Богатые тоже... думают… 1 часть.


Богатые  тоже...  думают… 1 часть.
 

Музыка волнообразными лёгкими движениями плавно прокрадывалась внутрь, заполоняя невесомое полотно атмосферы зала — темперой. Именно стародавней темперой, обволакивая звуки, как бы связующим янтарным желтком с многообразными добавками светотеней, исходящих от большой хрустальной люстры и маленьких настенных бра, что исполнены из подобных переливающихся лепестков, как и в люстре.

Темпера подчиняла талантливого музыканта, требуя драматического мастерства, возвышенной дисциплины и углублённой продуманности всего красочно – мелодического процесса. Она со стремительностью молнии сохла, меняла цвет при покрытии лакированных полнозвучных аккордов, и ему неизбежно приходилось поспевать в эти интервалы, извлекать из-под клавиш белого рояля звучание, способное завершать маленькие эпизоды картины – особой атмосферы чувств, наполняя смыслом.

Оттого, как преображалось настроение особенного духа зала под управлением мастерских свободных импровизаций, казалось бесспорным, что все было рассчитано заранее… На законченное матовое полотно наносились мелкие, сухие стоккатированные штрихи, создавая объёмность звучания. Из воздуха, встревоженного звучанием, словно бы являлись на свет приёмы масляной краски, как в станковой живописи, делая музыкальные форманты более раскрепощённым и свободным, как в отношении манеры выражения, так и времени исполнения.

Музыка дышала широко, привольно, как при сочетании корпусных мазков с бесцветными лессировками в живописи. Взаимопроникновение звуков, как сплавленность слоёв краски, окутывало все вокруг эмалевой поверхностью. Беглость пальцев пианиста, словно движения кисти художника — обретали возможность многообразия — все это неизменно вело к более свободной трактовке образов, полнозвучных аккордов… Обогащению цветовой и светотеневой гармоничной интерпретации чувств музыки, как постижению линейной и воздушной перспективы в живописи. И как многослойная живопись, нанесённых один на другой, так и музыка; в какие-то моменты не смешивала разнообразные пигменты звуков. Цвета и оттенки, постоянно повторялись в аккордах, глиссандо, виртуозных мелизмах — воспринимались путём оптического смешивания, и слухового анализа…

Колоритные сквозные лессировки, регулировавшие не только цветовые характеристики, но и были доступны мелодичным, фактурным нижележащим слоям. И когда вторгалась живописная техника а-ля прима, то музыкальный полётный штрих – форманта, строился в один приём, не разделяясь на подмалёвок, прописывание и лессировку. Музыкальные размашистые мазки накладывались не технологической последовательностью, а стремительным полётом подлинно творческих фантазий, какие ставил перед собой музыкант — живописец.

Художественное воплощение такого приёма использовали импрессионисты: Клод Моне, Камилл Писсарро, Огюст Ренуар и многие русские художники, но сейчас их выражала музыка Чюрлёниса. Возникало, ощущение пленэра путём оптического смещения положенных рядом мазков чистейшего цвета… Эффект светящейся световоздушной среды, неподвластный методу лессировок. Казалось, удивительный пианист наносит подготовительные узоры, применяя колонковые кисти, тростниковые и гусиные перья, чёрный и белый мел, стержни, дающие широкую и узкую линии, уголь, свинцовый и серебряный карандаши. Окутывала такая невесомость, изящность и особенная тщательность исполнения, что не было ничего расплывчатого. Ощущались чистые очертания звуков, фраз при помощи световых теней.

И вот полнозвучные аккорды кульминации, завершающие живописно – музыкальное полотно: подмалёвкой, прописыванием, а для безукоризненной законченности — последними ударами – аккордами кисти и лессировкой. В гипнотическом опьянении музыкой и духовным анализом осмысления, Максим воображал композиторский процесс создания произведения самим Чюрлёнисом, которого он очень хорошо чувствовал и понимал.

Придя в себя от внутреннего аналитического процесса, увлекаемого игрой музыканта, спасающего от тоскливого протокольного праздничного мероприятия, Максим только сейчас сконцентрировал внимание на самом пианисте… Тот сидел с плотно закрытыми глазами, погружённый без остатка в музыкальное действо, понятное и подвластное только ему одному. Оно не позволяло видеть неодухотворенные лица, так называемой себя — «элиты», заполнившей зал. Невольно перенёс взгляд на море присутствующих, в какое, собственно, ему предстояло влиться и что-то говорить, общаться, но то, что видел, не окрыляло на общение…

Блуждающие лица, не умеющие держать в руках фужеры с шампанским, но при этом были преисполнены амбициозной бессодержательности. Дамочки все время норовили поднимать платье в пол, задирая его вверх… Смокинги — это, вообще, казалось — теорема со всеми неизвестными… Аляповатые, неодухотворённые лица просветлялись лишь в моменты, когда с ненасытной алчностью ловили хвалу в свой адрес, не задумываясь, а достойны ли её. А то, что это духовная смерть им было неведомо. Как же они были счастливо блаженными в этом неведении! Оно выражалось во взглядах, жестах, поведении.

