
Полчаса спустя я, как сумасшедшая, хохотала над похабными анекдотами нового знакомого. А еще примерно через час впервые в жизни была безобразно пьяна.
Дальнейшие события вспоминаются с трудом. Дурнота, тошнота, пьяная истерика. Мои порывы бежать прочь. Новый знакомый, изрядно на меня потратившись, не позволял мне уйти. К счастью, порядком надравшийся сам, он в какой-то момент утратил бдительность, что помогло мне дать деру. Тормознув первую же машину, я смогла благополучно вернуться в пансион.

Немного протрезвевшая от стресса, но все же ужасно потрепанная, с размазанной тушью и дрожащими руками, пошатываясь, я зашла в свою комнату.
Был поздний вечер, но соседки еще не ложились. Мое появление в непотребном виде повергло их в замешательство.
— Откуда это ты такая? — прищурившись, спросила Инга.
Я без сил рухнула на свою кровать.
— Не твое дело! — мой язык предательски заплетался.
— Яна, да ты напилась! — сообразила Майя. В ее голосе сквозило сочувствие, она предложила мне стакан воды.
Послав ее к черту, я зарылась лицом в подушку. Тогда она, присев на край кровати, стала гладить меня, как ребенка, бормотать какие-то утешения.
Майя… Милая Маечка. Пожалуй, она единственная, кто не переменился ко мне.
Инга — другое дело. Она такая же, как все. Даже хуже. Гораздо. Еще недавно обожала меня, теперь же ненавистная Аня стала для нее чуть ли не кумиром.
— Тебе нужно взять себя в руки, пока ты не натворила еще больших глупостей, — строго назидала меня эта «правильная» девушка. — Нельзя плевать на учебу, мы же в выпускном классе!
— Разве могу я сейчас об этом думать? Как?! Как заниматься учебой, как вообще дышать и существовать, когда меня лишили всего! Всего!!! Я была счастлива, любима, но невесть откуда возникла эта проклятая девка, все у меня украла, заняла мое место! — вопила я сквозь рыдания. — Это же несправедливо, нечестно! Ненавижу ее!
— Ты ошибаешься! — еще строже заговорила Инга с пугающим металлом в голосе. — Аня вовсе тебе не враг. И занимает она не твое место, а свое собственное. То, что она появилась здесь позже тебя, ничуть не умаляет ее прав на любовь, на дружбу и успех. В твоих бедах нет ее вины. Подумай хорошенько, может, дело в тебе самой? Может, ты просто не в состоянии выдержать здоровой конкуренции?
— Нет! Замолчи! Заткнись!!! Ты предательница! Вы все меня предали! Все!!!
Где-то в глубинах подсознания я допускала, что речь Инги не лишена здравого смысла. Это заставляло меня содрогаться от собственной беспомощности.
Майя продолжала утешительно гладить меня по голове.

Несмотря на малоприятный инцидент в «Медвежьем углу», дорожка туда была протоптана. Незаметно для себя самой я стала завсегдатаем этого кабака и еще нескольких ему подобных. Не задумываясь, прогуливала уроки, ради того чтобы выпить и покурить с очередным случайным знакомым в «Берлоге», «Сквозняке» или «Подвале».
Вскоре среди моих собутыльников не осталось никого, кто не побывал бы в моей постели. Конечно, это не всегда была постель. Напившись до омерзения, мы не заботились о том, где удовлетворить свою мимолетную похоть. Травка и колеса, алкоголь и беспорядочный секс стали бегством от разбитой любви и вселяющих ужас взглядов соперницы.

В этой порочной канители я понемногу стала забывать Артура. А самое главное (о, чудо!), в местах, где не ступала нога Разрушительницы, я снова чувствовала себя прежней. Вернее, я действительно становилась таковой — востребованной, притягательной, душой компании. Пускай компания зачастую была не самой достойной, это возвращало мне веру в себя. Ведь пребывание в пансионе, который еще недавно был моим любимым домом, моим безраздельным владением, с каждым днем становилось все унизительнее.

Эта мелкая тварь смотрела победительницей. Она как будто бы даже похорошела, зарумянилась, стала выше ростом. При этом держалась крайне уверенно, снисходительно наблюдая за моим падением.

И тем стремительнее я падала.

Загулы мои становились все продолжительнее. Зачастую я даже не приходила ночевать. Вкусив разврат ночной праздности, я уже ни о чем другом не хотела думать. Жаждала еженощно посещать как можно больше баров и клубов с тем, чтобы растворяться в раскумаренной дикой толпе. С тем, чтобы терять себя в грохочущем хаусе и трансе среди бешеной пляски неоновых лучей.

Такой разгульный образ жизни оказался весьма затратным. Родители, будучи поставленными в известность о моих бесчинствах, резко сократили денежные переводы. Оказавшись на мели, я, недолго думая, отнесла в ломбард большую часть своих дорогих украшений. Когда же были спущены и финансы, вырученные от их заклада, стала беззастенчиво обкрадывать своих соучениц.

Поочередно изнеженные барышни «теряли» то золотые часики, то бриллиантовые сережки. Но о краже никто не смел заводить и речи. Порочность сделала меня дьявольски осторожной.

