Съехать с тротуара


                                                                                                     I.

   Я знал его почти четыре года, с тех пор, когда мы переехали в квартиру на окраину, где ещё не все овраги засыпали, не все тротуары проложили, не все школы и магазины построили. Обычный парень, каких тысячи, для которых квартира – лишь место, где можно переночевать да привести друзей и знакомых, чтобы провести вечеринку, и провести как можно шумнее и радостней, а потом вывалиться весёлой оравой в солнечное городское утро. Но в ту зиму я его почти не видел, пока не выяснилось, что он сорвался с крыши электрички и ему перерезало ноги.
   После этой трагедии как-то само собой у меня выработалась привычка заходить к парню по-соседски, раз в неделю, когда бедная мать его, женщина с землистым, усталым лицом была на службе… так, вроде бы по делу, в перерывах своей писательской работы. Не скажу, чтобы мы стали друзьями по причине его инвалидности, но чувствовалось, что меня ждут. Домашняя кошка его бесцеремонно забиралась ко мне на колени при встрече, так привыкла, но потом устраивалась у культей своего хозяина, и парень прятал пальцы свои в её белый, длинный мех.
Говорили; в один из визитов своих я принёс шахматную доску, сохранившуюся у меня ещё со старых советских времён, не спеша приучил его разыгрывать дебюты, к доске достал книжку по шахматной игре. Парень держался, как бы не показывая вида, но тоска и боль в глазах его читалась слишком явно.
   В один из последних визитов – а прошёл почти год после больницы - он похвастался, что получает на днях какую-то инвалидную электрическую суперколяску, напичканную электроникой, и потому будет выезжать на свежий воздух, и ездить столько, пока не кончится заряд аккумуляторов. Чудо-коляски я так и не увидел по причине командировки, а потом, когда привычно в полдень позвонил в его дверь, спускавшаяся с верхнего этажа соседка огорошила меня – неужели ничего не знаете? – он погиб в аварии, погиб на своей коляске в первую же неделю выездов, когда катился по проезжей части. Был гололёд, спуск крутой, и коляску занесло. Я уж к вам заходила с неделю назад, но мне передали, что вы в отлучке; вот, извините, его записки. Нашли на его столе, и собственной рукой его приписано, если случится с ним что – отдать вам.
   Через неделю у меня дошли руки до тетрадки, корявый почерк несчастного парня пришлось долго разбирать, а спустя полгода пришло в голову, что не имею права держать это у себя; так, на всякий случай, решил выложить в интернет неординарное литературное творение – разумеется, под вымышленным именем; заранее извинюсь, что некоторые фразы пришлось додумывать, насколько неразборчив был почерк настоящего автора.

                                                                                                       II.

