Плох тот раб, который не мечтает стать рабовладельцем


Плох тот раб, который не мечтает стать рабовладельцем

- Ты хороший человек, но не в моём вкусе…
Так заканчивались все мои встречи с прекрасным полом за последнюю сотню лет.
Когда везёт, и ты на коне, то кажется, что тебе всегда везло, и ты всегда был на нём. А когда теряешь что-то, не то что бы дорогое, но очень в данный момент нужное, то начинает казаться, что вся предыдущая жизнь состояла сплошь из потерь.

Многое из того, что плохо кончилось, начиналось, помнится, хорошо.
Со Светкой мы познакомились на диком пляже, где некоторые женщины и даже мужчины загорали голыми. Правда, они прятались за кустики, но кустики эти только создавали видимость невидимости и выросли-то лишь для приличия… или из любопытства. Но потом застеснялись и перестали расти.
Я вылез из воды и начал, как мне казалось, легко и непринужденно, разумеется, не с банальных фраз типа «который час» или «мы с вами где-то встречались».
- Когда я был здесь неделю назад, вон там лежала голая женщина, а теперь на том же самом месте лежит мужчина! ­ сказал я нарочито возмущённо.
Она приподнялась и посмотрела в ту сторону. А там за кустиками действительно виднелись гадкие, мерзкие, розовые мужские ягодицы. А я продолжил начатую мысль:
- Всего неделю назад там лежала красивая женщина, а он пришёл, лёг на то же самое место и всё опошлил.
- Вы мне объясните, зачем мужики загорают… вот так? ­ спросила она.
- Я же не спрашиваю, почему женщины так загорают… Хотя, конечно, хотелось бы узнать, что они при этом чувствуют.
- А как вы думаете? ­ спросила она, строго следуя советам Карнеги, который учил: «Если вы хотите расположить к себе человека, задавайте ему вопросы».
«Если она задает вопросы, ­ подумал я, ­ значит, хочет меня к себе расположить». А я и так уже расположился в прямом и переносном смысле, то есть лёг рядом с ней и начал философствовать:
- Я думаю, женщины раздеваются, чтобы привлечь мужчину, а мужчины потому, что им приятно, когда обдувает…
- Женщинам хочется иметь ровный загар, потому что иногда приходится раздеваться, – возразила она, а потом усмехнулась и добавила, ­ например, у гинеколога.
- Мужчинам тоже иногда приходится раздеваться, например, у проктолога.
- У вас был роман с проктологом?
- Нет, конечно. Мне ещё, слава богу, не довелось побывать у него на приёме.
- А моим первым любовником был гинеколог.
- И вы познакомились с ним на его рабочем месте?
- Да, если можно так выразиться.
- Занятно. А кто был вторым?
- Он же был и вторым, он же был третьим. Мы два раза ссорились и два раза мирились. После развода с мужем я долго была одна, а потом познакомилась с ним. Он был моим первым любовником после развода.
– Он же был вторым, и он же третьим… А я, стало быть, буду четвёртым?
Ну что ей стоило сказать, что я никогда не буду её любовником? Я бы понял и не надеялся. Хотя общаться с женщиной и ни на что не надеяться – это извращение.
Но она ничего не ответила, а лукаво улыбнулась, и мы пошли купаться.
Я с детства… то есть с юности усвоил простую истину: если девушка или женщина приветлива, значит, у неё кто-то есть. А если огрызается, значит одинока. До сего дня не понял, женщина огрызается потому, что одинока, или одинока потому, что всегда огрызается.
В бурном потоке воды мы закружились в танце, и я её чуть было не поцеловал.
- Нет, нет, я так сразу не целуюсь…
- И это правильно! Надо соблюдать традиции нашего поколения. В наше время не принято было целоваться так сразу, в первый же вечер, у всех на виду…
- К тому же, ещё не вечер, – сказала она, и это прозвучало как обещание.
- И мы ещё даже не познакомились, – добавил я, – и это тоже немаловажно. Меня зовут Андрей Александрович.
- А меня Светлана Егоровна.
- Ну, и, поскольку мы уже чуть не поцеловались, давайте сразу перейдем на ты.
И мы перешли. Мы перешли на ты, а мне показалось, что мы перешли все барьеры, препятствия и условности.
Не я, а она предложила обменяться телефонами. Не я, а она позвонила в тот же вечер и спросила, как я добрался до дома и не сгорел ли на солнце. Не я жаловался ей на свою жизнь, а она жаловалась на свою дочь, которая собирается замуж, но до сих пор не раскрутила на свадьбу своего родного папу, бывшего Светкиного мужа.
А потом она рассказывала по телефону, как они готовятся к свадьбе…
Потом она уехала в отпуск, но мы созванивались. Потом она уехала на сессию, и мы созванивались…
Потом она, наконец, вернулась, и я приглашал её за грибами, потом в сауну, потом на лыжную базу, потом на каток, потом за подснежниками…
Но мы нигде не были, потому что она всегда была занята.
Получив очередной отказ, я сник и потерял веру в себя, потому что мужчина, теряя женщину, как правило, несёт и эту, куда более значимую потерю.
Когда-то давно, был случай, мне повезло, я разбогател, у меня появилось две сотни долларов! И в тот же день я потерял одну из двух, таких дорогих для меня бумажек. Но я не очень расстроился, потому что у меня осталась вторая. А вот когда я, помнится, потерял десять рублей, то чуть не заплакал, потому что они были у меня последними. Из-за какого-то червонца я готов был наложить на себя руки. В памяти моей всплыло всё самое плохое, что было в моей жизни, и забылось всё, что было в ней хорошего.
Когда теряешь одну из двух или трёх имеющихся в наличии женщин, то, как бы ни была тяжела потеря, её можно пережить. Но когда теряешь последнюю… Становится до боли жаль всех, потерянных ранее…

До того, как я познакомился со Светкой, у меня была Настя. Мы прожили с ней больше года. Ходили за грибами, были в сауне, на катке, на лыжной базе и даже в лифте… Были… Но когда я попросил её сменить прическу, макияж, джинсы, юбку и вообще имидж, она замкнулась в себе, а потом собрала вещи и покинула мой дом. Видимо, решила, что проще сменить любовника, чем всё это, выше перечисленное.
А до неё была Надя, которая заявила, что я при всяком удобном случае стараюсь её унизить, не ценю её как художника и специалиста в области сетевого маркетинга. И ушла из моей жизни, хотя я делал вид, что ценю её как женщину.