До поры. Когда, вконец потеряв голову от собственной безнаказанности, я не дерзнула стырить пару вещиц у соседок по комнате — Инги и Майи.
К тому моменту я уже завела контакты с торговцами краденым и по дешевке сбыла им цацки моих ближайших подружек. Вырученного хватило на еще один новый наряд. А наряды мои, должна отметить, с каждым днем все более отражали мою порочную сущность: радикальное мини, вызывающее декольте, кислотные, режущие глаз цвета. Вульгарно размалеванная, на длиннющих шпильках, с сигаретой в зубах и лютой ненавистью во взоре, я по-прежнему казалась себе неотразимой.

Упоминаю об этом, дабы довести до вашего сведения, доктор, насколько неадекватным стало мое восприятие себя да и всего окружающего мира. Вот почему, изрядно переусердствовав с «экстази», разнузданно выплясывая посреди танцпола, я ничуть не удивилась, когда фактурный мужчина в дорогом пиджаке сообщил, что «весьма солидная персона» желает со мной познакомиться.
Тряхнув налаченными лохмами и вытерев взмокший лоб, я охотно последовала за незнакомцем в vip-зал.
Воображение рисовало шикарного зрелого красавца, что польстился на меня, как когда-то директор пансиона. Как Артур. Как все, кто знал меня прежнюю…

Разочарование оказалось более чем жестоким. Зверским, убийственным оказалось оно.
В уединенном кабинете, за ломящимся от экзотических яств столом заседал гадчайший старик. Такой, что сам Кощей Бессмертный отдыхает. Дряхлый до отвращения, похотливый до омерзения, он исходил зловониями, которые не в силах был затмить самый дорогой парфюм. Приветствуя меня, он растягивал в безобразное подобие улыбки то, что лет сто назад было губами. Мне же мерещилось, что во рту ужаснейшего старца гниют даже золотые зубы.
Шок был так велик, что я протрезвела от наркотического дурмана.
— Пал Палыч, — с возмутительной надменностью представился живой труп.
Я назвала свое имя и тоже выдавила подобие улыбки. Он церемонно предложил мне угощения, но я хотела лишь одного — бежать прочь от тлена.
Что же остановило меня? Возможно, пара дюжих телохранителей. Возможно, подкосившиеся от ужаса ноги. Но не стану кривить душой — я была ослеплена. Признаюсь. Сияние, сверкание, блеск никогда доселе невиданных драгоценностей потрясли мой воспаленный разум.

Вижу, вы тоже неравнодушны к драгоценностям. У вас красивый перстень, доктор. Что это? А, коньячный бриллиант. Я так и подумала.

На костлявых желтых пальцах Пал Палыча громоздились кольца, перстни, печатки один крупнее другого. С морщинистой цыплячьей шеи свисала цепь в три пальца. Белое золото, желтое золото, платина, палладий, разноцветные камни старинной огранки. Изумляющая, чарующая, устрашающая роскошь парализовала меня.

Мы выпили чего-то крепкого. Завязалась беседа.
Несмотря на отвратный сальный блеск в мутноватых глазенках, реальных сальностей старик, слава богу, себе не позволял. Это немного меня успокоило.

На прощание он рассыпался в комплиментах, умоляя о скорой встрече. Я дала упырю надежду, спрятав в сумочку предложенную визитку.
Его личный шофер доставил меня в пансион.

Как можно тише добравшись до своей комнаты, я застыла на пороге. За дверью шла оживленная беседа.
— Мы не должны с этим мириться, — негромко, но с явным негодованием говорила Инга. — Она наломала дров, так пусть отвечает за свои поступки.
— Подожди, мы ведь не знаем наверняка, — обычным мягким голосом возражала Майя. — Может, это и не она вовсе…
— Как не знаем? — возмущалась Инга. — Сколько можно выгораживать твою любимицу. Сегодня мы промолчим — завтра заговорят другие. Она обворовала уже полшколы. Пойми, прежней Яночки больше нет…
— Это точно, — усмехнулся мужской голос. С ужасом я осознала, что при компрометирующей меня беседе присутствует посторонний. — Теперь она не только шлюха, но и воровка, — с явным удовольствием констатировал парень.

Я узнала голос Макса, одного из моих бывших воздыхателей, отвергнутого в период счастливой любви с Артуром. Ныне он ухлестывал за Ингой.
— Дает каждому, кто попросит. А кто не просит, все равно навяжется, — продолжал глумиться негодяй.
— Над этим нельзя смеяться, — неожиданно резко осадила его Майя. — Ей так тяжело сейчас. Она не ведает, что творит.
— Ой, Майка, говоришь, как Библию читаешь, — противно заржал Макс. — Жалеешь свою соседку, хочешь помочь — так направь на путь истинный. Ее давно пора отдать в руки правосудия.
— Я сама завтра же поговорю с директором, — твердо заявила Инга. — Пусть начальник охраны проведет расследование. Если все подтвердится, то, конечно, Янке не место среди нас.

После этих слов душа во мне перевернулась. Катастрофически не хватало кислорода. Шатаясь от стенки к стенке, я побежала по коридорам, лестницам, прочь от проклятых злопыхателей. На воздух.

Я не знала, куда деваться, что делать со своей жизнью. С тем, во что она превратилась.

