Крила. Глава 19


2009 год

Когда у Бабушки был восьмидесятилетний юбилей, к нам совершенно случайно заехал Крав, зарулив, будучи проездом, и там был еще с ним был парень -водитель и девка. Брат и я с Женой поехали с ними в райцентр за фейерверком. Мы обошли кучу магазинов, включая тот, где жена Дяди Васи Тетя Надя продавала «Лото «Забава»»-и я с ней поздоровался, но занять денег у нее не догадался, и даже не решился- тогда я впервые ее увидел, потому что видел ее только на черно-белом фото на шифоньере у Бабы Саши, где троюродный брат еще в форме моряка, кучу лет тому назад, до того, как они его забрали с флота. Я спросил ее по фамилии, и она заулыбалась в ответ, и кивнула, я рассказал, кто я и зачем здесь. Круто опознавать родственников только по тому признаку, что они продают. А когда вернулся, обойдя круг магазинов, ее и след простыл. Из кучи обойденных мною самим магазинов фейерверка не оказалось, и только в одном нам предложили, но дорого, когда я в уме пересчитывал на рубли, а потом обратно конвертировал на доллары, и во всех валютах сумма оказалась круглой. Предложили с мизерной скидкой, но нас это не устроило- ведь мы хотели намного дешевле и бюджетнее- и предложенная нам цена, даже с условной скидкой, показалась форменным грабежом -и нам пришлось вернуться безрезультатно. Хотя даже на поле, на котором вся солома была собрана в стога -от запуска фейерверков могло произойти случайное возгорание, поэтому такие «празднования» требовали нас быть настороже и аккуратней. Крав рисовался и кривлялся в машине, типа «ножиком чик-чик», и был уже «датый» или «готовый» с утра. Поэтому Бабушку мы поздравляли тортом со свечками, где, чтобы запалить все уставленные по периметру 80 свечей одновременно, пришлось сильно дуть, как на костер из свечек, чтобы дать пламени перекинуться на соседнюю свечку, потому что зажигать их поштучно было невозможно из-за общего жара, который издавали свечки, который нещадно обжигал мои пальцы. Я дул на торт, как будто я пытался раздуть жар угля, где -то на жаровнях, мехами, как будто на мангале. Потом пламенем охватились все свечки, которыми был уставлен торт, и воск от этого огромного жара сразу потек на верхний корж и слой шоколадного торта, образовав свой восковой корж. Бабушка задула торт, и мы все бросились ее поздравлять. Потом все пели и голосили в садку, как прежде никогда не пели, когда я напел «Зелений гай»- и Бабушка так запела, что стало дико грустно, и оттого, что сама песня жалостная на словах: «молодiсть не вернеться, не вернеться вона», и как будто из родни никто, особенно из поколения мамы, не знал слов, и никто не смог подхватить. Эту песню всегда пел Дед Коля, но раньше меня от этой песни никогда «не торкало». Просто не было таких исполнителей, чтобы пели от души и от сердца.

Однажды, когда отношения с Отцом уже были до невозможности и безнадежности испорченными, достигнув какой-то «патовой точки» или очередного «пика точки невозврата», критической линии отметки, когда наступила очевидная и явная невозможность исчерпать мирными средствами конфликт, попытки хоть как-то устроить ситуацию, и примириться, и его претензии стали все более беспочвенными, и необоснованными, чем больше года назад, в году 2008, мы тоже поехали пасти коров. Вернее, я собрался, чтобы одному ехать, потому что Отец наотрез отказался, самым ранним, ночным автобусом, который, то ли в четыре, то ли в пять часов утра выходил с автовокзала облцентра. И мне даже пришлось немного пробежаться, потому что я думал, что я проспал время отправления автобуса, а он отправился даже намного раньше расписания, и я стоял перед закрытой кассой, изучал расписания и волновался от невозможности отъезда, и как так- я поднялся, проснулся- а все равно подведу Бабушку, не приехав в нужное время. А другого варианта не было, надо было кровь из носа пасти, а договориться с кем -то возможности не было, потому что все планируется хотя бы за день и заранее. И тут неожиданно Отец сам проснулся-начистил всю нашу обувь до блеска, чтобы блестела, как у кота яйца на морозе, – свою и мою (хотя я не просил) (может это и сделав нарочито, и демонстративно-«Вот он я, хозяйственный, чтобы вы ни говорили!») бесшумно и бессловесно оделся, и поехал со мной. Мы не говорили по пути ни о чем, каждый погрузился в свои думы и затем в дрему, пересекая соседние села. Часов в 6 утра –достаточно заблаговременно мы уже были в селе, на месте. Я кемарил всю дорогу, за весь маршрут так и никто не подсел из попутчиков, и я, качая головой от разбитой дороги, как собачка с пружинной шеей на «торпеде» машины в салоне, но так и не доспал нужные организму часы. Мы ехали по спящим и пробуждающимся селам, чтобы успеть еще Бабушке помочь, выпасти череду, чтобы она не нанимала чужих людей, и зря не тратилась, и не разорялась. Кондуктором-контролером был тогда бессменный парень из рейсового автобуса –Саша, внешне напоминающий актера Олешко, такой же «великовозрастный», едкий, как язва и щелочь, работающий напарником вместе со своим отцом -водителем автобуса. Во внешности кондуктора и его поведении, во всем чувствовалось какое-то болезненное отсутствие вящей маскулиности, мужественности и брутальности –вылитое в дурной глаз, злые едкие комментарии и самоутверждение при женщинах. Самоутверждение мужчины-рядом с мужчинами-а не при женщинах-настоящий мужчина проявляет свою мужественность именно в мужском коллективе. «Нужно драться-так дерись!»- как говорит Черепаха Тортилла.

