Последняя легенда или превентивная мера. Часть 1. Двое. Завещание.


Последняя легенда или превентивная мера. Часть 1. Двое. Завещание.

ПОСЛЕДНЯЯ ЛЕГЕНДА или ПРЕВЕНТИВНАЯ МЕРА

/ мистическая трагедия человеческого духа /


«С беспредельной злобой эти дикари уничтожат множество деревьев в лесах планеты, а затем обратят свою ярость на всё, что найдётся вокруг живого, неся ему боль и разрушение, страдание и смерть. Ни на земле, ни под землёй, ни под водой не останется ничего нетронутого или неповреждённого...
Ветер разнесёт по всему миру, лишенную растительного покрова Землю и присыплет ею останки существ, наполнявших когда-то жизнью разные страны».
Леонардо да Винчи

«Могилы не разверзаются случайно»
М. Волошин

«Где-то в далёкой, безграничной голубизне, видится двуногий преступник, предвестник финального акта трагедии человечества. Господи, хоть бы я ошибся.
Да не будет так».
А. Довженко

Вот в набат забили,
Или праздник, или,
Надвигается, как встарь,
Чума.

Заглушая лиру,
Звон идёт по миру, -
Может быть, сошёл звонарь
С ума?
Нет. Звонарь не болен!
Видно с колоколен,
Как печатает шаги
судьба,

И чернеют угли,
Там, где были джунгли,
Там, где топчут сапоги,
хлеба.

Не во сне всё это,
Это близко где-то.
Запах тленья, чёрный дым
и гарь,

А когда остыла
Голая пустыня,
Стал от ужаса седым
звонарь.

Бей же звонарь, разбуди полусонных!
Предупреди беззаботных влюблённых,
Что хорошо будет в мире сожженном,
Лишь мертвецам и еще нерождённым.
В. С. Высоцкий



По всей Земле стояли глубокие сумерки.
Под черной растрескавшейся коростой, засыпанная мерзлым, снежным крошевом Она медленно остывала. В Ее некогда могучем, здоровом организме затухали глубинные процессы, обеспечивавшие условия расцвета жизни, как собственной, так и той, что произрастала из нее на Ее поверхности.
Теперь, мучаясь разорванными в себе связями, Она жалела, как Ей всегда казалось, самое удачное свое дитя, из всего, когда-либо, Ею рождаемого - человека.
Жалела того в кого верила. Кого так долго готовила для встреч с такими же, как он, разбросанными в мировых просторах. Верила, что, только сравнив себя с другими, поймет он истинность своего предназначения, цель собственного устремления в безграничных просторах Вселенной.
Но сын Ее оказался не готов для контакта не только с разумом внеземных сфер, но, прежде всего и, что важнее всего, с самим собой. С тем, что сам наименовал в себе совестью. Со своей духовной, человеческой и божественной сущностью.
Овладев материнской силой, давшей ему в свое время импульс человеческих начал, он, до рокового порога во тьму, далеко не вполне созрел в прямое, честное зеркало бытия. Дух жизни уступил силе материи.