В сущности, по залу бродили умершие тела… Ещё сравнительно молодые, как отражения, пытающиеся подражать самим себе... Как прыгающие попугаи воспроизводили уже все сказанное, творили, любили. Если вдуматься… Мы едим, нас едят, и в этой жуткой праздничной трапезе протекает важнейшая часть жизни. И все это благодаря тому, что мы безрезультатно пытаемся подчинять себе наш мозг, дыхание. Публика, читая, не понимает, слушая, не слышит, глядя, не видит. И большей частью прельщают её эффектные страницы книг, будившие грязную фантазию. Смотрят фильмы, будоражащие преимущественно низменные пробуждения страстей.

Подобные размышления в буквальном смысле слова изгоняли его на воздух. Максим, собрался особо сердечно поблагодарить пианиста за доставленное неподдельное удовольствие, но тут увидел, что тот до сих пор сидит с закрытыми глазами... приглядевшись, понял — музыкант слепой… Немного растерялся и не решился нарушить его покой, хотя он, возможно, жаждал разгрома такого покоя… Чтобы он всегда взрывался, даря чувство необходимости в тебе…

Вознамерившись уходить, услышал, как ведущий провозгласил, что сейчас слово будет предоставлено президенту консалтинга, празднующего сегодня очередной юбилей. Гости дружно потянулись к помпезно украшенному подиуму. Максим резко повернулся и направился к пианисту. Пожал ему руку и горячо произнёс:
-Это лучшее из того, что в последнее время испытывал, слышал, и переживал. Пианист поднялся и тепло поблагодарил взволнованным ответным рукопожатием.
-Вы можете дать свой телефон или визитку?
-Да, да, конечно. Буду рад, — и протянул Максиму тёмную визитку.

-Мне необходимо сейчас уйти, но я вам позвоню непременно. Ему хотелось сию минуту выйти на свежий воздух и продолжить вместе с ветром изображать в воображении воздушное полотно фантазии того мира, где обитает духовность, не обременяемая пустопорожним понятием чувства долга. Туманного долга, а главное — перед кем, или чем. И кому его необходимо возвращать, и за что?!

Философские размышления внезапно нарушил свет, исходящий из левого, затемнённого угла зала… Там, около исполинской пальмы стояла девушка... нет… не девица, а лесная нимфа… С развевающимися буйными волосами – золотыми листьями от дуновения кондиционера и шелковыми волнами платья, колыхание которых, создавали движение свежести, подчёркнутое встревоженными глазами лани, нечаянно, попавшей в западню, расставленную коварным человеком.

-Здравствуйте! Кто же вас до такой степени взволновал, что прямо-таки нет лица! – воскликнул он, подойдя к ней.
- Да?! Это я так выгляжу нелепо?! — девушка заволновалась ещё больше…
-Нет, нет! Вы прекрасны в своём естественном состоянии, идущем из глубины души. Это они все комичные, а вы соответствуете убранству зала, а главное – этой фантастической музыке, которая едва ли была понятна кому-нибудь из них. Вероятно, только вам, ну и, чуть-чуть мне, смею тешить себя надеждой. Меня зовут Максим.

-Я-а-а… Анастасия… Вы знаете, я, наверное, должна удалиться отсюда… Извините... – засмущавшись окончательно, девушка ещё больше была похожа на испуганную нимфу леса. Смятение делало её сотворением самой природы без малейшего налёта повседневности.
-Знаете, Настя, можно буду вас так назвать? Я тоже собираюсь отсюда уйти и тотчас же… — он это договаривал уже вслед уходящей девушке и торопливо шёл за ней к выходу. На них с особенным пристрастием и изумлением смотрела охрана, в лице довольно больших джентльменов выпуклой спортивной внешности.

Максим догнал девушку уже на противоположной стороне улицы — перед набережной. Она безуспешно пыталась изловить такси.
-Настя, постойте! На кой вам такси? Я доставлю куда надо.
-Нет, нет спасибо. Не отвлекайтесь на меня. Я здесь совершенно случайный человек, и оказалась, можно сказать, по большущей глупости... не подумала.
-Над чем же вы должны были подумать?! – удивился он. Хотя, ничего не рассказывайте. Итак, вижу, как вы взволнованы не на шутку. Давайте отвезу, куда вы спешите, а после, если пожелаете, расскажите.

- Максим, я, наверное, приму ваше предложение. Отвезите, пожалуйста, в больницу... там мой муж и сын.
-Подождите немного здесь. Сейчас подъеду, — и побежал в сторону особняка, сверкающего вызывающими огнями на фоне черномазого, мокрого снега… Настя увидела, как к нему подбежали два охранника, и что-то, жестикулируя, возбуждённо сообщали. Казалось — отчитывали, но по его независимой осанке и тому, как вёл себя, не было похоже, что он их опасается. Напротив, отмахнувшись рукой, побежал в подземный гараж. Но она была в тревоге за любимого мужа и не придала этому особенного значения.
-Лишь бы подвёз, — подумалось.