От колхоза шли пешком до дома, немного перекусили, а потом, как только вышли со двора на шлях и пастивник, жидкой дробью накрапывал дождь. Я подумал: «Неужели нас застанет дождь, судя по погоде?». Я надел отцовский плащ- накидку (как та моя самая первая –в которой прятался от дождя на грибке передней линейке полевого цехового лагеря), и резиновые сапоги и шапку «саломон», которую носил перед этим даже зимой. Потом начался ливень, ноги все у меня промокли, постоянно бегая по выросшей «паше»-траве выше колена, промочив их до бедер- ноги стали в лет мокрыми, хоть выжимай штанины. Только шапка оставалась сухой, даже папина старая военная плащ- палатка не выполнила своего предназначения и функционала, промокла насквозь от старости по местам излома и сгиба брезента- тоже стала сочиться вода из трещин, ноги промокли так, что в самих сапогах было воды «по самое колено». Ноги откисали, как столовые приборы в посуде, наполненной до краев водой.

Но я терпел все это часов до 2 х –до самого обеда под проливным дождем -мы все же отпасли. Было уже холодно. И этот дождь шел, не прекращаясь, не давая никакой надежды на то, раз сильно льет-значит скоро пройдет, но хмара не сходила- полностью выплакать такое количество влаги требовало большего количества времени –чем время пастьбы коров, но для меня это было огромное удовольствие, потому что я стал принимать дождь не как стихию и непогоду, а как благо, на меня нашли все воспоминания- когда мы на втором курсе в цехового лагеря со старшим разгребали коллектор штыковыми и совковыми лопатами, и стоически мокли, превозмогая сырость и непогоду. Когда потом «одежда сохла на нас» –ребята из моей группы рыли его под проливным дождем -тогда я, можно сказать, закалился от непогоды, получив раз и навсегда у дождя «иммунитет» и «золотой ярлык на княжение». Тогда мы смеялись тому, что так было в фильме «Форест Гамп»: «…и тут пошел дождь и не прекращался 4 месяца».

Так и здесь, шел дождь, и мои ощущения ничуть не притупились, не сказать, что я перестал его ощущать -я непрестанно ощущал этот дождь, его прохладу и влагу- чувствовал на себе каждую пролитую им струю и каплю, и мне хотелось чем- то себя отвлечь и развлечь, отец притягивал какую- то ветку алычи или сливы, и мы их ели, как единственные созревшие и сохранившиеся спелыми и не осыпавшимися в такую непогоду ягоды- и их хотелось есть, даже есть не смакуя, какие угодно, хоть безвкусые, кислые, хоть твердые и недозревшие яблоки-но чем-то себя занять, чтобы отвлечься от дождя, переключиться от ненастья на вкусовые эффекты и аппетит. Дождь не останавливался, как будто теперь требовал, чтобы утихнуть, каких-то индейских заклинаний, мы согнали за посадкой коров, они растерялись от дождя, и разбежались по всей посадке. От дождя невозможно было куда- то скрыться или спрятаться- от был везде. Дождь surround. Я почувствовал себя Ипполитом, который залез под душ в пальто и в норковой шапке в фильме «Ирония судьбы или с легким паром». Не было ни одной кроны дерева, и никакого навеса, могущего послужить нам укрытием, чтобы скрыть себя, и мы перемещались по пастбищу, выбирая лучшую пашу, подгоняя коров, и пытаясь в такую непогоду насытить скотину, чтобы все было по –совести, и смотрели, как бы они не захмелели от свежей паши и не стали «дурними» и «скаженими». Когда я пришел домой, я удивился, как не промочилась насквозь моя шапка «Саломон»- я натерся водкой-одел на себя кучу теплого нательного белья-укрылся кучей одеял и лег спать. Моя вахта закончилась. My duty was over. И я не заболел.

