Хроника одного дежурства (в общежитии)


Хроника одного дежурства (в общежитии)


Начало дежурства в 16.00. Поднимаюсь на четвертый этаж. Третий этаж всегда был на замке, теперь открыт. В одной из комнат какие-то посторонние люди.
– Что вы здесь делаете?
– Живём.
– Вас сюда временно поселили?
– Да.
Как я догадлив! Поднимаюсь выше. Всё до отвращения знакомо. Длинный коридор, побитые двери. В комнате дежурного мастера две голые кровати. Вместо лампочек оборванные провода. В коридоре нет света. И накануне не было (в журнале приема и сдачи дежурства есть соответствующая запись). И, надо полагать, ещё долго не будет. В 17.30 начинаю выписывать талончики на ужин. В 17.55 даю звонок и иду в столовую. (Звонок включается с помощью металлического предмета, которым следует замкнуть оголённые провода.)
В 18.20 в столовую приходят те самые, которые живут на третьем этаже, и просят выписать талончик.
– А разве вы у нас питаетесь?
– Да деньги перечислены.
В столовой находится зам директора по учебно-воспитательной работе. Обращаюсь к ней:
– Эти ребята у нас питаются?
Она в затруднении. Я поясняю:
– Просят выписать талончик, говорят, что деньги перечислены.
– Если так говорят, значит надо выписывать.
Она опытный педагог и по глазам узнаёт, когда люди говорят правду.
Ужин заканчивается, теперь можно и мне получить свою порцию. Сегодня в столовой непривычно вежливое обслуживание – сменился персонал. И приготовлено вкусно. Может быть это не самое лучшее обслуживание и не самый лучший ужин, но было время, когда я писал в журнале: «О качестве ужина судить не могу, так как не имел возможности попробовать», а теперь, сытый и довольный, с чувством благодарности, пишу: «Отлично». Пытаюсь поблагодарить на словах, но, как я неловок, чувствую себя скованно, заикаюсь.
Ужин закончился, и ребята почти добросовестно убрали посуду. С недавнего времени я не порчу нервы из-за мелочей и сам убираю оставшиеся тарелки. Некоторое время раздумываю, не вытереть ли столы, но что-то мешает мне это сделать. Может быть мнимое чувство достоинства, а может быть истинное.
В 19 часов вместе с воспитателем и старостой этажа обходим комнаты, проверяем санитарное состояние, ставим оценки. В одной из комнат, у девочек, обнаруживаем постороннего парня. Парень оказался не скандальный и спокойно покинул общежитие. Девочка побежала его провожать. Если бы он быстро спрятался, и дверь бы сразу открыли, мы бы не догадались заглянуть в шкаф.
Неожиданно выясняется, что ещё утром ограбили несколько комнат на третьем этаже, похитили вещи. Самое главное, для нас с воспитателем, точно установить, что это случилось утром, то есть не в нашем присутствии. Остальное – дело администрации, милиции, коменданта. Короче, не наше.
Около 21 часа приходят родители некой Лены, которая потерялась, дома не ночевала, и есть предположение, что накануне вечером она была в нашем общежитии. Мать показывает две фотографии, наклеенные на картон. Вероятно, их вырезали из альбома, или, предполагая долгие поиски, специально наклеили на картон, чтобы не мялись. На фотографиях лицо девушки лет семнадцати-восемнадцати. Или снимки сделаны удачно, или модель действительно прекрасна, а может быть не подобающая моему возрасту и положению впечатлительность и порочное воспитание тому виной, но я смотрю на снимки и ловлю себя на том, что её лицо волнует меня больше, чем её судьба.
– Наверное в десятом классе учится? – спрашивает воспитатель.
– В седьмом, - отвечает внешне спокойная мама.
И тут уже вызывает удивление её спокойствие. Девочке четырнадцать лет! Да, родитель нынче пошёл крепкий, без истерик, привычный ко всему. Интересно, как бы я вёл себя на месте родителей? Через три года моей дочери будет четырнадцать… Стали вспоминать. Вроде была вчера девушка, похожая на эту, но кто знает, она или не она? Родители уходят ни с чем, а через некоторое время выясняется, что ту, которая была вчера, зовут Вероника.
В комнату дежурного вахтёра входят две девушки, две Наташи, одна из них проживает в общежитии, другая - нет, и просят позвонить. Вахтёрша сердится, не разрешает. Только что воспитатель разрешала звонить всем, приглашала учащихся к телефону. Я нахожусь под впечатлением её доброты и заступаюсь за девушек, тем более что у них веский аргумент, который выражается фразой: «Тут такое случилось!» Что случилось, я ещё не знаю, но настораживаюсь. За ночь может случиться многое, но чем позже начнёт случаться, тем меньше случится, а тут ещё нет и двадцати двух часов. Ловлю обрывки разговора: «…Они опять здесь… пусть она тут не появляется… Я сегодня ночевать не приду… скажи маме, что бы не беспокоилась…» Делаю вывод: если домой не пойдёт, значит, намеревается ночевать в общежитии. Через некоторое время Наташи вызывают меня на конфиденциальный разговор.