А ещё была Марина, которой показалось, что я ей нахамил…

«Рыжий, рыжий, конопатый,
Убил дедушку лопатой.
А я дедушку не бил,
А я дедушку любил…»

Но я ведь и, правда, не хамил! И ничего такого не требовал. И вообще старался вести себя хорошо.

Виновата во всём,
Виновата кругом,
Ещё хочешь себя оправдать…

Да что же это такое! Да когда же это кончится и когда же что-нибудь начнётся? Столько лет без жены, столько сексуальных скитаний и кухонного одиночества!
Она мне дала надежду, она меня приручила. И никакой ответственности… Она была так открыта, так откровенна, так приветлива. Она мне всё о себе рассказала. Она так меня к себе расположила… И всё! Поматросила и бросила!
Почему у нас не Древняя Греция, не пятый век до нашей эры, не рабовладельческий строй? Я бы купил себе двух рабынь, они бы для меня танцевали, а в свободное от танцев время мыли посуду, мыли пол, протирали пыль, готовили еду и ублажали хозяина. И никаких проблем, никакой надобности им нравиться. Рабыни должны исполнять всё, что скажет им их хозяин, независимо от того, нравится он им или нет.
Конечно, если бы я был древним греком, то я бы был достаточно состоятельным древним греком, скорее всего, жителем Афин. При моих-то способностях, при моём-то образовании!
В Древней Греции простой гончар получал одну драхму в день. Конечно, рабыню-флейтистку за 2000 драхм я бы не купил. Но средний раб стоил всего-то навсего 200 драхм. Так что среднюю рабыню, если много работать, экономить, не пить пиво, я бы мог себе позволить.
В крайнем случае, пошёл бы на войну, кого-нибудь пленил… Хотя, нет, я убеждённый пацифист, я бы не воевал. Но купить плененную кем-то рабыню не грех, её бы все равно кто-нибудь купил, может быть, даже кто-то, кто хуже меня, так уж лучше я. Я добрый! Да, я бы был добрым рабовладельцем, имел бы всего двух рабынь, и я бы их не бил…
В конце-то концов, не я устанавливал рабовладельческий строй. Я никого не завоёвывал, не полонил, так сложилось, я не виноват. Я скульптор, я честно зарабатываю на жизнь и могу себе позволить купить всего-то навсего двух рабынь.
Если бы у нас был рабовладельческий строй!.. Ну, нет, конечно, древним греком мне трудно себя представить, но вот если бы сегодня и сейчас…
Я ведь не виноват, что американцы бомбили Ирак, а Россия Чечню, но если бы для меня была от этого какая-то польза… Если бы от этого вообще была какая-то польза… Древние греки, завоёвывая народы, обретали женщин, а наши, воюя, иногда их теряют…