Нас часто бабушка виряжала -провожала до Царины, тащила за собой какой-то возoк, который был ей по силам, просто переделанный из детской коляски, с низкими резиновыми колесами, со множеством спиц. Такое корыто –бадья, с треснувшими жестяными ручками, положенное на остов ходовой части детской коляски, обретшее вторую жизнь не как место хранения-гниения всех яблок из сада, а транспортировочное средство, когда Бабушке уже в возрасте, по годам и по силам, было тяжело что-то тащить на себе, как мешок через плечо на спине, или везти из сумок, даже на кравчучке- кучмучке. И мы идем, караваном из трех-четырех человек, навьюченные неподъемными сумками и кравчучками-кучмучками, тащимся с трофеями, взятыми из села, которые, как оброк, везем в город. Все натуральные продукты, все лучшее, что дало натуральное хозяйство и великая природа, наша Святая земля, что даст нам продовольственную независимость в эпоху хронического безденежья, что хоть на продукты какое-то время можно не тратиться. Все, что идет от силы, от самого сердца. Все, что в тебе, что в тебе бьется, как пламя огня от твоих предков, которые жили этим насущным трудом, «в поте лица своего ели хлеб свой», который ты насилу тащишь, и жалуешься еще, что неподъемно и тяжело. Все это, что ты увозишь, все, что оттягивает тебе руки из-за того, что тяжело нести даже до автобуса, и кто может, сжалившись, по доброте душевной, подкинет по дороге, хотя бы, подвезет до автобуса, или кто на велосипеде на раме довезет, дав форы трансфером на несколько сот метров вперед. Все какие-то муки преодоления, все какая-то дикая мочалящая тебя до изнеможения напруга, надрыв и напряжение. И ты идешь мимо Царины, срезая углами за сараями, ангарами, какие-то лишние полсотни метров, каждым шагом и поворотом забирая по метру, не делая крюков в расстоянии, которое тебе тяжело нести, но это «приятная тяжесть». Просто отваливаются руки от неподъемных сумок, которые набивают до отказа, как в последний раз, снимая с себя последнюю рубаху, как будто завтра время кончится, и все начнется с нуля, все по максимуму, где несколько часов уходит только на компактную укладку вещей и содержимого, коль скоро не приедут, коль скоро кто привезет или закинет ношу по пути из родных, односельчан и родственников, что все договариваются «через людей», как почта у коренных малочисленных народов Севера.

Все люди, сельские жители, чисто и опрятно одеты, когда выбираются в город в праздничной одежде, в дешевой косметике. Одежда детей так выстирана и выглажена, как будто они собираются и едут на первый или последний звонок в школу, подавая «товар лицом». Как будто в этом автобусе будет фейс-контроль и кастинг и попадут только самые достойные- самые накрахмаленные, выстиранные и наглаженные.