Рыдая навзрыд, с трудом переводя дыхание, я обнаружила себя сидящей на ступеньках крыльца. В чувство меня привел ледяной дождь, что лил стеной. Яростно ударяли в лицо столь непривычные для нашего тихого края ветра. Именно ветра, поскольку дули они со всех сторон сразу с невообразимо страшным завыванием. Гремел гром, полыхали молнии. Набирал силы свирепый ураган. Но я не ощущала ничего, кроме собственных страданий. Так и просидела до самого утра.

Наконец, все стало затихать. Все, кроме молний. Рассвет не спешил. Небеса цвета зеленоватой бронзы тяжело нависали над головой. Не было слышно пения даже самых ранних птиц. Промокшая до нитки, продрогшая до костей, я сидела, сжавшись в плотный клубок, обхватив руками колени, клацая зубами и трясясь, как в горячке.

Вдруг неясный шорох нарушил гнетущее безмолвие. С трудом разлепив заплывшие сонные глаза, я подняла голову…

Это была она — Разрушительница. В глухой предрассветной тиши… Стояла напротив, смотрела на меня. Свеженькая, бодрая… форма с иголочки. Синий пиджак поверх кипенно-белой рубашки, юбка-шотландка, белоснежные гольфики, лаковые бардовые ботиночки.
Человек из плоти и крови.

Как ни смешно, но где-то в недрах души во мне продолжала жить совершенно бредовая иллюзия, что она не более чем моя галлюцинация. Мистическая преследовательница, посланная из мертвой мглы преисподней запугать меня до потери рассудка.
Но нет! Такая же живая, как я. А следовательно, такая же смертная…
— Кто ты? Что тебе надо? — произнесла я вслух, или только подумала…

Ветер снова завыл диким зверем.

Остановившись на ступеньке, на которой я сидела, она уставилась на меня в упор. Спокойная уверенная сила, власть, первенство, превосходство переполняли ужасные глазищи этой наглой Ани.
— Кто бы ты ни была, будь проклята! — неожиданно для себя самой взвопила я. — Сгинь! Исчезни с лица земли!

Она не отвечала. С нелепой детской обидой выпятила нижнюю губу, осуждающе покачивая головой. Рука ее протянулась к моему лицу. Указательный палец строго коснулся приоткрытого рта. Грозный жест, призывающий к молчанию.

В тот же самый миг небеса разрезала громадная молния, ударив прямо в крышу нашего пансиона. Исполненная немого кошмара, я лишилась чувств.

Очнулась уже на больничной койке, в процедурной. Перед глазами все плыло. Игла капельницы в локтевом сгибе, унылый лекарственный запах. Чья-то прохладная ладонь опустилась мне на лоб. Жуткое подозрение мелькнуло в голове. Но к счастью, это была рука Майи.
— Тихо, тихо, это всего лишь я, — проговорила она, уловив мой испуг. — Ты вся горишь, моя бедная девочка. Температура под сорок. Тебе нужно поспать.
— Молния… — только и смогла пробормотать я.
— О, да! Это было ужасно. Она пронзила крышу и потолок прямо над нашей комнатой. Начался страшный пожар… Комнаты больше нет. Все погибло в огне.
— А ты? Как ты? — переполошилась я, пытаясь приподняться с подушки.
Только теперь я смогла разглядеть, что лицо и руки моей соседки обезображены ожогами и кровоточащими ранами.
— Майя, о боже! Да как же это! — что было мочи закричала я.
Она улыбнулась своей обычной милой улыбкой. Но при этом ее улыбка была до странности печальной. Какой-то смутной. Уже совсем неземной.
— Обо мне не волнуйся, побереги свои силы. Я знаю, ты справишься, моя девочка. Ты сильнее, чем кажешься. Чем все они думают, — все так же печально улыбаясь, сказала Майя. — Только не сдавайся, слышишь? Я верю в тебя. Пообещай мне никогда не сдаваться.
Изувеченный облик подруги таял в кровавом тумане.
— Обещаю, — ответила я уже шепотом. После чего снова впала в забытье.

Это был мой последний день в пансионе.

Следующим утром, едва забрезжил серый рассвет, еще больная и очень слабая, я кое-как собралась и совершенно налегке убежала в непроглядный туман.

Мое положение не оставляло выбора. От медсестер я узнала что Майя — единственный до последнего преданный мне друг — скончалась от ожогов. А также, что сгорело все мое имущество. Инга, по счастливой для нее случайности, отсутствовала в злополучной комнате и ничуть не пострадала. А значит, со дня на день исполнит свое намерение. Она добьется моего разоблачения, и тогда меня исключат и вышвырнут с величайшим позором.

Добравшись до ворот пансиона, я обернулась в последний раз глянуть на величественное здание, в котором остались лучшие дни моей жизни.

Окно моей бывшей комнаты теперь зияло черной обугленной дырой. В то время как находившееся прямо под ним окно Анны катастрофа не затронула. Сквозь туман я могла видеть лишь неясные очертания ее ненавистного окна, но мне чудилось, что мерзавка стоит возле него и ухмыляется.

Тягостная тоскливая злоба переполняла сердце. Даст бог, я больше никогда не повстречаюсь с причиной всех своих бед. Но если это все-таки случится, клянусь, ей не избежать расплаты.