…В тот год была Большая Война. Наши победили и захватили много рабов и рабынь. Цены на них упали настолько, что даже простой учитель мог купить себе двух или трёх…
Придя на невольничий рынок, я увидел не один, а несколько деревянных помостов. Их сколачивали из досок, как и много веков назад, это была как бы дань традиции. Во всём остальном невольничий рынок двадцать первого века существенно отличался от древнегреческого или древнеримского. Не было рабов в хитонах, туниках или набедренных повязках. Все они были в том, в чём их пленили, вместо колодок и цепей ­ обычные наручники. Девочки были в джинсах или в коротких юбочках, а некоторые в шортах. Многие были в куртках или плащах. Кое-кто держал в руках зимние вещи. Такие, «упакованные» рабы и рабыни стоили значительно дороже прочих, так как их будущие хозяева, хотя бы на первое время, были избавлены от необходимости покупать им тёплую одежду. Почти у всех были сотовые телефоны, по которым они постоянно звонили и просили положить им на счёт сколько-нибудь денег.
Я долго ходил от помоста к помосту, любуясь и прицениваясь. Многие из покупателей просили мужчин отжаться, девушек ­ потанцевать, некоторые интересовались образованием. Я же заглядывал девочкам в глаза и, как ни странно, старался понравиться. Наконец я выбрал двух, одну в юбочке, другую в джинсах. Выбирая ту, которая в джинсах, я очень сомневался: а вдруг у неё под джинсами целюлит. Но потом решил всё же приобрести именно ее, потому что всё прочее в ней было идеально, а если целюлит ­ то подкоплю денег, проконсультируюсь со специалистами и помогу ей от него избавиться. Я ведь не простой рабовладелец, а очень даже заботливый. К тому же уже шли разговоры о том, что в скором времени и рабам будут выдаваться страховые полисы.
Продавец с криво висящим бейджиком мило улыбнулся:
- Что-нибудь подсказать?
- Я бы хотел приобрести двух англоязычных рабынь.
- А почему англоязычных?
- А что, у вас есть русскоязычные?
- Нет, но у нас есть несколько штук, которые говорят на эсперанто.
- Уж лучше англоязычных. Зря что ли я сидел два года в пятом классе из-за английского.
- Так они у нас почти все говорят по-английски.
Неэтично напоминать побеждённым об их поражении, поэтому я не скажу, кого мы в той войне победили, но все выставленные на продажу рабы хотя бы немного говорили по-английски.
- Можно проверить? – спросил я у работорговца.
- Конечно, пожалуйста, без проблем.
Я проверил. Можно даже сказать, проэкзаменовал.
- Do you speak English? – спросил я у одной из мной выбранных.
- Yes, I do, ­ нехотя ответила она.
«Да, эта рабыня также неприветлива со мной, как и любая свободная женщина, – подумал я, ­ стоит ли покупать?» Хотя, с другой стороны, она ведь впервые попала в рабство, ещё не привыкла… Ещё не поняла, что я для неё самый лучший вариант, самый добрый рабовладелец.
– What is your name? ­ спросил я как можно ласковее.
– Leena, ­ ответила она совсем не ласково.
– Лена? – переспросил я.
– No, my name is Leena, – ответила она с раздражением и посмотрела на меня презрительно.
– Лина. Её зовут Лина, – пояснил работорговец.
На этом же уровне я пообщался со второй ­ она представилась Леной, ­ и с другими пообщался. Все оказались неприветливыми. Выбирать не из чего. Ладно, возьму этих двух, они мне хотя бы внешне понравились. А уж дома я им крылышки обломаю, лапки выдерну…
- Оплачивайте в кассу, сейчас упакуем.
- Как это упакуете, я же их в упаковке не донесу!
- Доставка бесплатная.
- А сборка?.. – пошутил я, поскольку вся эта организация с доставкой рабынь напомнила мне доставку мебели.
Даже обидно стало за своих девочек. Рабы, хотя и являются «говорящими орудиями труда», как писали древние (не то Аристотель, не то Варрон), но всё-таки не мебель. Они всегда собраны, а эти две к тому же неплохо сложены.
Я оплатил, получил чек и вернулся в отдел, то есть к помосту. Правая рука Лины была уже пристёгнута к левой руке Лены, а правую руку Лены работорговец лёгким движением пристегнул к моей левой руке.
- Прочитайте и распишитесь, ­ сказал он.
Я прочитал: «Гарантия три месяца… Гарантийные обязательства не распространяются на изделия, имеющие механические повреждения, возникшие после передачи товара потребителю…»
- А если они сами с дивана упадут? – спросил я.
- Орудия труда, хотя и говорящие, сами ниоткуда не падают, – парировал работарговец.
- В соответствии с «Законом о защите прав потребителей» я вправе обменять товар надлежащего качества на аналогичный, если товар не подошёл по форме, габаритам, фасону…
- Да, вправе, в течение четырнадцати дней, если товар не был в употреблении, сохранены его товарный вид и потребительские свойства.
- А если товар не захочет, чтобы его употребляли?..
- И в этом случае вы вправе обменять его на аналогичный, ­ сказал работорговец и вручил мне ключи от наручников. ­ Садитесь в машину.
- А может быть, мы пешком, тут не далеко?
- Распишитесь в том, что от транспортировки отказываетесь.
- Ну что, девочки, пойдём пешком или поедем на машине?
- Они по-русски не понимают.
- Значит, пойдём пешком, нечего баловать.
Всё же не часто выпадает случай провести по городу своих (!) рабынь.
У ворот рынка, напоминающих триумфальную арку, нас догнал менеджер по продажам:
- Вы забыли дисконтную карту. Тот, кто приобрёл более одного раба, получает скидку на приобретение третьего.
- Да не нужна мне третья, я и этих не прокормлю.
- Если не сможете прокормить, сдавайте на комиссию, мы постараемся их продать как бывших в употреблении, по сниженной цене и с удержанием комиссионного сбора.
- Ладно, буду иметь в виду.
Путь от невольничьего рынка до моего дома был недолгим, но, тем не менее, нам довелось встретить двух или трёх покупателей, которые так же, как я, вели приобретённых ими рабов или рабынь. Одна встреча особенно запомнилась. На автобусной остановке, в ожидании автобуса стояла супружеская пара. К его левому запястью была пристёгнута рабыня. А его жена, стоявшая рядом, нарывалась на скандал:
- Говорила же, надо купить раба!.. Но тебе почему-то захотелось купить рабыню.
Он отвечал:
- Ну да, купили бы раба, и я бы, уходя на работу, всё время нервничал и беспокоился, как бы он тебя не изнасиловал.
- А теперь я буду беспокоиться, как бы ты её не совратил.
- Секс с рабыней не считается изменой.
- Вот как ты заговорил! А когда покупали, ты говорил, что секс с рабыней это все равно, что с коровой или лопатой, потому что рабыня это не женщина, а орудие труда.
Очень хотелось дослушать, чем кончится их конфликт, но мои девочки всё время тянули меня за руку и кричали непонятное слово: «To sleep, to sleep!».
Поднапрягшись, я понял: «Спать, спать!» Бедные девочки! Ну, конечно же… А с кем?.. А с кем скажу, с тем и будете! Вы есть орудия труда, предназначенные для того, чтобы заменить мне ручной труд.
Я живу в однокомнатной квартире, в такой квартире не всякая любящая женщина согласится жить. Но с прошлым покончено, теперь у меня две рабыни, и они обязаны жить там, где я скажу.
У меня есть раскладушка, но они на неё не поместятся, своё ложе я им не уступлю. Я постелю им на полу…
На другой стороне улицы я увидел своего друга Сашку, который вёл домой рабыню, и помахал ему правой, свободной от наручников рукой. Представляю, какой скандал устроит ему его Вера и наверняка поменяет рабыню на раба.