Как могло было бы кому-то показаться смешным, как спешат на автобус мои односельчане. Они бежат за транспортом, пока автобусы еще не успевали закрыть дверь, и их груди тряслись, руки были заняты сумками, и они их не поддерживали руками. Дородные мясистые женщины в теле. Не видел там женщин на каблуках. Какая-то обувь туфли с невысоким каблуком, чтобы удерживать вес на бездорожье и труднопроходимых дорогах и тропинках. При этом обязательно какая-то внесезонная (демисезонная) ветровка и спортивная болоневая куртка на пуансонах. Сельская мода: ветровка, полу-каблуки, платки на голове, духи запаха разбавленного мыла, подчеркивающие индивидуальность хозяйки). Забравшись в нутро автобуса, все едут с серьезностью и деловитостью офисного планктона в лифте бизнес центре- все бьются за лучшее будущее, все исполнены борьбы за жизнь. Мужики возвращаются в город, «приняв на грудь» «на дорожку», «на посошок», с кислым запахом перегара, с развязанными языками, звездливые, с бабьими мягкими голосами, вместо утробных грудных и командных. Мои сверстницы, недоступные и неприступные Царевны Несмеяны, к которым «на хромой козе не подъедешь», с эмалированными ведрами, полными вишен, слив и абрикос, накрытых газетами или вафельными полотенцами, чтобы фрукты «дышали». Женщины постарше, с провокационными вырезами, однако которых уже никто не позовет замуж, если только возьмет, когда они согласятся, просто так, оттого, что им просто захочется мужского внимания, и будет без него невмоготу. Иные женщины настолько волнительны, что тебе иногда кажется, что ты бы и так и шел за ними, ни секунды не колеблясь. Куда они, туда и ты. Безропотно следовал, не задаваясь никакими вопросами- как-то интуитивно, магнетически. Многие из них настолько глубоко и неразделенно одиноки, что некому им даже расстегнуть на спине молнию на одежде. Не то что одиноки, оттого, что выложить, что на душе сложно, и довериться некому, поделиться не с кем. Нет спутника- нет человека, который бы разделил с ними все, был бы с ними открыт и близок. Просто обнял со спины. Совсем взрослые, с ретро-авоськами, молодежь с «модными» пластиковыми пакетами, которые настолько были модны в свое время, что их даже приглаживали утюгом и делали полиэтиленовые заплатки припайкой в местах прорыва, как реставрируя покрышку. Взрослые едут с полупрозрачными решетчатыми пластиковыми коробами с ручками, в которых верещат курчата, которых везут «на продаж», на базар, или с кожано-дермантиновыми сумками с барельефными индийскими слонами и аравийскими верблюдами, с растрескавшимися ручками на кожаных поистертых сумках-коробах, напоминающих аптекарско-фельдшерские чемоданы, с обвязанными носовыми платками ручками для удобства носки. Ты заходишь в этот «резиновый» автобус, а там уже все места забиты, нет ни единого свободного места, где люди берут чужих детей на руки, потому что других вариантов нет. Люди едут в погоне за счастьем и лучшим будущим, набивая автобусы, как индийские тук-туки, обвешанные, как революционные матросы пулеметными лентами, множеством сумок, держа их шестирукими Шивами, где и ты сам стоишь, растянувшись, как гимнаст, ждешь просветления- обретая баланс на каждой кочке. Стоишь, поймав точки опоры каким-то чудом, когда твои ноги зажаты чужими дермантиновыми сумками, с разъехавшимися сломанными металлическими замками- молниями, с перевязанными платками и изолентами ручками, чтобы не врезались в ладони, и пакетами с едой. В тебя упираются бабские каблуки старомодной обуви, мужские сандалии с носками, мужские лакированные туфли с квадратными носами уже пяток лет как вышедшие из моды. На тебе откровенно стоят чужие детские ножки, которым, кроме твоих ног, больше не на что опереться и зацепиться, и ты стоически выносишь все, как стожильный и всесильный, одновременно не брезгая и отождествляя себя с ними- потому что одновременно и есть звено и кольцо этой живой цепи, людской гирлянды, повисшей руками на поручнях. Все что мои земляки и односельчане, и все из близлежащих сел моего района, все мои дальние родственники, и даже незнакомая мне родня, все равно, не становящаяся от незнания чужими людьми. Всех везет еще каким-то чудом не отмененный автобус-последний из маршрутных автобусных «могикан», который гонят по выбоинам на узловую станцию и облцентр. И в этой картине заложена какая-то мега-эпичность, в этом ее качестве и проявлении не сравнишь ее ни с чем другим, какую не понять ни в давке электрички и метро, ни в очереди в супермаркете, что-то пробивая на кассе, или расплачиваясь пластиковой карточкой. Я вижу, как тот аутентичный автохтонный аборигенный дед, иллюстрация всем возможным хрестоматиям, который сел однажды в соседнем селе, достал какие-то монеты и гривны из развязанного узла носового платка, пересчитал и отдал водителю. Дед был как гость из прошлого, как бандурист или лирник, седой как лунь, как мои пращуры, побратим вечного Вяйнемейнена и Тысячелетнего Миколая. Я подумал, какие нафиг киви-яндекс-кошельки, когда в этой земле еще тысячи лет будет так, по –старинке, архаичная вечность делит жизнь с передовыми технологиями. Подъезжая к узловой станции, я вижу ручейки людей, которые, сбиваясь в потоки, идут по обочине, и уже не боясь трассы, валят по самой дороге, экономя деньги или просто потому что их никто не захотел подвезти. Идут пешком, идут, как эмигранты и беженцы, идут по своей земле, по своей воле, от нужды, оттого что у них ничего нет, идут в упадке сил, их дети идут с ними, своими ножками. Автобус проезжает мимо, все как обычно, ни у кого сердце не защемило, не ёкнуло, ни у кого в груди ни кольнуло, business as usual. Автобус «не резиновый», всех не подвезет, всех не спасет, всем не поможет. Нувориши проедут на большой скорости, просигналив и подняв за собой дорожную пыль. Кто проедет на блатной машине, выиграв счастливый билет у жизни, как бы потешаясь над «безлошадными» лузерами, выброшенными на обочину жизни, как рыба, на берег. Плата всем в «пищевой цепочке», плата всем, как «кормовой базе» тем, благодаря кому не сдается, и еще не отменен этот автобус. Мама губернатора живет в этом самом дальнем селе района, из которого он уже приезжает в мое село набитым битком людьми, не как килькой, а даже как тюлькой или мойвой. Лишь поэтому автобус еще ходит, в других районах автобусы отменили за нерентабельностью, и на том спасибо, что есть, талисман дороги с выбоинами и поплавок, на котором держатся нити наших судеб. Маршрутный автобус, на котором я еду, идет не Черным шляхом, но он в каком-то смысле для аутсайдеров жизни одновременно и «Великий шелковый путь», и путь «из варяг в греки», в чем-то сопоставимый для каждого из нас по возможностям с «Дорогой жизни». За дорогу я узнаю, кто чем живет, какие жвачки жуют девчонки, чтобы обеспечить себе свежесть дыхания, изучу все детали их одежды и каждую, не раз за рейс, раздену глазами в поездке. В каждом селе, без исключения, входит людей по максимуму, как зверей в Ноев ковчег перед началом потопа, чтобы сохранить видовое многообразие. Сама поездка многообещающа- она заменит тебе и развлекательные каналы телевизора, новостную ленту рамблера, и радиоэфир, хоть многие из молодежи деловито и практично уходят в себя, вдев в уши, как серьги, наушники, и отключаются, закемарив, от внешнего мира. Иногда тебе кажется, что автобус больше не выдержит нашествия-пришествия новых людей, но с каждым разом ты удивляешься, что ты так считал напрасно. И это еще не предел, становится теснее, твое дыхание учащается, все возможные люки и окна открыты. После узловой станции в автобусе открывается «второе дыхание», сначала на автовокзале, а потом перед станцией, где сходит львиная доля народа, откуда ручейками разъезжаются по району, области и всей стране. На этой первой станции все «от мала до велика» люди метят свои места зонтиками, кравчучкамм-кучмучками и носильными вещами, чтобы выйти из автобуса перекурить, даже те, кто никогда не курит, женщины и молодежь купить шипучки и мороженого, мужики опохмелиться. Всем нужно размять кости после неудобного стояния и внимательнее во всей красе разглядеть всех тех, к кому тебя прижимала толпа.

