Смятение


… и ко всему ещё и линзу потерял.
К вечеринке по поводу восьмого марта мы в общаге принялись готовиться ещё часа в два дня. Сдвинули столы, надели пиджаки и галстуки и стали ждать девчонок.
Наташка с Ленкой принесли оливье, домашнее сало и банку огурцов особой консервации.
И сразу заявили, что столы так составлять нельзя. Кровати надо вытащить, а стульев — ещё допоставить.
Потом появились скатерть, селёдка под шубой, безнадёжная морковка по-корейски и совсем ещё горячий пирог, от одного мясного духа которого мой желудок забился в спазмах, точно дикая кошка, на которую накинули аркан.
И ещё Альберт.
На правах гостя он свысока взирал на нашу суету с кроватями и стульями и что-то гнусное шептал Альбине. То, что его слова были мерзкой насмешкой над нами, читалось по его ухмылке и смущенному румянцу и хихиканью визави.
Этот гад, который жил в городе с родителями, не принёс с собой ничего кроме яда. И мне немедленно захотелось его удушить, утопить, скормить огненным муравьям и сварить с носками всех пацанов общаги.
Я шепнул Серёге, что сейчас вернусь, и побежал в киоск на остановке за цветами.
Цветов уже не было. То есть никаких.
Пирожные, мороженое и даже все пирожки в кофейне тоже закончились.
На остановке я заметил какого-то совсем ещё школьника с веточкой мимозы, налетел на него точно коршун, вручил половину стипендии и всё-таки вымолил одну кисточку с желтыми шариками, которые должны были символизировать всю мою неизбывную любовь. Офигевший от удачи пацан тут же смотался куда-то, а я… поскользнулся и упал.
И всю свою добычу изломал. И ко всему ещё и линзу потерял. Поди найди её теперь в этом месиве из снега и грязи. В сердцах отшвырнул и вторую.
Серёга сказал, что Альберт с Альбиной ушли на танцы.
Едва не переломав все ноги я слетел на первый этаж.
В рекреации было темно.
Но с белым шарфиком на шее была лишь одна. И она было одна.
Я тут же пригласил её на танец.
Нет. Не Алька. Светка какая-то.
Я, безусловно, наболтал ей там чего-то да и при первой же возможности сорвался искать свою коханую.
В холле натолкнулся на Серёгу.
— Не видел? — спрашиваю.
— Да вон она с Альбертом садится в такси. — И добавил грустно: — Папа, а что это было? Альберт да Альбина…
— А по сопатке?! — автоматически отозвался я.
— Грузите апельсины бочками. Те-че-ка. Братья карамазовы
Я поплёлся на «седьмое небо». Это верхняя площадка на лестничном марше. Площадка с дверью на чердак и продавленным диваном. Тут вечно курят те, кто ещё не бросил. Иногда пьют алкоголь. Ещё реже занимаются любовью. Если бы тут имелись бы какие-нибудь трубы под потолком или крюк, тут наверняка бы хотя бы раз в неделю находили бы суицидников. Мерзкое место. Но возвращаться в свою комнату, где праздник был в разгаре, мне совсем не хотелось.
Когда я плюхнулся на диван, подо мной кто-то взвизгнул.
Светлана.
Я отсел.
— Извини, не видел.
— Зато я видела, как ты по стеночке на ощупь пробираешься. Совсем ослеп от любви своей?
— Просто линзу потерял. А потом и вторую выкинул.
— Понятно.
Мы помолчали.
Она принялась наматывать свой шарфик на руку. Потом устала. Затем вздохнула. А позже я понял, что мы уже так долго молчим, что просто встать и уйти — это будет совсем уж некрасиво. Она вновь принялась накручивать шарфик на кулак
Снизу доносилась музыка. Какая-то совсем дурацкая. И мне вдруг вспомнилось:
— Где-то кошки жалобно мяукают,
Звук шагов я издали ловлю…
Хорошо твои слова баюкают:
Третий месяц я от них не сплю.

Светлана хмыкнула.
Мы вновь помолчали.
Потом она вздохнула:
— Здесь вешаться хорошо…
— Вот ещё! — возмутился я. — Во-первых, накурено. А во-вторых, тут столько презервативов вокруг, что вешаться среди них. Утром уборщица придёт, толкнёт шваброй и скажет: — Вот ещё один г…н висит…
— Дурак! — она ударила меня по лицу. Точнее била. А попала по плечу и ещё немного по уху.
— Ой, ой! — рассмеялся я. — А кто у нас муж?
Мы вновь помолчали.
— Дурак…
— Ну, извини…
И неожиданно она запела:
— Было душно от жгучего света,
А взгляды его — как лучи.
Я только вздрогнула: этот, этот
Может меня приручить.

Акустика была прекрасной. А голос у неё неожиданно оказался очень низкий. Грудной.
—Наклонился – он что-то скажет…
От лица отхлынула кровь.
Пусть камнем надгробным ляжет
На жизни моей любовь.

Таким голосом хорошо джаз петь. Или цыганские романсы.
— Не любишь, не хочешь смотреть?
О, как ты красив, проклятый!
И я не могу взлететь,
А с детства была крылатой.

Пролётом ниже зазвучала гитара. Федька Огузин. Он сюда почти каждый вечер ходит играть — ему акустика очень нравится. А я хожу его слушать.
— Десять лет замираний и криков,
Все мои бессонные ночи
Я вложила в тихое слово, в тихое слово, тихое слово…

Тут — в пучине этого голоса и гитары моего друга — мне стало тоскливо, до судорог в горле жалко, что у меня нет ни голоса, ни слуха…
— Позови меня в даль светлую!.. — прохрипел я сдавленно.
— Пойдём!..
Она привела меня в свою комнату. Свет зажигать не стала. А обернула меня к себе и принялась околдовывать, окручивать, наматывать свой шарфик мне на голову:
— Из памяти твоей я выну этот день,
Чтоб спрашивал твой взор беспомощно-туманный:
Где видел я персидскую сирень,
И ласточек, и домик деревянный?

А я с восторгом жмурился. И пахло от неё… всей жизнью.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 21
© 08.03.2018 Patriot Хренов
Свидетельство о публикации: izba-2018-2218416

Рубрика произведения: Проза -> Другое












1