Часть1. Двое. Завещание

Уже несколько суток они лежали во тьме, и тихо, слабеющими голосами переговаривались. В принципе все было уже давно сказано. И только для того чтобы убить в себе чувство всеземного одиночества, заглушить муки голода и особенно жажды, продолжал течь этот, неумолимо слабеющий словесный ручеёк.
Иногда кто-то из них проваливался в полудремотное состояние, а очнувшись, окликал друга, боясь остаться в совершенном одиночестве. Убедившись в том, что они еще живы, они возобновляли разговор. Но с каждым разом, после очередного провала, говорить становилось все труднее. Им казалось, что тьма вокруг них постоянно уплотняется, становясь для их голосов все непроницаемее. Звуки словно вязли в ней, с трудом пробиваясь из горла. Но в одном их сознание не ошибалось: они понимали, что их время пребывания на Земле истекает.
Они прощались с жизнью, с миром. Со всей, кипевшей в, казалось хаотическом многообразии, золотой, счастливой, как они теперь особенно остро поняли, суетой.
Они прощались с реальным, объективным миром, который любили, который хорошо, как им казалось, знали, изъездив его вдоль и поперек. Такая была у них работа, которой они остались верны до конца. И теперь, все оставшееся в их распоряжении время, они посвящали воспоминаниям.
Разговор их, порою, сильно напоминал бред. А может, так и было. Однако, как ни странно, логическая нить их диалога, ни разу не нарушалась. Видимо работа объединявшая их в прошлом, за многие годы, настолько раскрыла их друг другу, что и в теперешнем, мучительном состоянии, каждый из них чувствовал, о чем думает другой. А потом, у них было много, не раз глубоко обсуждаемых ранее, замыслов. И этот бред вполне мог быть их продолжением.
- Знаешь, Эрнст, мне очень хотелось вставить в нашу предпоследнюю работу один эпизод из своей жизни, который и сейчас странным образом приблизился ко мне... Тогда почему - то я не решился предложить его тебе. - Едва слышимым, прерываемым слабостью голосом, говорил один. - Честно говоря, я был убежден еще в процессе съёмок, что первой премии нашему фильму не видать, как не видать и ухлопанных на него денег... Да что там первой... И не потому, что он был в чём-то хуже остальных. Нет. Его нравственная сторона не устраивала тех кто окружал молодого президента. Кстати, его молодость, на мой взгляд, не очень подходила к тому креслу, в которое он уселся... Все решил один звонок. Это мне уже потом знакомый журналист рассказал. Нет, ты знаешь, хотя мы тогда и здорово прогорели, я не жалел и не жалею о сделанном. В конце концов, я всегда был против того, чтобы художник, торговал своими чувствами, и труд свой ориентировал только на это. Знаю, что и ты тоже. Мы делали, что требовало время. Так ведь, Эрнст? Делали, что просилось из нас. Из тебя, из меня, из Леонида. И этим я был счастлив... Ты помнишь Леонида, Эрнст? Он приехал тогда с дочерью. Замечательных способностей была девчушка... По-моему её звали Мария. А может быть… Нет, не помню.
Так вот об эпизоде. В нем мне хотелось обозначить душу пятилетнего влюбленного ребенка... Не к родителям. Нет. Это, в общем-то, понятное. А серьезную любовь к противоположному полу. Пусть даже и к старшему по возрасту. Ведь ребёнок в любви не видит никаких возрастных различий... Мне хотелось показать абсолютную, первозданную чистоту чувства, и никогда не досягаемую в дальнейшей жизни для взрослого человека честность и преданность.
Если говорить об идеалах то, я думаю, каждый, в этот момент, опирался именно на свои детские, не замутненные общественными условностями, чистые впечатления от тех далеких свобод... Вот когда каждый воистину имел крылья. Затем эти крылья начинали подрезать. Эту, золотую наивность, резали совершенно по живому, не жалея ее. Словно мешающие жить отростки. И однажды, наступало время, когда от этих крыльев не оставалось ничего, кроме жалких обрубков. Но странно, даже эти обрубки, и только они, когда требовалось, приподнимали человека, спасая от гибельных шагов в пропасть...
А кому посчастливилось это понять, тот начинал отращивать себе новые крылья, подобные тем. Уже наверняка зная, что только с ними и можно по-настоящему жить. Хотя растить их заново страшно больно.
Возможно, многие бы сказали, что все это ерунда. Сказали бы те кому не довелось испытать в своей детской жизни потрясение красотой. А кому суждено испытать это, кто дожив до седин сумел сохранить, не загасив в себе тот далёкий, чистый свет, знает, что ничего в мире прекраснее и серьезнее этого нет.
Со мной в далёком детстве, Эрнст, произошёл незабываемый случай...
Однажды я сильно заболел. Не помню чем. Помню только больничные стены. Много света и белизны. И вот там, в соседней палате я увидел девочку года на три старше меня. И ты знаешь, Эрнст, не знаю отчего, но у меня перехватило горло, когда наши взгляды встретились. Яни слова не мог выговорить. Единственно, что я смог, когда ко мне подошла медсестра, это с огромным усилием выдавить из себя короткое слово на выдохе: "Пить". Этакий цыплячий вопль... Я не то сказал, Эрнст... Прости. Прости. Я увлекся... Видимо Господу очень хочется заткнуть нам рты. Я его понимаю. Слушать наши бредовые откровения... Ведь он и так все знает. И знал...