21.05.2011. Беспричинная ревность Отца не знает границ: «Знаешь, я вечером ее видел с сожителем», имея в виду своего дальнего родственника, которому сам и насоветовал перебраться в облцентр. Так в нашем доме появился полный двойник Отца- как клон Отца образца 1979 года, когда мои родители познакомились и потом сошлись.
Я сказал ему: «Вот, не знаешь, и молчи. Лучше не говори. Не смей так говорить про мать!».
Как разъедающая мысль в голове о том, что все, происходящее в моей семье- ненормально. Большинство людей живут не в паре. И вы ходите сказать, что это нормально? То, что так живут люди- это уже ненормально- это уже- первый звоночек. И не надо пытаться это оправдать, как явление, и говорить, что так бывает, допустимо. Да, бывает, но это -именно недопустимая ситуация, которую нужно исправлять. У всех по- разному- тоже аргумент. Сердцу не прикажешь. От любви до ненависти…Любви все возрасты покорны. Тоже аргумент. Это никакие не аргументы, это просто слова-словечки -словосочетания- какие-то посылы и допущения, составляющие односложные силлогизмы. Говоря о таком положении вещей, тогда можно прийти и к закономерному выводу, что люди заключают только временные союзы. Чтобы на время сбиваться в стаи, как в кучи, и каким –то, как при сварке, припоем, клеем удерживают себя с друг другом, пока не остыла вязкая химия. И этот припой-секс, или интерес, холодный расчет, или какая-то кратковременная краткосрочная влюбленность, как сезон года, как вахта. А служебный роман- симпатия- умноженная на трудовые отношения или соседство по лестничной клетке, или переписку по аське, которая открывает людей друг другу. Кто его знает, что происходит в глубине человеческих душ, когда зарождается это чувство- хамелеон, которое играет на солнце всеми оттенками радуги, мимикрируя, сливаясь с окружающими предметами, чтобы его невозможно было идентифицировать- и оно уже начинает проявляться в жестах: закидывании ноги, переданной мелочи на сдачу, каком- то взгляде, с интригой- подтягивающим тебя -как крючок на блесне, поближе. Это чувство поплавок-оно тебя уже удерживает на поверхности только тем, что спасает тебя от тебя. И как бы любовь не объясняли- ни с точки зрения физиологии, ни с точки зрения психологии, даже гендерной, это всего лишь жалкие и неутешительные попытки объяснить это многогранное и непостижимое явление. Как теологи или теософы, рассуждающие о Боге- которого никогда не видели воочию- но которым, некоторым из них, а иногда и каждому из нас позволено видеть его дива и блага, и принимать на себя его благодать.