- Настя, я жду вас! Она поначалу даже не поняла, откуда раздался голос, не обратив внимания на громадный мотоцикл и мужчину в очках и шлеме. Максим махал рукой. Вы, вероятно, ожидаете авто, но я отдаю предпочтение такому средству передвижения, — улыбался он.
- Ой, какой огромный! – изумлённо воскликнула девушка, усаживаясь в максимально удобное кресло пассажира, как в люльку. А шлем, покорил мягкой основой и лёгкостью.

-Вы не глядите, что он такой невесомый, но прочность его превосходит все остальные многократно. Ну, что, поехали. Мягко почти деликатно тронулся гигант Harley-Davidson, подчёркивая хорошие манеры и деликатность хозяина, не ломавшего перед девушкой дешёвую комедию с выхлопными эффектами, какими заполонена автомобильная дорога многострадальных городов. Через двадцать минут они уже были возле Федерального Центра Нейрохирургии.

- Большое спасибо, Максим! Даже не знаю, как вас благодарить. Вы замечательный человек, но не понятный мне… Что заставило везти?! Я ведь вам все сказ…
-Настя, — не дав договорить, прервал Максим, осторожно пожав руки. Не нужно ничего мне говорить, а быстро идите туда, где вас ожидают. Тут, к ним стремительно подлетела девушка, крепко держа за руку мальчугана лет пяти. У Максима задвоилось в глазах, и лишь только разная одежда не позволила утерять сознание совершенно.

Перед ним стояла истинная копия Насти, но её никак нельзя было окрестить лесной нимфой... Это, скорее всего – гордая амазонка. С открытым дерзким взглядом, раздувающимися ноздрями, как у молодой кобылицы, рвущейся в открытое поле. Он даже задохнулся от энергии, исходящей от этого вихря в девическом обличье.

- Мама, мамочка! — мальчик прижался к удивлённой Насте... Меня отпустили. Сказали все в порядке. Оля забрала домой, а папа ещё не пришёл в себя… – грустно опустив голову, рассказывал мальчик. Мы просто с ним разговаривали. Врач сказал, что он нас слышит. Настя тихо заплакала…
- Настя, а ты почему здесь?! Какой-то мотоцикл?! Мы ведь тебя отправили по важному делу… Что случилось?! — удивлённо с пристрастием допрашивала сестра, разглядывая мотоцикл. Ой, здравствуйте! Я вас не сразу заметила, — смутившись на долю секунды, она обратилась к Максиму.

- Да, ничего, конечно же, смекаю. Я во многом проигрываю этому жеребцу, — поглаживая ласково мотоцикл, пошутил Максим. Его вы приметили немедленно, а я... так себе.
- Оля, ну, ты что это набросилась сразу?! Максим любезно предложил меня подвезти. А уехала я с этого бала, потому что чувствовала себя по-идиотски… И абсолютно лишней... Даже не поблагодарила Никиту… позднее позвоню. Да он поймёт меня. Сам такой же. Ну, я пошла к Диме, а вы поезжайте на такси домой. Я скоро буду. Она поцеловала 
сына и печально пошла к больнице.

- Очень жаль, что я не машине, но мог бы вас и так подвезти. Здесь все оборудовано.
-Да уж вижу. Такой агрегат, что слюнки текут, – восхищённо и с долей некоторого скептицизма высказалась Оля. Нет, нас уже на подобном коне подвозили… Вернее, подвели... такой красавчик вынырнул наперерез машине, и чтобы его не сбить, Дима должен был круто свернуть с дороги и врезался в огромный столб. Малыш отделался лёгким испугом, а вот его отец... — печально начала девушка и внезапно замолкла... Спасибо за Настю и мы уже заказали такси. Да вон, кажется, уже и подъехала наше... и тут же раздался телефонный звонок.

-Оля, постойте! – Максим прикоснулся к рукаву куртки и… Разрешите вам позвонить. Не спешите отказывать. Я хороший. Мне нужно с вами поговорить. Насчёт Насти и… вас, если позволите. А насчёт Насти — обязательно. Девушка внимательно посмотрела в глаза, отчего вал невиданных волнений накрыл Максима.
- Хорошо, но только насчёт Насти. И то, если разговор сугубо деловой. Позвоните мне завтра в двенадцать. Позднее буду занята, — оставила номер телефона и пошла к машине. Максим несколько минут глядел вслед отъезжающей Хонде, и даже, когда и след уже простыл...

Продолжение следует...






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 40
© 07.03.2018 Надежда Шереметева - Свеховская
Свидетельство о публикации: izba-2018-2217839

Рубрика произведения: Проза -> Повесть












1