Домыслы на диване


... После той встречи, в 98-м году, безвременно озолотившийся Август на жёлто-коронных тюльпанах золотистого песка левобережных сомнений Волги, продал мне дефолтный Диван с правым скосом грядушек по курсу озеленевших от возмущения прожилок листьев вяза в такой степени, сколько их могло остаться обескровленными, в смысле без неба над головой.
Это, закрученное теми взбесившимися событиями сложносочинённое предложение, означает, что я успел купить Диван по чудом сохранившейся цене, когда «новое мышление» уже осталось тёмным пятном предательства не только на головах камней Фороса, а падение с моста якобы с мешком на голове в реку восьмидесятидвухкилограммового Негодунова отозвалось падением возможностей угадывать, чего ожидать далее. Голова-то – в мешке, а доступ к ещё живому телу оставался через желудок…
Я не догадывался, что Диван мог думать о дальних и дольных делах даже после моей ночной смены, когда я доверял ему добропорядочные домыслы очередного дежурства на заводе, где мы дружно добывали директору его повседневную державность...
... Держава! Она не держала на руках. И не придумала ничего кроме самодержавия, раздолбанного холостым зарядом «Авроры». Да и не надо. Руки у неё терновые. Но иногда удивляла обновою взглядов. На Первое мая. Чтобы не маялись повторно, когда не умели сыграть ей на валторне или на лесной дудке соответственно фугам в желудке…
Перед демонстрацией прямо в электричке или почему-то у ликёроводочного завода, выданная премиальная водочка (разбавленный заводской спирт краще!) крепила дружбу до патриотического вдохновения.
А с песнями выручали своей чернотой скворцы... Умели гонцы сводить концы с концами разных песен. Например: «Троллейбусы не ходят, трамваи не идут. Дельцы на химзаводе директора клюют»…
А кто сказал, что у мечты для суеты скворечник тесен?..
Но сначала – о Диване. Он, обитый зеленоватым жаккардом, напоминал цвета некоторых дензнаков, начисляемых в те времена миллионами даже при получении аванса за отработанное время. Но подружился я с ним, добывая на нём бодрость духа, после цветных сновидений. Цветных и ярких, наподобие художественных картин, например, Серова.
В те годы, смею заметить, не так просто мне удавалось удаляться в мир сновидений. Действительность восхищала своими новоявленными событиями, что и не снились, а воочию казались дорогим неудовольствием. Иногда, после рабочей смены, по дороге к Дивану, приходилось принимать дополнительные действенные средства удовлетворения неудовлетворённых амбиций. Диван не отвергал ни того, ни другого и не становился зеленее своего обычного состояния. Он молча (дополнительные средства оказывались кстати) раскладывался перед моим желанием увидеть продолжение очередного снотворного произведения.
Можно сколь угодно сомневаться, насколько совпадали желания с действительностью и противоречили самим себе, но оные старались найти утешение перед разложившимся Диваном.
Всякий раз, принимая его предложенное гостеприимство, невольно задумывался, а почему он взял себе имя собственное – Диван? Получается, что он не хочет быть обыкновенным предметом мебели в немеблированной (спотыкаюсь произнести) квартире? Или потому, что я, застигнутый обсценнностью своих ожиданий при оскале волчье- ваучерного дефолта, решился отдать ему все свои заначки на крючках не такой уж удачливой многоколенной бамбуковой уды? Но даже выжившие сомнения не имели ввиду, чтобы какие-то народовольческие совпадения трепетали перед бессмысленностью моих частных стремлений – отдохнуть после работы, которая напрямую была связана с напряжением в душевно-физическом и электрическом значении этого слова. Следует заметить, что напряжение в работе сглаживалось умозрительным видом и значением, так называемой, синусоиды, которая плавно переходила от положительного к отрицательному значению. Опять-таки не натурально, а где-то там и не для всех, эти значения на заднем экране сетчатки глаза, напоминали о параллельной жизни.
Не долго думая о противоречивом приобретении Дивана, я принимал его безмолвную распахнутость стать преемником моих ожиданий и забыть о непостоянстве синусоиды и переменного напряжения на работе.
Заглянулось в словарь на многозначность слова «диван» (не хотелось считать его обыкновенным предметом) и нашлось, что на Востоке с ним не всё так обыкновенно. На фарси это слово означало «исписанные(?) листы бумаги». А мой Диван напоминал раскрытую книгу? Надо же, предчувствия не всегда бывают обманчивыми. И сновидения тоже.
Сновидения? Да! Трижды да! Считайте, как хотите, и нефертити и аполлоны вдохновения, но случалось это со мною не единожды с продолжением. Отчего? Не знаю.
Не знаю, почему желание видеть повседневно (днём) что-то женственное и взаимное как-то не случалось. А мой Диван умел меня увлекать, обманывать и обманываться неповторимыми художественными образами во сне. При этом, далеко не к знатоку знаменитых картин от академистов, натуралистов, кубистов, анималистов, экспрессионистов и прочих истых, «Девушка, освещённая солнцем», какая-то добрая, не заносчивая и, на мой взгляд, нашенская, деревенская и ничего не знающая о персиках, почему-то повадилась глядеть платонически, не разделяя моего не платонического настроения во сне. Не запомнилось мне, что я ей мог говорить что-то разумное, но её совершенство и восхищало, и остерегало своей божественной недоступностью…
В сновидениях на Диване я был смелее, чем с синусоидой на работе, стараясь как можно ближе разглядеть эту «Нашу Девушку» и однажды решился спросить:
– О чём задумалась, ясноглазая?
Она вздрогнула и в глазах исчезло небесное и светлое отражение.
– А-а… Опять подглядываешь? И мешаешь слушать рассказ липовых листьев о нашем выпускном вечере.
– Надо же, листья запомнили! Рассказ о вечере пятидесятилетней давности? А почему тебя… нарисовали где-то за семьдесят лет до нашего выпускного?
– Ничего ты не понимаешь. Художник предугадал, что на вечере я останусь в одиночестве, тебя не будет рядом. Почему ты так поступил?..
Неожиданное признание вызвало необыкновенную душевную теплоту. Не верилось, что так говорит девушка, копия моей одноклассницы. Не потому ли, что только копия, а не та недоступная и никогда не говорящая вслух о моей настойчивости понравиться ей. Сколько безответных записок и писем она получила от меня! А, может, она их и не читала?
Но бывают же чудеса. Теперь мне казалось, что взаправду встретил её, почему-то оказавшуюся на знаменитом полотне художника.
Не успел я ответить на вопрос и выяснить, что это означает, как видение тут же исчезло среди деревьев, а крупные липовые листья трепетали перед моими глазами и почему-то повторяли мелодию и слова песни «Люди мира, на минуту встаньте!» Да это же включился будильник моего сотового телефона!

Продолжение имеет право быть не скорым...






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 47
© 08.03.2018 Анатолий Павловский
Свидетельство о публикации: izba-2018-2218981

Метки: диван, домыслы, обсценнность,
Рубрика произведения: Проза -> Другое



Добавить отзыв:


Представьтесь: (*)  
Введите число: (*)  












1