Путь был недолгим. Мы, наконец, пришли, я запер дверь и снял с них наручники. Теперь их надо чем-то занять, рабы, а тем более рабыни не должны сидеть без дела. Я достал словарь и нашёл нужные слова: «To wash a floor, to wipe a dust, to prepare for a meal»
- Мыть пол, протирать пыль, готовить еду.
Но разве это главное? Разве на это я потратил столько денег? Впрочем, приготовление еды ­ это тоже работа.
Есть три способа приготовления еды:
1) приготовить самому;
2) поручить приготовление еды женщине;
3) поручить приготовление еды женщине, а самому сидеть на кухне и руководить.
Третий вариант не выдерживает ни одна свободная женщина, но теперь у меня две рабыни. Как было бы хорошо, если бы они ещё и поругались, как обычно ругаются свободные женщины, когда их две на кухне. Свободных женщин порой невозможно остановить. Но эти две ­ мои рабыни: захочу ­ остановлю, а захочу ­ устрою бой гладиаторов.
Итак, у меня кончились продукты, но остались деньги. Кто пойдёт в магазин… за картошкой? Пошлю их ­ сбегут, а пойду сам ­ перестану чувствовать себя рабовладельцем, а почувствую… мужем.
Они же, уразумев, что от них требуется, просто заголосили: «Shop, shop!» Хватали меня за одежду, таскали по квартире и чуть ли не носом тыкали в ванну, в унитаз, в раковину с грязной посудой, повторяя: «Shop, shop!» И я, наконец, понял: им нужны моющие средства.

Убирать квартиру и ходить по магазинам тоже можно тремя способами. У меня две рабыни, значит, я могу осуществить задуманное, как минимум, двумя способами.
Я пошёл в магазин с Линой, пристегнув её наручниками, а Лену оставил дома протирать пыль и морально готовиться к ещё более тяжёлому рабскому труду. Логика моя была такова: хотя девочки устали и хотят спать, но негоже ложиться спать в неприбранной квартире и на голодный желудок.
Помнится, когда я первый раз женился, я ходил со своей молодой женой в разные места и хвастался: «Вот, смотрите, у меня молодая и красивая жена!» Теперь я ходил по магазинам и хвастался: «Вот, рабыню купил. А у меня дома ещё одна, такая же красивая!». Тем самым я подписывал себе приговор, точнее, не себе, а своему кошельку: мог ли я, похваставшись покупкой рабынь, экономить на прочих покупках? Особенно мне не повезло в магазине бытовой химии. Я с трудом мог прочитать названия импортных моющих средств, поэтому стремился покупать более дешёвые отечественные. А Лина как раз наоборот, видела на полках только импортные, дорогие… При этом ей легко удавалось находить общий язык с продавцами и вместе с ними морочить мне голову. Этот язык, как я теперь понимаю, сплошь состоял из названий разных моющих средств, губок, салфеток, шампуней, щёток и чего-то ещё, чем я раньше никогда не пользовался. «Ладно, ­ решил я, ­ сегодня у меня праздник, поэтому гуляем, но это первый и последний раз, впредь вы у меня песочком будете ванну чистить! А посуду просто языком вылизывать…»
На улице то тут, то там встречались горожане, которые вели пристёгнутых наручниками купленных ими рабов и рабынь. Шла большая распродажа. Я, ещё не привыкнув к положению рабовладельца, по привычке, как мужчина, сам нёс большую часть покупок, когда нос к носу столкнулся с Танюшкой, которая вела купленного ей молодого красивого раба.
- Здравствуй, Таня, поздравляю тебя с покупкой.
- Спасибо.
- И что ты будешь с ним делать?
- Да тоже, что с тобой, только чаще.
- Что-то я не замечал, чтобы тебе хотелось чаще.
- А ты посмотри на себя и на него. Хочешь, я расстегну ему рубашку?
И, не дожидаясь ответа, она расстегнула ему несколько пуговиц и оголила плечо.
- Посмотри, какие у него мышцы. Вот эта как называется? Кажется, дельтовидная? А вот эта? Грудино-ключично-засосовидная?
Таким образом, она глумилась над моей профессией скульптора и моими, связанными с этой профессией, познаниями.
– Грудино-ключично-сосцевидная, – поправил я, – но ход твоих мыслей мне нравится. Посмотрим, что с ним будет, когда он доживёт до моих лет.
- А он не доживёт.
- Убьёшь? ­ воскликнул я, притворно ужаснувшись.
- Продам, добавлю немного денег и куплю нового.
- Послушай, Таня, вот если я, например, состарюсь, и моя богиня… То есть, рабыня, даже без особого желания, исключительно по обязанности, всё же сможет доставить мне наслаждение. А вот когда ты состаришься, то никакая сила не заставит твоего молодого раба быть мужчиной.
- Ну, уж если я тебя сделала мужчиной, то и с другими, надеюсь, проблем не будет.
- Не забывай, рабов надо кормить!
- А я и тебя кормила.
- Я тоже иногда кое-что приносил.
- Главным образом, пиво. И водку.
- А помнишь, однажды я принёс огромную рыбину?
- И до утра учил меня её чистить и жарить!
- Да, у меня ты многому научилась.
- Значит, не пропадём. Я буду готовить по твоим рецептам.
- Ну что ж, желаю успеха.
- И тебе… желаю… не опростоволоситься.
- Пока. Звони если что.
Сделав несколько шагов, я оглянулся.
- Таня!
- Что ещё?
- Дашь мне его как-нибудь на время в качестве натурщика?
- Не дам!
Ну вот, теперь между нами действительно всё кончено. Больше надеяться не на что!
По дороге домой мы зашли ещё в один магазин и, ко всему прочему, я купил бутылку водки.