Вот так я очутилась на улице совершенно одна, без средств к существованию. О том, чтобы вернуться домой к родителям, не могло быть и речи. Первым делом меня бы отправили на лечение от наркозависимости, которую я, несомненно, успела приобрести. А после — в закрытую школу. Ну уж нет, решила я! Лучше сразу прямиком в ад!

Добравшись до первой телефонной будки, я извлекла из сумочки визитку богомерзкого старца. В полном отчаянии набрала его номер.

Я не ошиблась, дорогой доктор, то, что ожидало меня дальше, иначе как сущим адом назвать невозможно.
Нет, поначалу все складывалось удачно, я наивно поверила, что выход найден. Пал Палыч звонку несказанно обрадовался, тут же прислал за мной личного шофера. Белый «мерседес» примчал меня к шикарному ресторану, где старик уже исходил слюной. Противный гад был учтив и галантен, заказал все самое дорогое, что было в меню.

Вдоволь наевшись деликатесов и напившись коллекционных вин, я поплакалась ему о трагедии, о погибшей подруге. Он соболезновал до того чутко и глубоко, что на секунду показался не таким уж отвратным. Но стоило ему узнать, в каком отчаянном положении я оказалась, сбежав из пансиона, мерзавец резко переменился. Моя беспомощность была ему на руку, он даже не пытался этого скрыть. Каким паскудным коварством заблестели сальные глазенки! О!

Мне бы в тот же миг унести ноги куда подальше… Но я цепенела при мысли, что придется заботиться о себе самой. И когда новоиспеченный благодетель предложил взять на себя все хлопоты и расходы, заботиться обо мне, ни в чем не отказывая, я просто молча кивнула.

О дальнейшем, доктор, о том, что последовало за этим роковым кивком, вспоминать крайне тяжко. Но раз уж взялась, расскажу и об этом. Позвольте, однако, не вдаваться в подробности — вам они будут не менее омерзительны, чем мне.

Гнусный дед увез меня на далекий остров, затерянный в каких-то холодных морях. Недвижимость у хрыча имелась по всему миру, но его одряхлевшая плоть не переносила теплый климат. Он поселился со мной в огромном пустующем особняке. Великолепное убранство моего отчего дома меркло в сравнении с его сказочной роскошью. Но, боже, до чего это было мрачное жилище! До чего страшные годы мне предстояло в нем провести.

Не госпожой во дворце, а узницей в замке очутилась я, переступив порог сей обители. Старику, видите ли, было недостаточно обзавестись юной любовницей, готовой ублажать его за еду и наряды. Нет! Грязный извращенец не только превратил меня в рабыню-наложницу, он также сделал меня настоящей прислугой, уборщицей, поломойкой, прачкой…

Работающие в доме горничные и кухарки потешались над унизительным положением новой «хозяйки». Любая из них имела больше прав, к любой из них проявлялось больше уважения. Моим кошмарным унижениям не было конца и края. Только литры крепкого алкоголя и всевозможных психотропных веществ не позволяли мне окончательно пасть духом.

Надругательства не сломили меня, а лишь безмерно ожесточили.

Ненависть моя разрослась до дьявольских масштабов. Однако направлена она была не на проклятого истязателя, а по-прежнему на одну лишь Разрушительницу. Одну ее продолжала винить я во всех своих горестях.

Можете смеяться, добрый доктор, но я непоколебимо верила, что, совершив над ней священное возмездие, верну свое доброе имя, снова стану счастливой, любимой, беспечной. Ради этого я решила выжить, чего бы то ни стоило.

Несмотря на изуверское обращение, Кощей все-таки дорожил своей оскверненной Царевной, то есть мной. Обращаться по-другому, как выяснилось, он просто не умел. Природа обделила его способностью к тому, что называют «нормальными человеческими отношениями», к созданию семьи. Потому-то он никогда не был женат и, к счастью для меня, не имел потомства.

Я хорошо изучила все пороки и слабости этого озабоченного тирана. Он хотел иметь меня часто и подолгу? Что ж, я стану для него самой неутомимой, самой горячей любовницей. Такой, что выжмет из него все соки. Точнее, их прокисшие, протухшие остатки. Он жаждал разнообразия? Что ж, я стану настолько изобретательной в разврате, что его прогнивший умишка зайдет за разложившийся разум.

И я стала!

Маразматический злодей превратился в раба собственной рабыни.

Он женился на мне.

Он бросил к моим ногам все свои несметные богатства и в первую же брачную ночь покинул этот бренный мир.
Понимаете ли, супружество в мои планы не входило. Я тоже стала к нему неспособной. Но не подумайте чего дурного. На вашей пациентке нет греха. По крайней мере, пока. Вскрытие это подтвердило. Ни ядов, ни каких-либо запрещенных веществ в прогнившей крови жениха обнаружено не было. Новобрачный скончался от… оргазма.

Кощеева смерть была в яйце.

Ха-ха-ха!!!

Сказка, а не смерть, не правда ли?

Но на этом оставим моего несчастного супруга, как и все воспоминания о моем с ним тошнотворном сожительстве.