– Тут такое случилось… Пусть она у меня переночует. Мы с ней в одной группе учимся. Ей нельзя из общежития выходить, там её ждут, - говорит одна, а у другой уже наворачиваются слёзы.
– Может быть её проводить? – неуверенно предлагаю я свои услуги, но рыцарем себя не чувствую.
А у неё в глазах отчаяние, и слёзы уже текут. Кто её ждёт догадаться не трудно. Сегодня я их уже видел. Это те самые, которых я однажды сдавал в милицию. Их прокатили на машине и выпустили. Они вернулись в общежитие в два часа ночи и стали ломать дверь.
Прошу вахтёршу пропустить девушек, и она не скрывает своего недоумения.
Обдумываю, как без скандала и милиции вывести из общежития Мохова. Мохов – это «почётный» гость общежития. Тварь, которая проходит «сквозь стены». Руки, по локоть в наколках, он в любой момент готов применить, как ударный инструмент, для защиты своего образа жизни. Час назад, когда мы были на третьем этаже, в коридоре мелькнула его тень, и воспитатель общежития скомандовала:
– Смотрите, Мохов!
Я взял след и обнаружил его в одной из женских комнат за занавеской. «Начинается», - подумал я, и началось:
- Меня никто не вид! Я через вахту не проходил. И вы меня не видели! Меня здесь нет! Я уйду так же, как пришёл, - вопил Мохов.
– Он уже на работу устроился. Там ему общежитие дают. Сегодня последнюю ночь переночует, - уверял меня Игорь Сонин, бывший староста этажа.
И две девушки, которые были в комнате, старались внести посильный вклад в защиту Мохова:
– Ну, некуда ему идти, пусть переночует. Что вам жалко? Его ведь никто не видел.
Я попросил парней выйти из комнаты, надеялся, что наедине со мной девушки будут более откровенны. Но нет. Они подтвердили свою солидарность с Моховым и в его отсутствии. Ничего не скажешь, дружные ребята. И возразить нечего. Приютили товарища, а сука мастер пытается его выгнать и, только лишь потому, что «не положено».
Договорились так: я спущусь вниз, а через пятнадцать минут Мохов уйдёт тем же путём каким пришёл. И, в знак взаимного доверия, Игорь сообщит мне «совершенно секретные» сведения о том, как можно проникнуть в общежитие, минуя вахту.
Мне был предоставлен выбор: позволить себя надуть или вступить с ними в сговор. Я выбрал первое, хотя они настоятельно пытались склонить меня ко второму.
Прошёл час и я поднимаюсь на четвёртый этаж с тяжёлыми предчувствиями. «Стыдно. когда в общежитие приходит преподаватель с повязкой дежурить. Это оскорбительно для обеих сторон – и для преподавателей и для студентов», - сказал на съезде министр высшего и среднего образования. У нас не «высшее» и не «среднее» и, стало быть, к нам это не относится и нам не стыдно. Но, несмотря на то, что нам не стыдно, я, рафинированный интеллигент, поднимаясь на четвёртый этаж, думаю, как сделать своё пребывание там менее оскорбительным.
Погода портится. В разбитые окна врывается ветер.
Не попадался бы мне на глаза этот Мохов. Забился бы где-нибудь под кровать… В конце-то концов, не первую ночь он здесь «гостит». «Это страшный человек», - говорит о нём воспитатель. А мастера делают в журнале миротворные записи: «Дежурство прошло нормально, замечаний нет».
У меня что, нервы крепче, чем у других, или мне больше всех надо?
В комнате Игоря горит свет, играет музыка. Стучу. Открывают и даже не пытаются скрыть, что выпили. Или не надеются скрыть.
Что мне следует делать? Ни совесть, ни инструкции, ни скудный педагогический опыт не дают однозначного ответа. Свобода – это осознанная необходимость. Следовательно, как педагог я должен привести их к осознанию необходимости соблюдения определённых правил и норм поведения. В противном случае, любые мои действия по пресечению нарушения этих норм и правил будут восприняты как посягательство на их свободу и вызовут сопротивление. Я не смогу без посторонней помощи это сопротивление сломить. Во-первых, я не обладаю достаточной физической силой и не имею права её применить, даже если бы обладал. Мало того, насилие с моей стороны, лишит меня возможности влиять на их сознание или ограничит эту возможность. Я рискую стать посмешищем, или объектом ненависти, или изгнанником. Впрочем, уважение, иногда, завоёвывается силой. На следующий год займусь боксом, такая возможность есть.