И вот, когда мы сытно поужинали, и настало время спать, я задумался. Рабыни должны исполнять все мои прихоти, но как заставить их притворяться? Помнится, года два назад, купленная мной проститутка так притворялась, что я и впрямь поверил, что она меня любит. Кто сказал, что проститутки торгуют телом? Продавая тело, они продают и душу. Такая у них работа. А как заставить рабынь отдать мне душу? Можно заставить делать их всё, но как заставить их любить своего хозяина или хотя бы делать вид, что я им не противен? Как быть? Как гладить женщину, которая не скрывает своё ко мне отвращение? Короче, легли спать. Они на мой диван, а я на раскладушку. Всё же, никакой я в душе не рабовладелец, а, смею надеяться, мужчина, джентльмен.
Перед сном я начал было читать инструкцию по эксплуатации, но уснул на первой странице.
Первый же сон, который приснился мне на пороге новой жизни, был страшен. Мне приснилось, что мои богини от меня сбежали. (Да, в первый же день я мысленно и невольно стал называть их не рабынями, а богинями). Я проснулся, встал и включил свет. Девочки мирно спали. Боже, как они были прекрасны! Чистые и пушистые, вымытые мной в вымытой ими ванне. Да, они позволили их намылить, и, надеюсь, оценили мою сдержанность.
«У вас внешность обнадёживающая», – сказала мне когда-то давно одна очаровательная наездница и разрешила посидеть на её лошади. А больше никому из наших не разрешила. С тех пор я стараюсь не только соответствовать своей внешности (допуская, что она действительно такова), но и боюсь ей не соответствовать. И почему я потом не позвонил по телефону, который она мне оставила? Может быть, если бы я ей позвонил, мне бы теперь не пришлось покупать рабынь…
Я погасил свет и снова лёг, но уснуть, разумеется, не мог, думая только об одном: как дать моим девочкам по возможности неограниченную свободу и в то же время их не потерять? Летние каникулы заканчиваются, и подходит к концу мой отпуск, скоро выходить на работу… Можно, конечно, уходя на работу, запирать дверь, но это не безопасно. А вдруг пожар. Даже если они мне позвонят, то я не успею добежать. А как выводить их на прогулку? Неужели всё время в наручниках? Надо их как-то расположить к себе, надо им как-то понравиться… Странно, почему я должен нравиться своим рабыням? Это они, страшась наказания, должны хотеть мне понравиться!
Надо найти с ними общий язык… Но почему я, рабовладелец, должен искать общий язык со своими рабынями?

Найти общий разговорный язык оказалось несложно. Это удалось сделать с помощью электронного переводчика. Мы набирали текст на компьютере, а переводчик его переводил. И никакой романтики! Какая может быть романтика, когда есть компьютер? Я с грустью, даже с тоской вспоминал нашу первую ночь, когда мы объяснялись жестами, когда с помощью улыбки договаривались, кто будет резать помидоры, а кто колбасу… Когда своей улыбкой я заслужил право намылить им головы, и даже плечи…

Да, не так я себе всё это представлял, когда шёл на невольничий рынок. Я думал, приведу их домой, щёлкну кнутом, и всё! И тишина. А что оказалось? Они перепутали все мои диски, они задолбали меня попсой, которую скачали из интернета за мои же деньги! Они просто отдыхали и веселились. Они даже танцевали, но танцевали не для меня, а для себя. А я был как бы не у дел. Смотришь, ну и смотри, куда же мы тебя денем, если ты тут живёшь…
Продукты, купленные в первый день, заканчивались, а я даже не знал, как послать хотя бы одну из них в магазин. А вдруг убежит?
Когда они спали, я читал Инструкцию по эксплуатации. А там было сказано, что рабы и рабыни приравниваются к военнопленным и, в соответствии с международной конвенцией, к ним запрещается применять физическое насилие, их также запрещается морить голодом… А, кроме того, по отношению к рабам применяется Закон о защите животных… Но ведь это же в корне противоречит древнегреческим традициям, где раб приравнивался к орудиям труда!

И вот тогда я оставил им номер своего сотового телефона, запер дверь и отправился к друзьям за советом.