В первый же день, вступив в права наследования, я приказала сжечь анафемский особняк, прихватив из него лишь одну-единственную вещь. Это была плетеная кожаная веревка, которой покойник частенько угощал меня. Из мотивов, вероятно, исключительно мазохистских я решила ее сохранить. Налегке, взойдя на собственную яхту, тронулась в путь по морю.

Особняк находился в таком удалении от ближайших населенных пунктов, что о пожаре узнали не скоро.

Укутанная в собольи меха, с бокалом «Вдовы Клико», я еще долго наслаждалась с палубы созерцанием черных клубов дыма. Они поднимались высоко, тая в безоблачной небесной лазури. Морские волны весело сверкали под ярким солнцем. И никогда еще воздух не был столь свеж.
Стоит ли говорить, что на чертов остров я больше не возвращалась.

На континенте меня ждала новая жизнь — жизнь богатой вдовы. Как доверительно сообщил мой нотариус, одной из самых богатейших в Европе.

Образу жизни, что я начала вести по прибытии в столицу, позавидовала бы и Владычица Морская. Ошалев от приобретенного статуса, я бросилась в омут безрассудного расточительства. Громадное состояние сделало меня неимоверно взыскательной и капризной. Мои природные амбиции, тщеславие, честолюбие, гордость теперь обрели столь уродливые формы, будто их отражали увеличительные зеркала комнаты смеха. Баснословное транжирство, вознесенное желтой прессой в степень бесконечности, окутало меня ореолом скандальной славы.

Преследуемая папарацци и толпами чокнутых фанатов, я была вынуждена постоянно менять локации. Располагая личным самолетом, это не представлялось затруднительным. В своем длительном кругосветном путешествии я не пропускала ни одного аукциона в мире, дабы за сверхъестественные суммы приобретать пуговицы давно почивших вождей или шнурки кинозвезд. Что мне меха и бриллианты? Хм! Я скупала заводы, корпорации, футбольные команды, а, наигравшись, выбрасывала на помойку, как ненужный хлам.

Вспоминала ли я о своей Разрушительнице? Жаждала ли еще возмездия? О, нет. Мне уже было не до нее.

Правда, порою чудилось, что она где-то поблизости. Шпионит за мной из-за угла, дышит в затылок. Стоит обернуться — и натолкнусь на ее упертый наглый взгляд.

Кто знает, возможно, так оно и было?

Но я никогда не оборачивалась.

Настал день, и все страсти во мне поостыли. Даже заледенели. Отныне моей душе стали чужды легчайшие чувства и малейшие эмоции.

Выхолощенность. Глобальная выхолощенность сковала дух. Я испробовала все развлечения, вкусила все наслаждения, что только можно купить за деньги. Мои интересы иссякли, желания увяли. Нося в своем одичалом сердце укоренившееся презрение ко всему людскому роду, я не была расположена заводить знакомства, а уж тем более вступать в связи.

Нормальная скучающая миллиардерша на моем месте впала бы в экстрим. Ведь столько всего придумано, чтобы расшевелить зажравшихся толстосумов! Рафтинги, джампинги, кайтсерфинги, параглайдинги. Дайвинги, если угодно, даже с акулами и крокодилами. Формула-1, наконец.

Но, увы! Многолетние злоупотребления напрочь лишили меня не только спортивной формы, но и здоровья. Ни к чему подобному я уже была не годна. Да и ко всему остальному тоже. Бездарнейшее полотно в драгоценной раме — вот что представляла собой моя жизнь.

Как-то ночью в унылом опьянении я скиталась по залам очередного ночного клуба. Бары, боулинги, танцполы опостылели мне сверх всякой меры.
Тогда ноги привели меня в игорный зал. Скуки ради я приобрела стопку фишек, разумеется, самого крупного номинала, и направилась к рулетке. Все поставила на зеро. Да, на зеро, я отлично это запомнила. Ведь зеро-то тогда и выпало. Внезапный выигрыш ошеломил меня. Один к тридцати пяти! Чувство, переполнившее меня, было столь восхитительным, что и сравнить не с чем. Разве что с восторгами ранней юности, давным-давно позабытыми.

Получив целую гору фишек, я принялась импульсивно делать все новые и новые ставки. И выигрывала! Снова и снова выигрывала! Азарт воскресил во мне все погибшие эмоции. Я визжала, хлопала в ладоши, подпрыгивала, даже, кажется, обнималась с кем-то…
С той поры я только и делала, что кочевала из одного казино в другое. Месяцами жила в Вегасе и Монте-Карло, не замечая и попросту не видя ничего, кроме красно-черно-зеленой пестроты и мельтешения фулоф, флешей, стритов…

Разумеется, головокружительные выигрыши скоро начали чередоваться с существенными поражениями. Поначалу меня это только забавляло. Какой упоительный способ облегчить тяжкое бремя богатства! Однако эйфория новизны продлилась недолго. Игра опостылела мне, как и все на свете.
Но не играть я уже не могла. Игра стала единственным действом, что держало меня хоть в каком-то тонусе. Казино — единственным местом, где я обретала смутное ощущение чего-то родного, домашнего. Полоумная толпа с нервными лицами, лихорадочными взорами и дрожащими руками превратилась в некое подобие семьи…

Я вижу, вы улыбаетесь, мой добрый доктор, в то время как мне самой все это представляется невероятно печальным.
Еще мгновение, и на существование мое опустится Вечная Ночь, в которой не будет ни луны, ни звезд, ни малейшей надежды на отблеск рассвета.
История моя уже близка к завершению. Так покончим же с ней поскорее!