…Я помню, как бил людей. Это не более приятно, чем самому быть битым. Вероятно, поэтому тренер по боксу, заступая на дежурство, испытывает нечто такое, что я бы назвал паническим страхом перед фатальной неизбежностью унижения. Хотя для него, кажется, не существует проблемы «бить или не бить». Его боятся. А мне, вероятно, следует вызвать милицию. Но как они обходительны, как вежливо дипломатичны, как доверительно расположены и как обнадёживающе смиренны!
– У Саши день рождения. Но мы уже ложимся спать, из комнаты не выйдем. Всё будет тихо и красиво, и вы, конечно, нас поймёте, ведь сами были молодым.
Вспоминаю себя в их возрасте. Да, мы выпивали. А какие изумительные ощущения испытывал я под действием алкоголя! Но мы ведь знали меру и вели себя прилично. А впрочем… Однажды напились, разбили окно, сломали диван, и скатерть белая была залита вином. А лично я лежал на полу и блевал в таз. Но помыслы наши были чисты! Мы берегли в себе честность и порядочность, и «дум высокое стремленье», и «души прекрасные порывы». А впрочем… Мы играли в карты. В очко. На деньги, И, однажды, обыграли товарища, выиграли у него целый рубль, и он ушёл с обидой, чуть ли не со слезами. А мы добавили семьдесят две копейки, купили бутылку вина и выпили. А бутылку выбросили в окно, с четвёртого этажа, и кто-то из соседей видел, как она летела. А пробку оставили в пепельнице, и по этой пробке мой отец нас разоблачил.
Было всякое. И всё же пронесло. Мы выросли большими и правильными. Так может и с этими всё будет в порядке? А впрочем, кто это мы? И сколько нас? И сколько их, людей моего поколения, спившихся, отупевших, породивших новое поколение с большим количеством брака?.. А если мы считаем, что стали людьми, то как нам это удалось, и какую роль сыграли в этом наши многочисленные воспитатели?
Интересуюсь у ребят, что им известно об ограблении третьего этажа? Кто мог это сделать? Взрыв возмущения:
– Да нас самих обворовали! Мы два года проучились, а нас, как молодых, обворовали и не побоялись!
– Комната была заперта, а вещи исчезли.
– Как можно обворовать людей, которые два года проучились?
- У Мохова джинсы украли, за сто рублей. Ему теперь отсюда не в чем выйти. Он бы рад уйти, да не в чем.
– Да! Не пойду же я в трико. Погода сами видите какая.
– Но кто же это, - спрашиваю, - мог? Свои?
– Пока не знаем, но только заявление в милицию писать не надо. Это бесполезно. Мы сами разберёмся и найдём. Скажите тем, на третьем этаже, пусть заявление не пишут. Это бесполезно.
– Но почему? Пусть пишут. Это их право.
– Зачем с милицией связываться? Начнут ходить, под матрасы заглядывать, тумбочки проверять.
– Нам бояться нечего, нас самих обворовали. Но мы не пишем, потому что это бесполезно. Мы лучше сами разберёмся.
– Но тот, кто это сделал, должен быть наказан. За это следует судить. Ещё за это бьют, насколько мне известно. Жестоко бьют. Настолько жестоко, что человек теряет свой человеческий облик, превращается в дерьмо. И это дерьмо все знают и презирают.
Некоторое замешательство. Похоже, они не хотят, чтобы это дерьмо все знали.
– Мы сейчас пойдём и разберёмся…
– Сейчас не надо! Гасите свет и ложитесь спать.
Спускаюсь вниз. На третьем этаже стучат, ремонтируют взломанные двери. Внизу, у телевизора, человек пятнадцать. Идёт очередная серия многосерийного фильма. Моё заявление о том, что пора выключать телевизор и ложиться спать, вызывает бурный протест.
– Вчера смотрели, и позавчера смотрели. Другие мастера разрешают!
Другие – действительно разрешают, и кем я буду, если выключу телевизор?
За решёткой, разделяющей холл, маячат фигуры тех, от кого прячется Наташа. Вполне возможно, попытаются прорваться на четвёртый этаж. Так и есть! Один из них идёт мимо меня к вахтёрше.
– Мать, пусти на пять минут.
– Не пущу, отец, - говорит вахтерша которая по молодости лет никак не годится ему в матери.
– Пусти, мать, на пять минут. Я только зайду и выйду.
– Не пущу, отец.
Так продолжается минут пятнадцать, а я, как телёнок, стою рядом и, время от времени, пытаюсь вставить своё веское мужское слово, но он меня «не видит» и «не слышит». Наконец сдаётся:
– Ладно, ваша воля, бог помощник, - и отходит.
У телевизора ещё два гостя, учащиеся училища, которые, возможно, тоже попытаются остаться. После фильма один из них уходит, второй сидит.
– Женя, пора домой, автобусы перестанут ходить.
Молчит.
– Женя, мы двери закрываем.
– Можно, я останусь? У меня дома неприятности – я с мамой поссорился.
– Но ведь она беспокоится.
– Нет. Она привыкла.
– Но я не имею права тебя пропустить. А кроме меня, есть вахтёр.
– Ну, с ней-то я договорюсь.
- Не договоришься!
- А если договорюсь, то вы пропустите?