   «Приветом ко всем начинаю эту тетрадь, и хотя пишу для себя, уж извините, что невольно заставляю вас вчитываться в свою белиберду, но я – калека, и этим всё сказано, почти всё. В той, прошлой жизни, никогда не задумывался, что придётся платить почти полной неподвижностью за разудалую, бесшабашную роскошь сумасшедшего движения, которой безудержно наслаждался почти десять лет. В свои неполные двадцать оказался скованным намертво с комнатной коляской… о-о-о, каким я стал чудовищем – превратился в полумеханического монстра, в кентавра. Если вам доводилось слышать о так называемых «зацеперах», то я – один из таких ненормальных, теперь уже бывших; проклятое железо оказалось обледенелым, и вот результат – отрезало ноги; теперь моей мечтой стало желание получить электромеханическую коляску, чтобы передвигаться по улицам, видеть и слышать этот мир, на жалкой обочине которого оказался.
   Уж таким я уродился, что силой воли Господь меня не наградил, но если получу коляску… да, именно получу, и такую, какую уже нашёл во всемирной паутине, потому что купить её – невозможно; в учёбе я – недоучка, колледж накрылся, профессии – никакой; приходится пока рассылать письма во всевозможные инстанции, да вести этот муторный дневник – надо же как-то убивать время! Уж если приходит беда – то не одна; с деньгами, как оказалось, в семье стало совсем туго – да и что за семья – я да мама, низкооплачиваемый библиотечный работник, да кошка Муська, пушистое создание, которое стало для меня почти частью самого себя. Если я не на коляске, она так и льнёт к остаткам моих ног, и ладони мои непроизвольно опускаются на её шелковистую, податливую спинку.
   Чиновничье сословие оказалось ещё то; нужной мне модели в регионе не оказалось. Уж кажется, чего проще – кому, как не инвалидам, знать, что нужно им самим, так нет – за них решают пышущие здоровьем чиновные людишки вкупе с чинодралами от медицины. Всю сумму нам с матерью не потянуть, а если бы часть доплатить – так нет, существуют драконовские порядки, узаконенные, очевидно, некими безликими существами без совести и чести, и исключительно для того, чтобы содержать этих нахлебников на деньги российских налогоплательщиков. Пишу письма во всевозможные благотворительные фонды, частные и не очень, а чтобы освоить хоть какую-то профессию на дому…
   С русским языком у меня не совсем всё в порядке, работа с компьютером не грозит, а чтобы собственными руками что-то делать, так сначала понять надо, что получается, смогу ли. Город наш не большой и не маленький, так себе; вакансии по моему запросу случаются, но чтобы потом твою продукцию отправляли куда следует, - извините, решайте за свой счёт… - а время-то идёт.
   Иногда сосед сверху зайдёт; мелочь, кажется, а немного отпустит; шахматы притащил на майские, потом книжку шахматную, немного забываешься вроде бы. Но больше всего сны мучают, иногда приснится – футбол, мяч гоняю, в нападении я, и бьют меня нещадно по ногам, и как ни изворачиваюсь, достаётся всё равно, и просыпаюсь от этой боли, проснусь – а ног-то и нет. К ночи отойду, а ночью опять всё тот же сон. Врачиха иногда навещает, говорит, фантомные боли, а исчезнут или нет, ничего не говорит, молчит больше.

                                                                                                       III.

   Ура и ура – пришла коляска! Сразу почувствовал себя танкистом, дождавшегося своего любимого танка; охладил пыл полусамостоятельный спуск с третьего этажа – есть благородные люди на свете! Пятиэтажки наши совсем не приспособлены к спуску и подъёму таких, как я, и лифта нет; но ничего, первый раз всегда трудно, да и мир не без добрых людей, помогли. С утра шёл снег, тротуар наш ещё с ледком оказался, старт получился резкий, одно колесо проскользнуло и коляска крутнулась; ничего, начало положено, буду учиться. Но ездить по тротуару оказалось совсем непросто, сплошь участки крутых спусков и подъёмов, да вдобавок не очищены от снега. С завистью окинул проезжую часть – вот бы где прокатиться! – но камни бордюра были столь высоки, что переехать через них… Проезды во дворы через тротуар окаймлены тем же бордюром без понижений… конечно, зачем мы им, опять же мамаши с колясками страдают, и приходится исхитряться, тормозить, и сантиметр за сантиметром отвоёвывать пространство для движения.
   Незаметно пролетело время, электроника показала минимальный заряд аккумуляторов, надо возвращаться. Просидел час в подъезде, простыл, кажется, пот залил бельё от напряжения первой поездки, пока не дождался двух мужичков – что, парнишка, на пиво заработаем? – ну, народ, не знал я вас раньше, оказывается.
Последующие выезды добавляли как уверенности держать коляску на снегу, так и беспомощность перед препятствиями в спусках-подъёмах из квартиры на улицу и обратно. Мама решилась на обмен с третьего на первый этаж, что должно было произойти быстрее обычного, потому что на первых этажах балконов в таких домах не предусмотрено, и таким образом мы ухудшим свои жилищные условия. А пока договорился с местными мужичками за пару пива вверх и по той же таксе вниз, и это по-божески, с их точки зрения, брать с такого увечного, как я.
   С другой стороны, я не знал всех возможностей, которые мне были представлены этим агрегатом, я никогда не мог прокатиться на максимальной скорости, мешали бордюры, прохожие, их спины, не видящие меня; мне хотелось почувствовать ветер в лицо, как тогда, когда я катался на крышах электричек и наслаждался свободой ощущений, мне хотелось забыть себя нынешнего и вспомнить своё вчерашнее, уйти, убежать от своих страшных футбольных снов и фантомных болей. Мне казалось, что нужно сделать один разворот моей коляски, всего только один, чтобы оказаться на свободе, чтобы промчаться по краю встречки, ощутить прежние ритмы сердца от ветра в лицо. Не знаю, когда я решусь, но решусь обязательно, а иначе придётся отречься от самого себя, иначе нет смысла жить. Жаль, что сейчас не лето, снег добавляет риску в движении, но решение мной уже принято, и я от него не отступлюсь, я пойду на это, обязательно пойду…»