После длительных игроманских скитаний я возвратилась на родину, где продолжала вести тот же беспутный образ жизни. И вот одной роковой ночью забрела в новое казино, что открылось в самом центре столицы. Помпезной роскошью интерьеров и торжественным пафосом атмосферы ему удалось удивить даже мой пресытившийся взор. Притом удивление это было не из приятных. В фантастическом блеске золотой парчи, серебряных канделябров и драгоценного хрусталя было что-то пугающее, подавляющее, одним словом — зловещее.

Давнишнее, но ни разу не забытое чувство неизъяснимой тоски пробудилось с новой силой. Панический страх, сопровождаемый чудовищной головной болью, также не заставил себя ждать. Ища спасения в крепких напитках, я присела у бара.
Я успела прилично захмелеть, когда по залу прокатилось необычайное оживление. Шумные возгласы, изумленные восклицания, суета, аплодисменты — все это вспыхнуло, но весьма быстро стихло.
— В чем там дело? — апатично спросила я официантку, которая только что вернулась с подносом пустой посуды от эпицентра шума.
— Хозяйку приветствовали, — с учтивой улыбкой ответила девушка. — Сегодня она сама соизволила быть крупье.
— Хозяйка — крупье? — прыснула я пьяным смехом. — Что за вздор? Впервые такое слышу!

Продолжая улыбаться, но теперь уже скорее загадочно, нежели учтиво, девушка пожала плечами. Я потребовала, чтобы она показала мне, за каким столом идет эдакая неслыханная игра, и тут же, пошатываясь, направилась к нему.
Игра шла за рулеткой. Пробившись сквозь возбужденную толпу игроков, я разглядела сею эксцентричную крупье.

Даже если бы весь Ад предстал предо мною, клянусь, я бы не испытала большего ужаса. О, Всевышний! Какие потрясающие метаморфозы претерпела ее замухрышистая внешность.
Ухоженная, статная, пышущая красотой и здоровьем, в ореоле алмазного сияния… Строгая униформа крупье, подчеркивающая ее неотразимость, являла собой не что иное, как великолепно сшитый костюм для роскошного бала-маскарада.

Анна…

Могла ли я за всем этим не распознать Разрушительницу моих школьных лет? Да если бы только школьных…
Нет! Ей удалось пустить под откос всю мою жизнь. Невообразимо как, неизвестно зачем, но удалось, удалось! Даже в те годы, что наши пути не пересекались, я продолжала чахнуть и разлагаться, она же крепла и возвышалась. А теперь вот небрежно швыряла белый шарик, крутила колесо фортуны и насмешливо смотрела сквозь меня.

Вот тут-то, доктор, все во мне и взбунтовалось. Довольно ей быть победительницей!
Превозмогая жуткую мигрень, я вступила в активную игру. С отвагой, которую мог вселить в меня лишь сам Сатана, принялась делать ставки, достойные султана Брунея. Игра шла не только на зеленом сукне стола — начался бой не на жизнь, а насмерть!

Я уповала на свои счастливые номера, взывала к вселенской справедливости и еще черт знает к чему… Все тщетно. В ту страшную ночь не выиграла ни одна поставленная мною фишка. Ни единого раза!
И это, доктор, стало началом конца.

Каждую следующую ночь моя заклятая соученица вновь поджидала меня за рулеткой, словно мы условились о том. Словно заключили негласное дьявольское пари. Каждая из нас с маниакальным упорством жаждала продолжения игры, притом наверняка зная, что вторая жаждет его не меньше.
За апокалипсический стол, где дилером выступала сама хозяйка казино, больше не подсаживались другие игроки. Никто не смел вмешиваться в наш инфернальный поединок. Позабыв о собственной игре, посетители плотным кольцом толпились возле нас. Трепещущие от суеверия, они с лихорадочным любопытством наблюдали грандиозную трагедию. Ночь за ночью с леденящей душу наглостью Разрушительница катастрофически разоряла меня.

Бесстыжая! Как же откровенно она ликовала, загребая горы проигранных фишек. Я обливалась холодным потом, я тряслась в бессильной ярости. Не фишки отбирала она у меня — кусочки души, плоти, жизни…
Настал черный день, когда я была вынуждена объявить себя банкротом. Все счета были опустошены, вся недвижимость заложена. Дошло до того, что, как в горькие школьные времена, я стала таскаться по ломбардам, закладывая драгоценности, не имея надежды на выкуп. И уж тем более не надеясь когда-либо отыграться.

На сегодняшний момент я распродала не только меха, но и вечерние платья, не говоря уже о мебели, посуде, картинах…
Прошлой ночью, доктор, я играла в последний раз. Ставки мои были совсем смехотворными, но эти гроши беспощадная тварь загребала с пущим наслаждением, чем былые миллионы. Горсть последних фишек в безумном отчаянии я швырнула в ее торжествующее лицо. Великий боже, она даже не вздрогнула!
— Проклятая! — кричала я, срывая голос. — Ты ответишь за все, что со мной сделала! Не думай, что снова победила. Нет! Не-е-е-е-е-ет!!!
Дюжие лапы секьюрити ухватили меня под мышки и по утопающему в злосчастной роскоши залу потащили к выходу. Наблюдая это позорное зрелище, Анна спокойно улыбалась.