Сверху спускается Наташа с охапкой половиков. Я объясняю ей, что половики надо было трясти раньше, дверь уже закрыта, а за дверью тот самый, от которого она прячет свою подругу, и запертая дверь надёжнее, чем наши увещевания. А он уже увидел её и орёт через решётчатую дверь:
– Наташа, а где другая Наташа?
– Давно ушла, - отвечает она и уносит половики обратно.
Иду на четвёртый этаж. На третьем этаже продолжают стучать. Как им запретишь? Если они сегодня не отремонтируют двери и не вставят замки, то завтра их могут опять ограбить. Захожу, спрашиваю:
– Вы откуда приехали?
– Из Хабаровска.
– С какой целью?
– На практику.
– А где учитесь?
– В училище.
– Значит вам с утра на работу?
– Да.
Так я и думал.
– А где вы взяли инструменты?
– Привезли с собой.
Вот это настоящие мужики! Приехали со своими инструментами, и двери ремонтируют как положено, на совесть.
Поднимаюсь выше. Компания, во главе с Моховым, гуляет по этажу. Увидели меня и нырнули в одну из комнат. Я заметил в какую. Дверь оказалась не запертой. Вхожу. Ни кого не видать, спрятались. Щёлкаю выключателем – свет не загорается, значит вывернули лампочку. Сажусь на стул жду. Минут через десять слышится возня, смех. Один вылезает из-под кровати, другой из-за шкафа.
– Чего повылазили?
– Холодно, дует.
– Сами бы попробовали туда залезть.
Ребята с юмором.
– Кто здесь живёт? – спрашиваю.
– Марина.
- А где она?
– Где-то прячется. Мы её уже два часа ищем.
– Зачем она вам?
– Кроссовки забрать.
– Чьи кроссовки?
- Мои, - говорит Саша Грохов. – Я ей давал поносить.
- У тебя какой размер?
- У меня-то? Тридцать восьмой…
- А у меня сороковой. Ну-ка, примерь.
- Да ру, зачем?..
Им очень надо в соседнюю комнату - к девочкам, срочно, на одну минутку, что-то сказать. Захожу вместе с ними. Девочки спят, играет музыка. А под кроватью Сонин.
- Что же вы, ребята, так «спалили» товарища? Если б не вы, бы не узнал, что он здесь прячется.
Смеются. Саша Горохов начинает рассказывать, как холодно и жестко было ему под кровать, а мастер, то есть я, сидит на стуле, да еще и покашливает.
- Не понимаю, на что вы рассчитываете? Теперь я просто вынужден вызвать милицию.
Их лица меняются. Двое встают у двери. Они намерены не выпускать меня из комнаты, пока я не скажу, что передумал. Конечно, можно обмануть, но я этого не сделаю, они в этом уверены. (Интересно, какова цена такого рода доверию?) Угрозы и окрики в моем исполнении выглядят неубедительно, физически не справлюсь. Ладно, поговорим.
- Вы понимаете, что если я не вызову милицию, то завтра скажут, что мастер видел Мохова и не принял мер? Вы не выполнили своего обещания, о ваших похождениях знает все общежитие, и у вас еще поворачивается язык о чем-то меня просить!
- Никто не проболтается, - Заявляет Мохов.
- Что, всех запугал?
- Почему запугал? Просто ко мне тут хорошо относятся.
И Мохов рассказывает, какой он паинька и как на днях помог найти похищенные вещи. А ребята уверяют, что только они могут навести в общежитии порядок, потому что их слушаются больше, чем мастерров.
- Так почему же вы его не навели?
- Сейчас наведем. Скажите, кто не спит?
- Только вы.
- Все, идем спать.
По пути Саша находит-таки у Марины кроссовки и уносит к себе. Я провожаю их до комнаты, они ложатся и гасят свет.
Спускаюсь вниз. Женя сидит напротив вахтерши и проводит с ней «воспитательную работу».
- Женя, неужели с мамой труднее найти общий язык, чем с нами?
- Труднее. Она тяжелый человек.
- А мы?
Посидел, поерзал и пошел укладываться на скамейку у батареи.
- Ну что с ним делать? -Спрашивает вахтерша. - Пропустить?
А я и сам не знаю. Время два часа ночи, утром ему на занятия.
- Знать бы, что он ляжет спать… Но ведь не ляжет! Будет гулять по комнатам, как эти…
Поднимаюсь наверх.
Все же несправедливо: буйный и опасный Мохов гуляет по общежитию, а тихий Женя сидит внизу.
Захожу на третий этаж и встречаю там Сашу чс Игорем.
- Что вы здесь делаете?
- Мы только закурить возьмем…
Опять провожаю их в комнату. Они ложатся и гасят свет. В другом конце коридора, у девочек, играет музыка. Иду туда. Стучу, убеждаю, угрожаю. Возвращаюсь. В комнате Игоря горит свет. Вхожу. Там сидит Женя и ест булку.
- Что, прорвался?
- Прорвался! А что вы ей сказали? Я слышал! Я все слышал. Это вы ей сказали, чтобы меня не пропускала!
Вина моя безмерна! Я падаю на колени и прошу прощенья… Нет, я прошу его припомнить, что он слышал.
– Я сказал, что ты не ляжешь спать, и вижу, не ошибся.
– Лягу.
И тут же ложится, дожёвывая булку.
– А где Игорь?
– В туалете.
– В комнате две кровати, вас четверо. Как вы собираетесь спать?
- Разместимся.
Входит парень с третьего этажа. Спрашиваю:
– Что нужно?
– Соли…