Так вот, ты помнишь, как Горький вспоминал о Толстом? Как тот, говоря о женщине, пообещал сказать о ней правду только тогда, когда будет стоять у гроба, чтобы, сказав прыгнуть в него и закрыть крышку. Так вот, мы сейчас с тобой именно в этом положении. Выскажем друг другу искренне всё о чём думается и уйдем за всеми.
Мы умрем вместе, Эрнст. От обезвоживания и истощения. Высохнем в мумии. И те, кто придет после нас, будут молиться нашим останкам. А может быть, и выстроят над нами храм... А? Как ты считаешь? Они обязательно придут. Я верю. Потому ведь мы и соорудили с тобой это послание к ним. Вера - это спасение человека. Где нет веры там смерть. Нам надо верить... Верить, что не всё потеряно. Потеряно навсегда...
Так вот, о красоте и чистоте первой любви. После того как в меня впервые проникла красота, после той случайной, короткой и обоюдно-безмолвной встречи, образ этой девочки, в моей дальнейшей жизни, всегда стоял своеобразным фоном и одновременно преградой по отношению ко всем другим женщинам. Странно? Нет? Но такова оказалась сила воздействия красоты на совершенно еще новую, ничем не запачканную, впечатлительную душу.
Ведь молодость, в основном, любит то, что нравится глазу. То, чему она не может дать определения, идя от чувства красоты формы! Духовность обретается позже зрения. Должно пройти время, у каждого свое, прежде чем окрепшая в разочарованиях и потерях душа, начнет любить или ненавидеть саму суть. Я не стал предлагать тебе тогда тему этого эпизода потому, что испугался. Испугался, что может разрушиться во мне то здание чистой любви, которое я воздвиг внутри себя за многие годы. Боялся, что в этот храм, в котором хозяином был только я, может войти некто, кто не будет бережен с ним. Мне было бы тяжело жить дальше. Ведь какой нибудь критик, своим недоброжелательным пером, мог бы нанести мне такую рану, которая могла бы поставить меня на край могилы. И никто бы не узнал истинной причины. Даже ты. А мне еще многого хотелось. Я чувствовал в себе беспрерывные связи тем. Знал, что могу их поднять, а губить не имею права. Не мной определено назначение мое. Думаю ты поймешь меня. А в общем, Эрнст, не многим так везло как мне. Это уж я знаю точно. Ты отдохни еще... Мне есть что рассказать тебе...
Однажды по осени, ближе к вечеру, я ехал электропоездом в другой город. Было тихо. Мягко покачивался полумрак вагона, разрываясь иногда бледным светом от открытых пространств, постукивали колеса... Мне надоело глядеть в окно, и я стал потихоньку разглядывать пассажиров вокруг себя. Через несколько сидений, впереди меня, ко мне лицом сидела девушка. Она очень напоминала ту, из чистого и открытого мира моего детства.
Пленительное существо, встреченное много лет назад в лечебнице. Подарок судьбы... У нее был высокий и чистый лоб, обрамленный каштановыми волосами, слегка приспущенными к краям лица. Сам лоб, казалось, возвышался и царил над сидевшим вокруг народом. Крупное глазное яблоко, посаженное несколько вглубь глазницы, мягко облегалось веком. Четкий и, вместе с тем, легкий рисунок бровей. Чуть заметная скуластость придававшая лицу свежую упругость. Горделивая посадка головы. Особенно была похожа нижняя часть лица. Твёрдо очерченные губы. Их уголки, чуть ориентированы книзу. Едва заметная усталость во всём облике...
Когда она, не поворачивая головы, бросала взгляд в глубину вагона, белки глаз неожиданно вспыхивали влажным светом. И этот свет среди легкого покачивающегося мрака, на общем фоне удивительных черт лица, необычайно красил ее. Будто что-то неземное сидела передо мной. И чувства мои, и мысли мои тогда были посвящены только ей. Она конечно ощутила мой пристальный интерес к себе. Наши взгляды встретились и я вновь ощутил себя тем мальчиком с судорожно сжатым горлом. Сознание мое будто наполнилось мягким светом. Будто луч звезды скользнул в меня и ушел, слегка задержавшись.
Мне думается, момент встречи с красотой носит необычайную ценность для человека. Долго, если не всю жизнь, питая его тем светом, что однажды в него когда-то проник...
Еще раз похожее чувство я испытал увидев портрет написанный изрядно подзабытым всеми, давно умершим художником. Это портрет девушки лет четырнадцати, как следовало из аннотации. Тогда было такое чувство, будто красота не зависит ни от чего. Ни от течения времени, ни от бесконечных перемен в мире и перемен в самом человеке. Словно она вечно пребывала и продолжает пребывать в неких своих сферах, из которых иногда, неведомо как, проникает к нам, сюда и в нас... Ты не спишь, Эрнст?
- Нет, Макс. Я слушаю.
- А однажды эта девушка из вагона мне приснилась. Это был до чрезвычайности странный, удивительный сон.
Ты помнишь, я настаивал на эпизоде, когда Челла, должна была бежать через мост с закрытыми глазами... Ты был очень удивлен таким решением. А я тебе ничего тогда не объяснил. Да и что я мог объяснить в той обстановке... А это был момент из моего сна накануне, и мне захотелось перенести его в этот мир.