Сегодня, 22.06.2011, меня приняли в «Украинскую географию сайта»- в список украинских авторов. Таким образом, я стал активным популяризатором украинского языка. Брат сказал, что Артур ему зачитывал что-то из моего творчества, и Мойва просматривала, и говорит Брату, что он похож по стилю написания на меня, брата, и, быть может, такая раскрутка по «сарафанному радио» уже не срабатывает, рассылаемые мной ссылки, как спам, уже никого не привлекают, не повышают мою «читабельность»-но мне было приятно, что мой родной брат, которому я сказал, что «братьев не выбирают», и нужно вместе держаться «ты, я, Мама, Бабушка- это и есть наш смысл»-в том, что он сам увидел во мне наше «живое украинское слово». И нас связало не только кровное родство, но и совместное творчество.
Жизнь- это не прожитые дни, это то -что запомнилось.
Ну как меня найти? Да просто меня найти. Проще простого меня найти, я ж звезда. Еще какая! Всем звездам звезда. Набираешь в Википедии, рожденные в 1981 году, или самые известные уборщики метрополии, или переписчики домов для промо- акции прокладок «олвейс», или «знаменитые пастухи», это все про меня- и «хохлы, которые считали себя русскими» тоже про меня.
- Я говорю на пяти языках.
- На скольких?
- На пяти.
- Каких?
-Украинский, русский, английский, французский и суржик.
- Суржик. Что за язык?
- Ну, это такой славянский язык. Типа эсперанто. Да, славянский эсперанто.

30.06.2011. Когда мы ходили с Женой, еще в качестве невесты, вокруг торгового центра в 2003 году, где у нее был там показ, а я ел, глядя на действо, пиццу такую, типа гавайской, и пил обязательно «местное» «Невское», должно быть, пиво, чтобы почувствовать город. И тогда мы долго ходили в окрестностях, и Жена хотела «дощелкать пленку». Так потом появилась у нас та фотография, где она стоит в цветущей акации , которую потом отправил Бабушке, и Бабушка тогда придумала и написала это знаменитое стихотворение «Калдуня, Калдуня». Я помню, в тот день у нас было какое- то свободное время, продолжительностью до часа или полтора часа, и чтобы «скоротать время», мы ходили по какому-то парку, и улицам, и там я ей сочинял всякую хрень, придумывая какие -то небылицы на ходу, импровизируя. У меня просто рот не закрывался- так я хотел что-то изобразить с разным мешапом, где были всякие измерения, параллельные миры и всякие герои, из разных мастей и эпох, один постмодернизм в действии. И сюжет был такой неоднородный, но я к сожалению- даже сейчас не смогу вспомнить, о чем там была речь, но я придумывал и импровизировал, фонтанировал, чтобы удивить Жену. Я хотел не дать ей скучать, показать, какой я креативный, и с чувством юмора, и эрудированный к тому же. Раньше, чтобы себя занять по дороге из школы домой на Кубани, я по пути придумывал всякие истории, когда чесал через квартал, и пока успел дойти до нашего общежития, все забывал. Я не успевал фиксировать, и не зацикливался на этом. Со временем я пойму, как мысль мимолетна и ее нужно жадно ловить и прятать, пока она тебя посещает, потому что необязательно вернется в твою светлую голову.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 52
© 13.03.2018 Алексей Сергиенко
Свидетельство о публикации: izba-2018-2223349

Рубрика произведения: Проза -> Роман












1