Могу вообразить, какой жалкой и ничтожной я была в ее глазах. Вот только ума не приложу, в чем секрет ее силы? И за что создатель так жестоко наказал меня, вновь перекрестив наши пути. Одно знаю — во всем белом свете не сыскать двух более чуждых непримиримых душ.
Мои дикие вопли с бранью и угрозами стихли, лишь когда охранники вышвырнули меня на крыльцо.

На улице была ужасная гроза. Градины размером с фасолину летели в лицо. Штормовой ветер сбивал с ног. Захлебываясь рыданиями, я упала на лестницу. Мне вспомнилось, как много лет назад, вот так же сидя на ступеньках пансиона, за минуту до того, как в него ударила молния, я сделала грандиозное открытие. Осознала, что Аня не призрак, не галлюцинация, а человек из плоти и крови. Такая же живая, как я. Следовательно, и умереть может, как и я. Все живое смертно…

Тогда-то и следовало раз и навсегда покончить с Разрушительницей. Лишь в ее погибели представлялось мне собственное спасение.

Представляется и сейчас…

Несмотря на все свои несчастья, лишенная благ, больная, втоптанная в грязь, я все-таки не утратила волю к жизни. Интерес — да, но не волю. И потому поклялась убить ее, доктор. Эту клятву я намерена исполнить уже завтра.

В глазах доктора промелькнула смутная тревога, но улыбка его была исполнена неуместного оптимизма. Он сделал некоторые записи в своем толстом журнале, после чего снова поднял на меня свой ласково-сочувственный взгляд.
— Дитя мое, ваша история от начала до конца представляется мне несколько… гм-гм… утрированной, — наконец, заключил он. — Вы, думается мне, большая фантазерка, но никак не убийца. К сожалению, вынужден признать, что вам действительно необходима серьезная помощь. Наша клиника непременно ее окажет. Поверьте, здесь для вас будут созданы самые лучшие условия. Я лично все проконтролирую. Доверьтесь… положитесь… — бубнил бестолковый врач, но я не желала его слушать. Я была огорошена.
— Так вы не поверили ни одному моему слову? — воскликнула я. — Это возмутительно! Я была откровенна с вами, как ни с кем и никогда. Какая досадная ошибка — вы так ничего и не поняли… Что ж, прощайте, старый дурак! Я отказываюсь от ваших услуг. Жизнь научила меня рассчитывать только на собственные силы.

Доктор миролюбиво пожал плечами. Он даже не попытался меня остановить, когда я в негодовании бежала прочь из его кабинета.

Ставки сделаны, дамы и господа. Ставок больше нет.

Следующим утром я караулила Разрушительницу у черного выхода из ее казино. Я точно знала, в котором часу она выйдет, и точно знала, что будет одна, без охраны. Откуда, не спрашивайте — интуиция обезумевшего страдальца острее скальпеля.

Именно так все и произошло.
По обыкновению степенно-величавая, она неспешно прошагала мимо, не удостоив меня и беглым взглядом. Ее внимание не привлекло даже то, что в руках я судорожно сжимала прочную веревку из плетеной кожи. Ту самую, что мой покойный супруг некогда использовал для садомазохистских забав. Теперь же ей предстояло стать орудием убийства.

Пружинистым шагом я последовала за Разрушительницей и, полная отчаянной решимости, громко окликнула ее по имени.
Она обернулась.
Дальше все происходило очень быстро.
Накинув веревку ей на шею, я сделала несколько оборотов, затянув мертвую петлю. Аня брыкалась как могла. Беспорядочные удары приходились мне по рукам, по лицу… От попыток сопротивления свирепость моя лишь приумножалась. Тем сильнее продолжала я душить. Неизвестно, как скоро и чем завершилась бы эта борьба, если бы не чудовищная стихия, определившая ее исход.
Откуда ни возьмись прямо на нас летел гигантский черный смерч. Обмерев от ужаса, обе мы рухнули оземь. В тот же миг воронка поглотила наши обессилившие тела. Но и тогда я не ослабила хватки. На земле не существовало силы, способной унять мою ярость. Столь же яростно кружил и торнадо, уносивший нас в неизвестном направлении. Только меня живьем, а мою противницу уже бездыханной.

Все было кончено.

***
Дверь в кабинет Соколовой приоткрылась. На пороге появился профессор Эльфман.
— Генрих Львович! — Инга и Владимир Валерьевич в едином порыве поднялись к нему навстречу.
Напряженный, с чрезвычайно пасмурным лицом, профессор протянул руку Полянскому.
— Крепитесь, мой друг, — горячо проговорил он во время рукопожатия. — Увы… все прошло не так… гм-гм… благополучно, как мы надеялись.
— Нина? — осипшим от испуга голосом выдохнул Полянский.
— Она в отделении интенсивной терапии. Пока слаба, но поправится. А вот девочки…
— Что???
— Сожалею… — Эльфман тяжко вздохнул, собираясь с силами.
— Ну говорите же!
— Живой родилась только одна.
— О боже! Боже мой! — схватился за голову убитый горем отец. — Как же это? Мы ведь уже и имена им дали… А Нина? Она знает?
— Пока нет. Сейчас она без сознания…
— Я должен видеть жену!