Во сне я видел, что нахожусь во дворе, около низкого, вытянутого дома, довольно уютной постройки. Все в солнечных пятнах, и я собираю вещи. Увязываю их, видимо, собираясь к отъезду. Неожиданно легкая тревога начинает овладевать пространством... Через узкий, с перильцами мостик, связывающий мой дворик с внешним миром, бежит она. Стремительно. С вытянутыми, как это делают маленькие дети, руками... Ищущими меня руками, и... закрытыми глазами. Когда она остановилась передо мной, поцеловала меня, отстранилась, открыв глаза, я, словно впервые в жизни, по-настоящему увидел ее лицо. Очень близко и все сразу. Подумалось, что сейчас я должен буду ощутить опустошенность, но, наоборот, я был полон сил. И покой... Затем я ощутил покой, который никогда больше не ощущал. Покой от собственной цельности, покой от мира в себе.
Вот такой сон, Эрнст.
Странно все-таки был устроен человек. Странно и замечательно. Всего лишь видение, невольная комбинация неких впечатлений. А как трогает... Как хочется вновь ощутить эти объятия. Испытать волнение встречи. Побыть в этом родном тепле которое физически нереально но греет душу, создает атмосферу счастья. И через все это влияет на реальные поступки в настоящем...
А женщины?.. Женщины, Эрнст, странные существа, по отношению к мужчинам. Они считают мужчин просто выросшими детьми. Может так и есть. И относятся к ним снисходительно. Как к детям. Не принимая их всерьёз. Почему? Может быть им, женщинам, открыто нечто большее, чем мужчинам. Возможно женщины посвящены в тайну жизни на более глубоком уровне, чем мужчины. Они посвящены в тайну рождения, а значит и смерти.
Макс замолчал. Слабые звуки его голоса стихли. И сразу же, к слепоте тьмы добавилась глухота тишины. Тьма и тишина словно объединились в борьбе против двух, еще сопротивляющихся им жизней.
Эрнст понял, что наступила его очередь бороться с тишиной. Чтобы не дать сознанию, знающему о постигшем мир кошмаре, остаться наедине с собой. Чтобы не дать жуткому ужасу завладеть их душами. Чтобы не впасть в безумие от страшного горя. И в этом безумии не порвать ненароком ту ниточку, что протянули они к возможному чуду в которое они верили.
- Теперь я, кажется, понимаю, Макс, - Эрнст осторожно покашлял, - почему наши с тобой работы критики всегда отмечали как наиболее притягательные. Видимо и они испытывали влияние света твоих звезд, встречавшихся на твоем пути. И я должен сказать тебе, что всегда гордился тем, что работал с тобой. Да... А если поразмыслить, из всего что ты сейчас наговорил, я думаю, могла бы получиться вполне самостоятельная вещь. Да. Любовь в человеке, красота в природе. И все едино... Сокровенные желания людей в наиболее чистом, детском возрасте. Да... Сохранить крылья... Чему я завидовал всегда в детях так это их чистоте от всяких условностей, от чего не свободен взрослый человек. Жаль, что все так повернулось... Человек сам всегда создавал препятствия и затруднения на пути собственного развития. Да...
Ты знаешь, я, одно время, про себя, обдумывал один вопрос. Очень он меня заинтересовал. А подбросил мне его Леонид. Ты ведь знаешь, какую книгу он задумал написать. И собирал для нее материал. Постоянно выспрашивал мое мнение по разным вопросам.
Да... Он был мастер задавать вопросы. И вот, однажды, он меня спросил: не может ли искусственное прерывание беременности, в перспективе, стать причиной вырождения человечества. Странный вопрос. Я сказал, что не задумывался никогда о таких вещах. Но Леонид никогда не задавал пустых вопросов. Мы давно знали друг друга. Да и взгляд его тогда не говорил о намерении шутить...
Как-то на досуге мне вспомнился его вопрос. Я сопоставил вопрос с темой его книги и мне кое - что стало проясняться. Половое влечение и искусственное прерывание беременности. Действительно, я никогда не слышал, чтобы об этом говорилось где либо. А ведь здесь, очень возможно, проглядывает один из тех корешков жизни, без которого человек никогда не смог бы стать человеком... Вот, послушай. Разумеется, без утверждения.
Эрнст выдержал паузу, собирая мысли и силы.
- Для всего живого в природе, приоритетным было самосохранение и борьба за продолжение жизни своего рода, своего вида. Это бесспорно. Для зачатия же, и последующего деторождения, у человека природой был предусмотрено половое влечение. И вершиной соития являлся оргазм. Высочайшее чувство наслаждения. И это должно было в итоге приводить к зарождению новой жизни...
И это было очень естественно. Как для мужчины, так и для женщины, И было бы странно, будь иначе. Как могла бы продолжаться жизнь, без подсознательной устремленности к ней же... Именно подсознательной. Если попробовать исключить оргазм как высшую степень удовлетворения полового акта, то, надо думать, окажется, что взаимное стремление полов утратит, и, очень существенно, если не совсем, свою притягательную силу. Сам акт, возможно, перестал бы привлекать человека, В самом деле, зачем стремиться к тому, что не имеет мощного чувственного завершения.
Отсюда напрашивается вывод: чувственный оргазм, как высшая степень наслаждения, был величайший стимул созданный для обеспечения существования высших, разумных форм жизни. Для того, чтобы почти автоматически обеспечивалось ее развитие. Услада всего существа в обмен на себе подобного. На невольное продолжение себя, от себя же, в тот момент, независимое. Продолжение жизни как плата за удовольствие...