Когда мы ходили с Линой в магазин, я встретил своего друга, который, так же, как и я, вел рабыню. У него была жена, которую он боялся, ненавидел и, может быть, даже любил. И всё же купил себе рабыню. Что он будет с ней делать? Так как я не знал, кто ещё из моих друзей купил себе рабыню или раба, то и пошёл в первую очередь к нему. Ну не к Танюшке же идти за советом.
Его жена Вера, как всегда, встретила меня приветливо.
- Андрей, здравствуй, заходи. Чай пить будешь?
- Да нет, спасибо. Саша дома?
- Дома. Ты разувайся, проходи на кухню, чай будем пить. Или кофе?
- Да всё равно. Как вы тут?
- Ты знаешь, ­ она перешла на шёпот, ­ мой дурак рабыню себе купил.
- Да ты что?! Красивую? А за сколько?
- Да ну тебя. Ты знаешь, она живёт в его комнате.
- И спит в его постели??
- Ещё чего! На коврике!
- Давно?
- Уже почти неделю.
- А не холодно? На коврике…
- А не надо было покупать. Он у меня каждый день просит для неё постель, а я не даю. Ещё не хватало, чтоб я рабынь его обстирывала!
- Так что же он рабыню купил, а постель для неё не купил?
- Ну что ты, Сашу не знаешь? Ему денег жалко. Он монитор новый купил, теперь они вместе за компьютером сидят. А ещё он ей целыми днями про саентологию рассказывает…
- А кто её кормит?
- Он. Тут я ничего не скажу. Сам ходит в магазин, покупает продукты, приносит, готовит. Так это мелко-мелко крошит, крошит. Борщи любит готовить.
- А она?
- А она сидит, смотрит…
- А ты?
- А я что? Я себе тарелку налью и ухожу в свою комнату. Я с ними не сижу. Я в своей комнате ем. Ну, он, правда, вкусно готовит. Тут ничего не скажешь.
И тут вошёл Саша.
- Привет! ­ сказал он, как всегда, бодро, отрывисто, по-деловому. ­ Я это… рабыню себе купил.
- Да мне Вера уже сказала.
- Иди, иди к своей рабыне, дай нам поговорить.
- Андрей ко мне пришёл, а не к тебе!
- Ладно, поговорите. Я пойду, у меня там дела есть. А ты у меня смотри, - ­ Вера ожесточённо застучала пальцем по коленке, - ты у меня смотри, если я только узнаю, если я только узнаю, что она была у тебя в постели, я тебе его на пятаки порублю!
- Не узнаешь! И вообще, я её не для этого купил. Я её купил для духовного общения. В отличие от тебя, она меня понимает.
- Да что ты несёшь, что ты несёшь, дурак, как она может тебя понимать, если она русского языка не знает?!
- Для того, чтобы меня понять, не обязательно знать язык. Мы общаемся на астральном уровне.
- На астральном! Да что ты несёшь? На астральном! На засральном вы общаетесь! Козёл!
- Всё, иди, - попытался прервать её муж. - Выйди отсюда, я сказал!
Вера ушла, но не успел Саша открыть рот, она вернулась.
- Смотри у меня, не дай бог, если я узнаю, не дай бог!..
- Пошла вон!!! - заорал Саша страшным голосом.
Вера вышла из кухни, но прежде чем уйти к себе, пинком открыла дверь в Сашину комнату и заорала:
- И ты у меня смотри, сучка, не дай бог, увижу тебя в его постели, не дай бог! Вот здесь спишь, и здесь будешь спать, на коврике, как собака!
Тут уж и я не выдержал:
- Вера, ну она же не виновата. Если бы наши не победили, ты бы могла оказаться на её месте где-нибудь там… И ещё не известно, на каком бы коврике тебе пришлось спать.
Пока я утихомиривал Веру, мне удалось краем глаза увидеть рыдающую на коврике рабыню. Да, надо бы мне своих привести сюда на экскурсию, чтобы поняли, как им повезло.
- Ну, рассказывай, как ты докатился до такой жизни? ­ спросил я Сашу, когда мы остались на кухне одни.
- А что, жизнь как жизнь.
- Вера, как Вера?..
- Да, Вера как Вера.
- Я, собственно, к тебе за советом.
- Что-нибудь с компьютером?
- Да нет, с компьютером всё в порядке. Я вот хотел спросить, когда ты уходишь на работу, ты её оставляешь с Верой?
- Да.
- И как они ладят?
- Не знаю, не спрашивал.
- А почему она до сих пор не сбежала? Ей что, не хочется быть свободной?
- Не знаю, я как-то не думал…
- А когда Вера уходит на работу, ты с ней спишь?
- А вот этого, милостивый государь, я вам не скажу.
- Ах, сударь, как вы чопорны и щепетильны! Я тебя ещё таким не видел.
- А ты многого ещё в жизни не видел.
- А как вы общаетесь?
- Через компьютер, с помощью переводчика.
- Ты меня с ней познакомишь?
- Зачем?
- Когда я купил ноутбук, то ты был первым, кому я его показал. А ты приобрёл рабыню и не хочешь похвастаться?
- Не хочу.
- Ну ладно, тогда я пошёл.
- Я не понимаю, – растерялся Саша, – зачем тебе с ней знакомиться? Сходи на невольничий рынок, там таких много. Можешь купить. У тебя что, денег нет?
- Прежде, чем купить ноутбук, я с тобой советовался. Как же я могу купить рабыню, не посоветовавшись с другом?
- В компьютере есть процессор, оперативная память, жёсткие диски… Да что я тебе рассказываю, ты знаешь это не хуже меня. Современные технологии позволяют диагностировать компьютер за пятнадцать минут. А ты собираешься приобрести человека. А человек ­ это особо сложная система, тут советы бессильны.
- У меня простой вопрос: если я приобрету систему не только сложную, но ещё и свободолюбивую, как сделать так, чтобы она от меня не убежала?
- Не знаю, от меня не убегает. А вообще-то есть специальные браслеты, серьги. Неужели ты этого не знаешь? Сходи в магазин электроники, там тебе всё расскажут.
- Ну, и на том спасибо.
Я ушёл от него озадаченным, так и не поняв, чем он её к себе привязал.

Конечно, я зашёл в магазин электроники, и там мне объяснили, что существуют браслеты и серьги. С помощью этих несложных приборов и спутниковой связи, я могу отслеживать место пребывания своего раба. Надо только ввести пароль… Браслет можно надеть на ногу или на руку, а серьгу, как не трудно догадаться, можно зафиксировать в ухе. Браслет труднее снять, но легче спрятать. Серьги же имеют свои особые преимущества. Так как их две, то хозяин всегда может определить не только местонахождения раба, но также узнать, в какую сторону в данный момент раб смотрит. Если же некий свободолюбивый раб, ради обретения свободы, превозмогая боль, вырвет серьги у себя из ушей, то ему придётся прятать уши, ибо любой полицейский или милиционер, в соответствии с международными соглашениями, обязан задерживать людей с порванными ушами.
Две серьги стоили столько же, сколько два браслета. Не трудно догадаться, какие варианты я просчитывал, направляясь в сбербанк.

- Итак, девочки, с сегодняшнего дня мы начинаем новую жизнь. У меня есть для вас новости. В их числе хорошие и плохие. С каких начнём? Начнём с хороших. Я решил подарить вам серьги. Смотрите, какие красивые! У вас уши проколоты? Это многое упрощает. Теперь вы можете ходить в магазин, когда вам захочется и покупать всё, что заблагорассудится. А вот новость не очень хорошая. Я потратил на подарок свои последние сбережения, а это значит, что вам пора устраиваться на работу. В нашей стране даже свободные и замужние женщины ходят на работу. Кто не работает ­ тот не ест. И, наконец, последнее. Я приобрёл вас для того, чтобы вы избавили меня от женского труда, то есть, содержали квартиру в порядке, готовили еду… С этим вы, так или иначе, справляетесь. Правда, мою одежду вы стираете после своей, в той же воде. И мои постельные принадлежности меняете реже, чем свои. Но я думаю, всё это измениться, когда мы почувствуем себя единым целым. Вы меня понимаете? Я имею в виду… Ну вы догадываетесь? Я имею в виду… Как бы вам сказать… Мне трудно это произнести. Я имею в виду… сексуальные наслаждения. Ну вот… Могли бы и сами догадаться.
- Мы что хочешь для тебя сделаем, только верни нас на родину.
- Ах вы, продажные твари! За какую-то эфемерную свободу готовы лобызать колени своего господина! А я не хочу возвращать вас на родину, я хочу, чтобы вы всегда были со мной и доставляли мне сексуальные наслаждения до конца моих дней. А потом уж идите на все четыре стороны.
- Это что ли договор ренты?
- Какая рента? Вы рабыни и должны делать всё, что я скажу!
- Говори.
- Для начала, сделайте вид, что я вам понравился. Как мужчина.
В ответ на это они только захихикали.
- Станцуйте хотя бы. Для меня.
Как глупо я себя вёл! Глупее, чем со свободными женщинами! А если б сказал: «Поцелуйте»… Это бы было ещё глупее.
Они для меня станцевали. Правда, у меня было такое ощущение, что они, как и прежде, танцуют для себя. Но ведь они же женщины, должны же они изголодаться по ласкам и, в конце концов, увидеть во мне мужчину.