Утро. Кое-кто из мастеров приходит на подъём.
– Ну, как дежурство?
Как обычно.

В 6.45 даю звонок. В комнатах тишина. Стучим в двери. Кулаками, ключами, ногами. Выспавшиеся мастера более активны, - я только стучу, - они кричат. Постучали, пошумели, ушли. Ни Женю, ни Мохова не обнаружили.
Минут через двадцать после подъёма захожу в комнату Марины. Она собирается на занятия.
– Ты где ночевала?
– У Веры. Ей одной страшно.
– А кто с ней живёт?
– Тома. Она уехала домой.
– А ты с кем живёшь?
– С Олей. Она тоже уехала.
– Почему комнату не закрываешь?
– Ключ потеряла.
– Ночью у тебя были ребята, забрали кроссовки.
– Я знаю.
– Претензий к ним нет?
– Нет.
– Кроме кроссовок, ничего не исчезло?
Нет.

Тем, кто навёл в комнатах порядок, выписываю талончики на завтрак. Те, кто порядок не навёл… позавтракают и без талончиков. В начале девятого спускаюсь вниз. Листаю журнал приёма и сдачи дежурства. Там уже есть запись о том, что ночью в общежитии находились посторонние – Мохов и Коченков. Ну и хорошо. Не надо мучиться над вопросом, отдавать ли этих «славных» ребят на растерзание администрации или попытаться воздействовать на них, используя свой «скудный педагогический…»
В комнату вахтёра входит Марина, просит разрешения позвонить. Набирает номер.
– Ты сегодня придёшь?.. Тут надо кое с кем разобраться… Ну, пока, до вечера.
Я не скрываю улыбки:
– Предпочитаешь использовать свои… каналы?
Она улыбается, кивает. Хорошо, когда имеются «свои каналы», а как быть тем, у кого их нет?
Пишу в журнале: «…Дежурство сдал…». И расписываюсь… В чём