Что может значить, для человека, красота без желания обладать ею... Да. Что же делал человек? Стремясь получить максимум удовольствия от акта, но не желая попутно заполучать дополнительных, обременительных жизненных проблем, он устраняет конечную, гениальную задумку природы. Саму суть акта. Расчленяет его. Стимул, удовлетворение - да. Природное назначение акта-зачатие, продолжение рода - нет. Более того, стимул сознательно возводился в конечный результат акта. Именно в конечный. Происходило насильственное вмешательство в природный процесс родопродолжения. А может быть даже и в эволюцию. Да...
К чему бы это в будущем могло привести? Вот чего хотел знать Леонид. Видимо, рассчитывая самоубийственные, смертельные шаги человечества, он обдумывал и этот вариант. И искал подтверждения своим мыслям. Сейчас, я бы ему ответил, как думаю... Конечно, я не специалист в биологии, в генетике, но чувствую трагическую подоплеку всего этого потерявшего естественность процесса. Полагаю, что некие количественные изменения в человеке, а мне кажется, их не могло не быть, однажды, не знаю через сколько тысяч лет или веков, обратились бы в качество, которое принесло бы человечеству небытие... Да...
Кстати. У него же были очень интересные рассуждения о тупиковом пути развития человечества. Он полагал, что товарно-денежные отношения, в конце концов также непременно приведут к всеобщей гибели, так как они постоянный источник конфликтов на земле.
Разговор на некоторое время прекратился. Затем, опять потек в той же неторопливости, в той же вроде бы полу- бредовой обращенности во тьму пространства.
- Я вот о чём хочу тебя спросить, Макс. Мы ведь всегда были в некотором роде, оппонентами в этом вопросе. Что ты думаешь о Божественных началах теперь, когда им пришел конец? Не разуверился ли ты в Бога? В бессмертную душу? Ты извини если я скажу что ни будь не так. Мне хочется немножко порассуждать на эту тему.
Как ты полагаешь, слышит ли Он нас сейчас? Не тронулся ли Его Божественный разум во всех его трех ипостасях, наблюдая страшную смерть чад своих? Или подобное для него естественно? А может быть, всё, что произошло, дело его воли?
Может быть, ему надоело взирать на созданный им театр, и он решил на очищенном пространстве создать нечто иное? Может быть его, Творца, осенила новая Божественная идея? Может быть ему и не понравилось как раз то, что человечество начало вести себя само? Без него? А может быть мир людей был его неким экспериментом? Так сказать, черновой вариант мира субъектов познающих не самих себя, как многим думалось, а Его Самого? Так как для него возможно это единственный способ взглянуть на себя со стороны, и определиться, каков же есть Он? И теперь будет сформирована новая, более совершенная познающая Его система? С иными понятиями счастья, любви, добра и зла?..
А может быть, Он решил, что человеческое счастье, как результат борьбы, как результат постижения истин, не есть истинное счастье? Может быть, Он сам запутался в понятии свобода, и решил разом прекратить эти вековые, кровавые прения людей по этому вопросу? Ведь известно, что создавать заново всегда легче, чем исправлять и переделывать... А если Он решил убрать все несовершенное, не оправдавшее Его личных надежд, то, зачем Он оставляет тараканов? Неужели они в чем- то совершеннее нас? Зачем они остаются, эти свидетели краха рада сапиенс? Они мне все тело изгрызли. Если бы не моя борода, давно бы да горла добрались. Знаешь, Макс, мне бы очень не хотелось закончить свою жизнь в желудке у этих Божьих избранников... Да... Что поделать, Макс, идея Бога меня действительно всегда слабо привлекала.
- Знаю, Эрнст. - Заговорил Макс. - Знаю. И эти вопросы, упреки только подтверждают это. А потом... потом мы с тобой устали. Смертельно устали. И нам немного осталось... Надо дотерпеть, Эрнст. Дотерпеть. Сохранить в себе человека... Понимаю, что умирать и знать, что позади тебя пустыня, что все вырублено, что даже если вдруг и выживешь, то это тоже равно смерти...
Я понимаю, Эрнст... Нам трудно сейчас говорить, но в нашем распоряжении не осталось иных средств, чтобы поддержать себя... Все началось словом, видимо им и суждено закончиться.
- А я всегда считал, что в начале все же было чувство. Не верится мне в слово. В голое слово, не продиктованное чувством. Ведь одно и то же слово можно облечь в самые разные чувства, и каждый раз его значение и глубина смысла будут меняться. Ведь если и было слово, то чем-то оно было продиктовано? Страсти гнали человека вперед. Жажда все новых и новых страстей. И страсть власти самая страшная. Все остальное суета слов. Слова, слова. Шекспир был прав... Да.
- Может быть. Может быть. Я не возражаю закончить свою жизнь чувством. В общем, это ничего не меняет. Слово... чувство... мысль. Все кануло... Но, Господи! Как хочется надеяться... Ты знаешь, мне всегда было сложно общаться с людьми, без какой либо веры. Я не о тебе, Эрнст. Мне всегда казалось, что у таких людей, нет за душой ничего святого. Беспринципная анархия. Общая идея, не учитывающая малую конкретность. Ни это ли, объявшее чью-то властную голову и свело все к ужасному концу? Я боялся людей отвергающих с порога иные веры. Людей, утверждавших только собственное я. Странно, но мне были близки и материалисты, и те, кто верил в идею все творящего центризма. Наверное, Леонид был прав, говоря об отсутствии в любом человеке зла или добра в абсолюте. И твои принципы, Эрнст, я глубоко уважаю, верю в добрые начала их, потому и работал с тобой.