Однажды мне приснилось. Или причудилось. Они пустили меня на мой диван. Они ласкали меня с двух сторон, а я гладил их… «мягкое, женское», купленное мной за бесценок, но такое дорогое для меня, во что «ночью звон свой хочется спрятать». Товарищ Маяковский, Владимир Владимирович, не подсказывайте! Сам знаю, что звон не спрятать, не заглушить. Но в данном конкретном случае я не обязан играть «на флейте водосточных труб». Я их купил, и всё их «мягкое, женское» теперь моё!
Но душа-то… Душу не купишь!
А тело… мягкое, женское… молодое…

- Всё, девочки, ­ сказал я, ­ рабов покупают для того, чтобы они работали и способствовали обогащению своего хозяина. Завтра идём устраиваться на работу. Или, может быть, вы хотите, чтобы я вас продал какому-нибудь мужлану? И он будет вить из вас верёвки? Ах, вы не знаете, как это по-русски, то есть по-английски? Вы не знаете, что значит «вить верёвки»? Ну, так узнаете, на практике.
Слушая этот мой гневный монолог, они сначала хихикали, потом, кажется, испугались, а потом начали меня обольщать и подарили мне ещё одну ночь. Или день… Или целые сутки. И я понял, что никакой я не рабовладелец, я раб. Я Раб с Большой буквы. Они пленили меня. И я готов ходить у них на поводке? Они победили меня пять или восемь раз, это была их пиррова победа. Так мне показалось.
- Итак, девочки, завтра идём устраиваться на работу. Вы сделали из меня мужчину, впрочем, я и раньше им был, но вы меня воскресили, я, наконец, поверил в себя, поверил в свое могущество, почувствовал себя хозяином положения, и вашим хозяином, наконец-то, себя почувствовал… И завтра мы идём устраиваться на работу. Не знаю, как там у вас, на вашей родине, а у нас ­ кто не работает, тот не ест!.. А если честно, то я понял, что мне вас не прокормить. В конце-то концов, вы рабыни, и должны приносить хозяину прибыль. Ах, я это уже говорил? Ну, так повторяю ещё раз…
И я повторил. Потом ещё раз повторил. Потом ещё…
– Что вы умеете делать?
– Ничего.
– Вы умеете танцевать. Если я не смогу устроить вас в ресторан, будете танцевать в пивбаре. Не захотите танцевать, будете работать официантками. Не захотите работать официантками, будете работать посудомойками! Это говорю вам я, ваш хозяин!

Как-то раз мои богини… то есть, ­ рабыни послали меня за хлебом. Накануне вечером я купил два батона, но они скормили их голубям, которые каждое утро прилетают на мой балкон. Не хочется вспоминать, во что превратили мой балкон эти птицы мира, ставшие таковыми с лёгкой руки художника Пикассо! А мои голубки, мои синие птицы счастья, убедили меня, что боятся высоты… И мне пришлось самому… Правда, они меняли воду и полоскали тряпки, а я, можно сказать, жизнью рисковал…
Закончив работу и приняв душ, я отправился за хлебом. Смеркалось. «Аптека, улица, фонарь…» И список… Сейчас приду, они меня ругать будут: не всё купил, что в списке… А тут ещё кто-то меня за рукав дёргает.
- Ну что ещё?
- Вы меня не помните?
- Нет, не помню.
- Я ­ Маша. Не помните?
- Нет, не помню, извините. Вы у меня учились?
- Нет, это вы у меня учились.
- Чему?
- Не догадываетесь?
- Нет, не догадываюсь.
- Машка я, ну помните, я у вас ночевала? Я у вас плащ оставила.
- А в моей ветровке ушла. Теперь вспомнил. Да, да, оставила мне свой женский плащ и ушла в моей бесполой ветровке.
- Я вам её верну.
- Да ладно, дело прошлое.
- Мы с вами у пивного ларька познакомились. Помните? Но между нами ничего не было.
- Было. Только ты не помнишь, ты спала.
- Не было!
- Было! Пить надо меньше, я тебе ещё тогда говорил.
- Не было, я же помню.
- Это утром не было, потому что ночью было. Я же не могу каждые два часа…
- Правда, было?
Она как-то сразу растаяла, взяла меня под руку и поцеловала в щёку.
- Я тебя ждал, ждал, ждал… Мне было так одиноко. А потом перешил твой плащ на ветровку… Ты знаешь, если я их продам…
- Кого?
- …То я смогу купить тебе новый плащ. Но только верни ветровку. Она мне дорога как память.
Мы обнялись и почти поцеловались.
- Ты меня забудь, ладно?
- Не понял. То вспомни, то забудь…
- Я теперь Сашкина рабыня.
Я, конечно, не сразу, но понял.
- Как же это тебя угораздило?..
- Мой брат вернулся.
- Откуда?
- Ну не из армии же! В армию не на пять лет забирают.
- И чем он теперь занимается?
- Тем же, чем и раньше. Видишь шрам?
Она оголила своё правое плечо.
- А вот ещё один.
Она показала мне левую щёку.
- А мама его любит. И он её…
- Мама твоя, Татьяна Никитична, работала фельдшером на станции скорой помощи, Потом увлеклась нетрадиционной медициной…
- Откуда ты знаешь?
- Ты была пьяна и сама мне всё рассказала. Я позвонил своим знакомым и выяснил подробности…
Я знал, что её мать очень сильно увлеклась нетрадиционной медициной, её уволили с работы и положили в психушку. Теперь она инвалид первой группы, состоит на учёте, но живёт дома.
- А потом ты обратилась ко мне за помощью…
- Я не обращалась к тебе за помощью.
Она не обращалась ко мне за помощью, она просто пришла… И хотела остаться. Но у меня было плохое настроение. Не сложилось…
На невольничьем рынке она пристроилась и продалась, как и раньше продавалась, только дороже…
- Теперь ты понял, как мне повезло? Я живу в хорошей семье. Они хоть и ругаются, но как-то по-доброму, не то, что мои… Ты меня не выдавай, ладно?
- Ладно, не выдам.