                                                                                                     IV.

   Записи на том обрываются, но по тетради заметно, что несколько листов вырвано. Спустя месяца полтора встретил одного пенсионера, который все дни проводил в прогулках и видел случившееся своими глазами, о чём и поведал мне.

                                                                                      Рассказ пенсионера

   «Если бы не медики, прописавшие ежедневные прогулки по два часа каждый день... но я втянулся одно время, и даже в непогоду выходил на свой привычный маршрут. В тот день шёл снег с утра, я ещё размышлял: брать ли зонт или нет? Но морозец небольшой был, и от зонта отказался. Человека на коляске я приметил с неделю, мы прогуливаемся в одно время, только я пешком, а он на своей коляске, и по разным сторонам дороги. Я всегда поражался, как быстро и с каким искусством тот научился преодолевать бордюры, выбоины, не сколотый с асфальта лёд, и мысленно здоровался, что ли, с ним. Ездил он по тротуару, искусно объезжая прохожих, иногда колёса проскальзывали по снежку, а человек будто забавлялся, и скольжение превращал в часть способа передвижения, что ли. Так мне казалось тогда.
   Отличались ли его действия в тот день? Наверное, было что-то в его поведении как бы задумчивое нечто; он часто беспричинно останавливался, оглядывался по сторонам, иногда замедлял движение, и потому наши скорости были примерно равны, и потому именно в этот день запомнились его действия.
В какой-то момент он остановился у пешеходного перехода через дорогу, и мне подумалось, что ему надо переехать на мою сторону, а он вдруг свернул на проезжую часть и покатил, покатил под уклон, набирая скорость. Уже вдалеке, на перекрёстке, послышались сигналы автомобилей, я заметил, как тяжело переваливался троллейбус, делая угловой разворот, и вдруг остановился.
   Я развернулся и направился к месту аварии, я уже привык к этому колясочнику как к старому знакомому, и мне было неспокойно как-то на душе. Подойдя к перекрёстку, обнаружил там сплошную пробку, мигала скорая, мигала машина полиции. В самом центре образовался кружок людей рядом с синим троллейбусом, водитель которого снимал штанги с линии, народ выходил из всех дверей. Я догадался, что случилась трагедия с моим колясочником, его занесло на скорости, и никто не успел среагировать – ни водитель троллейбуса, ни этот несчастный. Простоял полчаса, стал мёрзнуть, народ на перекрёстке не расходился, и я ушёл. На следующий день, как обычно, я прогуливался, и всё пытался увидеть этого инвалида на коляске, но он не встретился мне ни в этот день, ни впоследствии.
   И вот ещё что хочется заметить: вдруг мысленно представил себя на его месте; никогда бы я не свернул на проезжую часть дороги, никогда и ни за что…»
   И мне вдруг показалось, как послышалось:
«…старик, этого тебе не понять; и никому не понять тех, кто хотя бы раз прокатился на крыше электрички…»
                                                                                         
                                                                                            09. 03. 2018.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 37
© 09.03.2018 Леонид Глаголев
Свидетельство о публикации: izba-2018-2219260

Рубрика произведения: Проза -> Рассказ












1