Словно легкий ветерок прошелся над лежащими. В комнате явно отметилось постороннее движение. Мягкое шуршание и встряхивания говорили о том, что кроме них в комнате появился кто-то еще. Замерев, Эрнст и Макс слушали движения, глубокими вдохами ловя свежесть долетавших до них дуновений.
- Ты чувствуешь? - Взволнованно спросил Макс.
- Да. - Эрнст был взволнован не меньше чем его товарищ.
- Какой странный запах. Как после молнии во время грозы.
- Если я не ошибаюсь,- возразил Эрнст, - так пахнет шерсть. Мокрая шерсть или мокрые перья... Здесь кто-то есть, Макс.
Из противоположного, верхнего угла комнаты, вновь послышалась возня и легкое царапающее постукивание. Будто кто-то раздевался, встряхивая одежду. Опять на них пахнуло странным сырым запахом.
Забыв о грызущих их тараканах, о голоде и жажде, они прислушивались к звукам вновь ощущаемой ими жизни. Слабая надежда, что не все погибло, затеплилась в них.
- Неужели кто-то еще остался, кроме нас? - Прошептал Макс.
- Но ведь дверь, Эрнст…. Я не слышал, что бы она открывалась.
- Да. И я ничего не слышал.- Ответил Эрнст.
С минуту они еще слушали взволновавшие их звуки, стараясь по запаху определить существо, непонятным образом проникшее к ним.
- Я включу освещение - Сказал Макс - Всего на пятнадцать секунд. Ничего с батареями не случиться. Они новые, японские, и у них гарантия на тридцать лет, Он протянул руку, удивившись, что это далось ему значительно легче, чем некоторое время назад, и щёлкнул выключателем. Яркий свет ударил по глазам. А когда они их, наконец, открыли, то, не сразу разглядели гостя.
На шкафу, стоявшем возле стола с аппаратурой, они увидели то, к чему оказались совершенно не готовы.
- Да... - Произнес Эрнст.- Выключай, Макс. Надо беречь энергию.
- Погоди, - Тихо ответил Макс - Это ведь последнее живое существо, что мы видим...
В углу, на краю шкафа сидела птица.
Грязно - серая, с вздернутыми, будто в защите, огромными крыльями. С темными от сырости, нелепо торчащими перьями. Голова с небольшим клювом, была устало опущена на грудь. Птица вздрагивала, встряхивалась, оживая на короткое время. Принимая горделивую осанку, переступала короткими лапами, и, замерев, медленно сникала. Она никак не отреагировала на свет, будто была вне его, и вообще, вне всего.
Свет погас вместе со щелчком выключателя. Словно скрипнули узкие зубы бесстрастной челюсти, оставив после себя медленно таявший в замкнутом пространстве, металлический звон. Наступившая тишина нарушалась теперь уже лишенными тайны шорохами, редким переступанием, легкими вздохами. Молчание нарушил Макс.
- Как ты думаешь, что это за птица? - Спросил он.
- Не знаю. - Ответил Эрнст. - Не могу определить. Похоже, что из породы хищников. А может быть крупный ворон... Но, это ли важно? Я не понимаю вот чего: каким образом ему удалось остаться живым? Это невероятно. Ведь у птиц меньше всего было шансов выжить. Почему он до сих пор не умер? Как он оказался у нас при закрытой двери? И, почему он мокрый?.. Да...
- На ворона он не похож.- Сказал Макс.- Скорее в нем есть нечто от голубя. Таких птиц я в своей жизни не встречал. Это точно. Но кого-то она мне напоминает. Крылья... Скорее всего такие крылья где-то мною виделись...
- Голуби не бывают такими, Макс. - Медленно проговорил Эрнст.
Макс глубоко вздохнул и ответил: "Я знаю, что не бывают. Я это сказал от впечатления увиденного. От возникшего образа, и только... Это очень хорошо, что нас теперь трое... Ты знаешь, Эрнст чего я никогда не понимал? Надобности появления летающих существ. Птиц. Тут есть что-то от непостижимости чуда. Летать вот так просто без всяких искусственных приспособлений, по собственной воле... как ходишь, как дышишь... Что заставило живую плоть взлететь над землей? Может быть и здесь не обошлась без веры?.. Как угодно объясняй, а все равно странно.
Разговор стал возвращаться в прежнее русло. Опять обретая утраченную на какое-то время текучесть и монотонность.
- Я тоже попробую,- продолжал Макс,- порассуждать о Боге. Хотя это, как говорится, погрешительно.
Макс чувствовал, как легко стала кружиться голова, будто, его сознание, отделились от его тела и медленно поворачиваются в каком-то, искрящемся тумане.
- Я думаю, что не для того человек пришел к Богу, что бы иметь всему объяснение в Его лице. Да и не приходил он к Нему вовсе. Бог, как суть всего живого, рождается вместе с человеком единовременно. Каждый, ищущий свои корни, обязательно, должен был пройти через вопрос отношения к Создателю всего, что есть в мире. Если есть то, что осознало себя в мире, в единстве с миром, оно всегда будет желать видеть себя в идеале. Это первое.
Даже, будь все это на самом деле ложью, все равно человек никогда не избавится в себе от мистических, фантастических начал. И выдумки подобного рода всегда были и будут наравне с научным, реалистичным зерном в его жизни. Умри христианство, буддизм, ислам, и прочии религии, непременно человек создал бы, что-либо им подобное. А точнее природе и себе подобное. Только, возведенное в абсолют. В этом бессмертие религии.