Не желая выслушивать соболезнования, Полянский резко покинул кабинет. Эльфман тяжело опустился в освободившееся кресло у стола. Инга вернулась на свое рабочее место.
Несколько минут они сидели молча с застывшим трауром на лицах.
— Генрих Львович, — Инга слегка коснулась его руки, на которой ярко сверкал перстень с коньячным брильянтом. — Случившееся весьма прискорбно, но прошу вас, не казните себя, — уверенным тоном заговорила она. — При двойном переносе всегда существует немалый риск. Первый эмбрион был таким слабеньким. Мы, конечно, делали все возможное, чтобы его поддерживать… Мы до последнего надеялись… Но, положа руку на сердце, мне представлялось маловероятным, что Яночка протянет до родов…
— Ох, Инга, милая моя, вы ведь еще не знаете! — страдальчески воскликнул Эльфман. — Яночка как раз таки выжила. Она сейчас в боксе. Хиленькая, но вполне жизнеспособна. Вытянем.
— Как? — поразилась Инга. — Погибла Анечка? Ведь она была абсолютна здорова.
— Ужасная, нелепейшая трагедия! Запуталась в пуповине… Трехкратное обвитие шеи спровоцировало преждевременные роды. Когда мы ее достали, было слишком поздно. Пупочный канат впивался в крошечную шейку так глубоко, будто ее нарочно душили. Ей богу, за всю свою практику не видел ничего подобного! Страшно подумать, мы едва не потеряли их обеих…
Инга озадаченно вглядывалась в лицо профессора, не в силах подобрать нужных слов.
— Чаю? Валерьянки? — предложила она.
— Давай-ка лучше по маленькой, — устало вздохнул профессор.

Весь остаток рабочего дня Инга не находила себе места. Несколько раз заглядывала в отделение для новорожденных проведать выжившую малютку. Заходила в интенсивную терапию, дабы убедить Владимира Валерьевича поехать домой, отдохнуть. Наконец, забрела в опустевшую палату Полянской.
Санитарочка в бело-голубой униформе наводила порядок на прикроватной тумбочке. Аккуратно укладывала в стопку книги, журналы. На самом верху стопки пестрела глянцевая газета, из тех, что специализируются на скандальных новостях.
«Владелец алмазных шахт и крупной сети ювелирных салонов П. П. Заболоцкий скончался во время брачной ночи», — гласил заголовок на первой странице.
Инга машинально пролистала газетенку. В анонсируемой статье сообщалось, что восьмидесятичетырехлетний олигарх, впервые женившись, так и не успел побыть счастливым супругом. В ночь после свадьбы его убила аневризма аорты.
— Не замечала, чтобы Нина Даниловна увлекалась желтой прессой, — презрительно сказала Инга.
Санитарочка смущенно улыбнулась.
— Это мое, — сказала девушка. — Вчера она долго не могла уснуть, а свои серьезные книжки, видно, надоели. Спросила, нет ли чего развлекательного, веселенького…
— Да уж, веселенькое чтиво, — нахмурилась Инга.

Покончив с уборкой, санитарка тотчас удалилась.
Несколькими минутами позже в палату заглянул Михаил, предлагая проводить до машины. Инга вежливо отказалась.
В голове роились тревожные мысли. На душе скребли кошки. Хотелось еще немного побыть в одиночестве.

Она встала у окна и долго вглядывалась в предзакатное мартовское небо, вновь и вновь пытаясь проанализировать странный несчастный случай.
Персонал тем временем постепенно покидал клинику. Из главного входа вышел профессор Эльфман с сестрой. Генриетта Львовна опиралась на его руку, о чем-то рассказывая. Генрих Львович кивал с легкой полуулыбкой. Этой четой невозможно было не залюбоваться.
Монозиготные близнецы.
Когда такая пара рождается разнополой, ее называют «королевской двойней». Они и впрямь смотрелись по-королевски в фешенебельных пальто схожего кроя с одинаковой норковой оторочкой.

Водитель уже подал ко входу авто, и брат с сестрой, не размыкая рук, уселись на заднее сидение.
Инга ощутила привычный укол зависти, свойственный ребенку-одиночке. Лишь на несколько лет судьба избавила ее от этого щемящего чувства, когда подарила ей дружбу с Майей.
Увы, новорожденная сестренка покойной подруги так же обречена на одинокое детство.
Перед глазами возникло сморщенное тельце в кювезе, утыканное трубками и датчиками.
Сердце болезненно сжалось.

Яна и Аня не были ни моно, ни дизиготными близнецами. Имплантированные с разницей в три дня, они имели родство обычных сестер. И все же их было двое… могло быть.
— Бедное дитя, — прошептала Инга, глядя вслед уезжающей профессорской машине. — Какое несчастье, едва появившись на свет, уже потерять близкую душу.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 43
© 06.04.2018 Фортуната Фокс
Свидетельство о публикации: izba-2018-2244346

Метки: соперничество, месть, головоломки, загадки, приключения, роскошь, пансион, клиника, казино,
Рубрика произведения: Проза -> Мистика












1