В десятом часу подъехала милиция…

… Из объяснительной Саши Грохова:
«…В тот день мы с Самановой были дневальными. К двенадцати часам дня мы закончили мыть окна и двери. Я вошёл к себе в комнату и увидел там Мохова. Он попросил у меня закурить. На нём была куртка, трико, из-под куртки были видны подтяжки. Рядом лежали вещи. Какие именно, я не разглядел…
В дополнение к вышеизложенному могу добавить следующее. Когда я вошёл в свою комнату, там сидел Мохов. Он попросил у меня закурить и рассказал о том, что сломал двери на третьем этаже и взял там вещи. Среди вещей были подтяжки и что-то ещё. Что именно, я не разглядел, и куда он их спрятал, не знаю…
В дополнение к вышеизложенному могу добавить следующее. Когда я вошёл в свою комнату, там сидел Мохов. Он попросил у меня закурить и сказал, что на третьем этаже живёт хороший парень Вовка. Мы спустились на третий этаж, вошли в комнату к Вовке и попросили закурить. Потом Мохов вышел в коридор, взломал двери в нескольких комнатах, взял там подтяжки, куртку, кроссовки ещё какие-то вещи. Какие именно, я не видел, и куда он их спрятал, не знаю…
В дополнение к вышеизложенному могу добавить следующее. Мы с ребятами сидели в комнате. Вошёл Мохов и попросил закурить. Потом он позвал нас на третий этаж. Мы взломали двери и взяли там вещи, которые спрятали в комнате у девочек. Среди вещей были подтяжки…»

По причине секретности уголовных дел, более полное и точное воспроизведение всех показаний не представляется возможным.

Апрель – июнь, 1987 г.





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 47
© 06.03.2018 Алекс Оков
Свидетельство о публикации: izba-2018-2217310

Рубрика произведения: Проза -> Ужасы












1