Со временем человечество, возможно, и онаукообразилось бы совсем, если так можно выразиться. Нашло бы объяснение всему. Как появилась вселенная, как образовались галактики, Земля, человек на ней, открыло бы природу времени и прочие тайны. Допустим. Но, я уверен, среди людей всегда находились бы те, кто не испытывал бы влечения и абсолютного доверия к точным наукам. Не вещественники, или предметники, а чувственники. Искатели не физических, а нравственных начал мира. Именно они всегда вели бы отсчет рождения человека от рождения его души, и от подчиненности ее общему мировому устройству. А не от устройства атома, не от механических сил, различных магнитных полей и прочего. Не тело при рождении обретает душу, а душа, стремящаяся к своему дальнейшему совершенству, обретает тело.
Мне думается, что даже если человечество разгадало бы весь космос, представим себе такой абсурд, то и тогда, в каком либо закоулке извилин своего мозга, оно сохранило бы за Ним, Создателем всего, право быть. Иногда, мне казалось, что и наука, постепенно, пришла бы к тому же. Ведь идея Бога в человеке не была помехой его работе в науке. Не мешала совершать великие открытия. Разве открываемая наукой сложность устройства мира является причиной отрицания Бога? Это второе.
Мало было на Земле людей, не верящих в Бога. Хотя, мне не верится, что и они, так уж, в него не верили. Главный вопрос занимавший, я думаю, всех – это - как понимать Бога. Вот здесь никогда не было у людей единства. Четко обозначенного. И сознание человека, Эрнст, я уверен, должно быть религиозным. Человек может не понимать Бога, но, система, духовный институт, направляющий человека к Богу, должен существовать и охраняться.
Относиться к противоположной вещи, как к самому себе. Соотносить ее дух со своим. Как равный, перед чем-то высшим, разве не религиозный принцип? И только этот принцип позволял общаться с окружающим миром, не разрушая его. Это третье.
Теперь сам посуди, мог бы мир разрушиться, если бы этот принцип соблюдался... Я думаю, что то что случилось, случилось в результате саморазрушения человека, в результате его самоотторжения от единого с ним мира, через самовозвеличивание над ним. Не надо бы утверждать, что он, человек, венец творения, что в нем все сошлось, что он нечто исключительное, равное Богу и прочее вздорное.
Если же говорить о подчиненности человека Богу, а на этом стоят все религии, то мир уже этим спасается. Это не трудно понять, так как всякое самоуничтожение человека Богом осуждается. Можно ли нам людям гадать кто Он есть, чего Он хочет и прочее? Вероятно можно, но наверняка - пустое.
Представляли ли мы все как единое целое, населявшие планету, одну из множеств Его вселенских ипостасей, или Он одна из обязательных категорий нашего развития - в этих рассуждениях я не нахожу реального смысла. Ведь, в любом случае, все это мы выводим из собственных ощущений, и ведут эти вопросы к нам самим, а не к какой либо истине лежащей вне нас. Не с нас начался Мир, не мы его сотворяли. Потому в своем познании мы всегда стоим позади познаваемого. И иначе никогда не будет. Человеку никогда не обойти природу, творческие силы мироздания. Его творчество от чувственного познания, всегда вторично...
Материализм утверждал, что человек есть производное от окружающего... согласимся. Но это окружающее что? То, что во много раз сложнее самого человека. Что из этого следует? Что этому производному, более простому в своем устройстве, не дано объять и осмыслить то, что сложнее его самого. Не дано конечному объять бесконечное. Утверждается присутствие вечной тайны... А если сохраняется тайна конечная, сохраняется и тайна начала... Мир целостен...
И, наконец. Как ты думаешь, Эрнст, можно ли сказать, что Кеннеди, Пушкин, были убиты не Освальдом и Дантесом, а теми, кто незримо для нас стоял за ними направляя их? Если - да, то: пуля-орудие пистолета, пистолет-орудие Дантеса. Дантес-орудие тех, кто за ним. Гекерн, например. А Гекерн - орудие чьё? Кто он, и кто его направил? Кто его использовал? А я не сомневаюсь в этом. Из каких он сфер? Ведь известно, что есть мир видимый и мир не воспринимаемый нашими ограниченными органами чувств - невидимый. И это для нас они раздельны. А в сущности Мир целостен и неделим. Так откуда и почему, зачем, заплелась эта ниточка, приведшая в итоге к смерти того, кто имел власть и талант влиять на людей? Кто у кого, и почему, в инструментах был?
Для чего и для кого было необходимо вывести этих людей из игры? Из игры только ли этого мира? Откуда пришёл тот толчок, что вызвал лавину событий? Кто первый бросил камень? И из этого мира в тот, или из того в этот? Каков мотив этой цепи событий и кем он задан? Что мы можем знать об этом? Но мы имели суды, которые судили маленькое, конечное звено, а не первопричину, не мотив.
Эрнст тоже чувствовал, что жизнь его заканчивается.
Он слышал слова Макса. Они убеждали его, но в то же время он чувствовал неудовлетворенность его соображениями. Чувствовал некую оторванность мира Макса, от бытийного мира людей, от жизненной простоты и конкретности.
- Не знаю, Макс. Может быть ты и прав, но предчувствие смерти вызывает сопротивление моей души. - Да. И о Боге ты хорошо говоришь. Только все равно я ничего не понимаю... Человек - производное от окружающего. Как странно звучит... А желания, Макс? Реальные человеческие желания?
Можно объяснить голод желудка как стремление организма пополнить запасы энергии. Это понятно. Можно объяснить половой голод как стремление продолжить свой род. Это понятно. Но голод знаний... Любопытство. Что за стремление? Для чего существовало в нас это нососовательство во все? Почему нам всегда было всего мало?
Почему мы не могли жить как все остальные существа на нашей планете? Просто жить и все? Без претензий и стремления к неограниченной власти над всем? А таланты и способности? Существо организует звуки, краски, или еще какие-то материалы с целью повлиять на собственную же психику, вызвать сопереживания. Воспроизвести собственные чувства от увиденного, пережитого. Почему ему хотелось всего этого? Почему в нем было заложено желание познавать?
Страшно хотелось пить. Мозг просил воды, только воды.
Но хотя говорить становилось всё труднее, в нём крепла жажда ощутить себя в голосе оглашающем мировое пространство чистой, все освещающей правдой. От имени себя и за тех, кто говорить уже никогда не сможет. Ему казалось начни он говорить и все произносимое им станет выявляться из мрака. И чем больше он произнесет, тем больший мир высветится в оранжевой туманности вокруг него из тьмы.
Эрнст с великим трудом разлепил ссохшиеся губы. Его собственный, громовой, будто низвергающийся водопад голос, потряс его. Чистота и мощь неожиданно удивили его, наполнили величием и решимостью. Ему казалось, что слова его горячими, упругими образованиями весомо и стремительно расходятся от него в темные глубины, взрывая мрак, раздирая черную пелену окутавшую мир. Из красных, с рваными краями трещин выходила пена. Пузырясь всеми оттенками этого вязкого цвета она вздыхала и, лопаясь, заполняла собой всё вокруг. Вот она подступила вплотную доставая лицо горячими прикосновениями. Жара становилась все невыносимее. Казалось, он сам становится пламенем. Расширяющимся, готовым лопнуть огненным шаром.
Макс слышал слабеющее бормотание Эрнста. Вот и все, - думалось ему, - кажется, я остаюсь один. До него донеслись последние слова друга: "...религия - это чувственный, дурманящий дым заблуждений... свежие ветры познанной правды всегда развеивали его... слабость незнания перед тайнами мироздания - вот источник всех религий... Да".
- Господи. - Подумал Макс, - пошли мне смерть легкую, достойную всего человеческого, что всегда пребывало со мной... и скорую.
Он лежал не шевелясь. Издалека, сверху доносился шорох и звонкий, гулкий стук. Движение влажного воздуха приятно освежало лицо. Веяло обширными открытыми пространствами. Он старался вдохнуть полной грудью, но это никак не удавалось. На вершине вдоха под самое сердце впивалась игла. Нестерпимая боль мешала принять в себя живительный прилив.
И вдруг он понял, что идет дождь. Мелкий.Совсем, совсем бисерный. Капли, сплетаясь затекали под бороду и на открытую грудь. И еще было раннее утро. Место съемок "Виктории" Кнута Гамсуна. Он вышел из палатки и идет осматривать местность. Эрнст наводит камеру. Размышляя, он долго смотрит в объектив. С ветвей рядом стоящей ели, по широким листьям лопуха, по розовым шапочкам клевера, шлепают капли. Сырость буквально висит в воздухе скрывая дальние планы.
К нему подбегает Вальс.Большая рыжая собака Леонида породы колли. Прыгает вокруг него вертя узкой мордой, заглядывая ему в лицо. Вальс выводит его из задумчивости и он, потрепав его за лохматую шею, идет к ближней опушке едва видневшуюся сквозь сырую завесу. Вступив в высокие травы он разом промок. Чувствуя как холодеют ноги он останавливается и поворачивается к Эрнсту, Рядом с Эрнстом уже стоит Леонид и машет ему рукой. Он машет им в ответ и твердо ступая, уходит к виднеющимся соснам искать место последней встречи Виктории со своей единственной в мире любовью...
Словно язык пламени впереди мелькает огненный хвост Вальса. Мягкий шорох осыпающейся воды, звуки падающих капель сопровождают его. Выйдя к полю он заворожено остановился перед абсолютно белой стеной тумана. Он был таким плотным, что, казалось его можно трогать рукой. В его пространственной глубине он вдруг увидел то, что всю свою жизнь носил в себе как второе свое Я. Недалеко, всего в нескольких шагах, неподвижно, против его лица, стояли прекрасные, страшно притягательные в своей призывной мольбе глаза. У них не было возраста. Он ясно ощутил, что в них собрана вся мыслимая им красота, вся любовь встречаемая им в его пути по земле, пронесенная им и сохраненная.
Он сделал шаг и остановился.
- Будь вечна! - Как молитву зашептал он. - Будь вечна. Пусть не станет меня, но останься Ты. Если Ты только во мне, исторгнись из меня и лети...
Он сделал еще шаг, и еще. Входя в туманную свежесть он по-прежнему ясно видел глаза. Он бережно ступал к ним, непрестанно шепча:
- Господи! Возродись и возроди Собой красоту, любовь и свет. Вознесись сквозь голубизну над миром и стань солнцем. Оживи Землю. Очисти Её и дай тепла. Пусть как прежде звенит вода в родниках Её. Растут травы и цветы. Пусть качаются ветви деревьев овеваемые ветрами. Пусть, как прежде, всегда плывут над ней легкие облака и радуга завета и прощения стоит над Её лугами.
Пусть теплый дождь омоет раны, и все птицы споют целительную песню любви.
Возродись же и лети!.. Господи! Дай мне вечного единения с Тобой и с Ней! Как милости прошу... Не откажи!..






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 37
© 14.03.2018 Александр Федосеев
Свидетельство о публикации: izba-2018-2223928

Метки: Трагедия человеческого духа. Гибель человечества.,
Рубрика произведения: Проза -> Фантастика












1