«14 сентября привезли в Москву около восьмисот шведских пленных – мужчин, женщин и детей. Сначала продавали их по три и по четыре гульдена за голову, но спустя несколько дней цена на них возвысилась до двадцати и даже до тридцати гульденов. При такой дешевизне иностранцы охотно покупали пленных, к великому удовольствию сих последних, ибо иностранцы покупали их для услуг своих только во время войны, после которой возвращали им свободу. Русские тоже купили многих пленных, но несчастнейшие из них были те, которые попали в руки татар, которые уводили их к себе в рабы в неволю, – положение самое плачевное».
Так писал голландский путешественник де Бруин, посетивший Россию в самом начале 18 века.
А найдётся ли летописец, пожелавший описать трагедию, которая произошла со мной в начале двадцать первого века?
И за что я был так наказан?
Может быть, я мыслил предательски?..
А мыслил я исключительно рационально. Так как цены на рабов резко повысились, то я и подумал, а не продать ли мне одну из них? На вырученные деньги я бы мог какое-то время содержать вторую и не гнать её на работу.
Но судьба распорядилась иначе.

Напрасно я им так доверял. Их бы следовало держать в отдельном помещении, но не было у меня отдельного помещения. Их бы следовало заковать в колодки, но я не заковал. Их бы не следовало допускать к моему компьютеру, но они имели доступ… Они что-то разблокировали… Видимо, в порыве страсти я сообщил им пароль… Они что-то разблокировали и сбежали.
Я ждал их несколько дней.
Ну не могли они так со мной поступить! После всего, что между нами было…
Не могли, но поступили.

Цены на рабов, а тем более на рабынь, к этому времени уже на столько подскочили, что, продав одну из своих рабынь, я бы мог купить двухкомнатную, или, как минимум, хорошую однокомнатную квартиру. Потеряв обеих, я не только испытал нравственные страдания, но и понёс значительный материальный ущерб.
Секрет такого безумного повышения цен был прост. Иностранцы, стремясь во что бы то ни стало выкупить своих соотечественников и соотечественников своих соседей по континенту, постоянно повышали цены. Повышение цен на внешнем рынке вызвало повышение цен на внутреннем.
В полном отчаянье я пришёл к своему другу.
– Продай мне Машку!
– Какую Машку? Откуда ты знаешь, как её зовут?
Так я чуть было её не выдал.
Я так привык иметь в доме рабынь… Я был готов забыть свою потерю, лишь бы в моём доме вновь кто-то появился. Пусть не две, пусть одна, пусть не иностранка… Я ведь знал, что его Машке грош цена, её не купит ни один иностранец, она ведь наша, отечественная. Но он этого не знал. Повышение цен на внешнем рынке вызвало повышение цен на внутреннем. В этой связи даже наши отечественные проститутки сильно подорожали. Он бы мог при желании продать свою Машку на внутреннем рынке по той же цене, по какой продавались все прочие невольники.
Сашка ничего этого не знал, не понимал, и с этой точки зрения обстановку не анализировал. А я чуть было не проговорился. То есть проговорился, но выкрутился.
– Так у них у всех такие сложные имена, сразу не выговоришь. Я путаю Лину с Леной, Лену с Лайной… А другие ещё сложнее. Ну как их там… Фицжефрульт… Вообще не выговоришь. Поэтому я всех называю Машками.
Надеюсь, Машка, которая, конечно же, подслушивала и подглядывала, всё поняла и простила мне мою оплошность.
– Ну, так что, продашь мне свою девочку по номиналу?
Сашка родом с Украины, а фамилия у него еврейская, у него снега зимой не выпросишь! И ушёл я от него, несолоно нахлебавшись.
Пришёл домой, а дома так тихо, никто не пляшет, диски мои не перепутывает, посуду не моет…

В соответствии с Международной конвенцией всякое государство обязано возвращать беглых (не выкупленных) рабов их владельцу. Но где они? С кого требовать? Этого я не знал.
В соответствии с Гражданским кодексом я бы мог подать в суд. Но на кого? На продавца, который продал мне некачественные серьги? Но серьги ушли вместе с беглянками, мне нечего предъявить. Может быть, на провайдера, или как он там называется? Спросить бы, да не у кого. Вот Лина и Лена в этом разбирались. Они бы мне подсказали. Но где они?
Страшно представить их где-то вдалеке с порванными ушами… А серьги, которые я им подарил, такие красивые и недешёвые, может быть, лежат на дне мусорного контейнера, прилипли там и не вываливаются даже тогда, когда контейнер переворачивают.

Много раз я консультировался со специалистами, выходил в интернет, посылал запросы… Всё безрезультатно.
И вдруг, когда я уже совсем было потерял надежду и смирился с потерей, пошли сигналы… С помощью интернета, продвинутых друзей и очень недешёвых специалистов мне удалось расшифровать сигналы, убедиться, что серьги всё ещё в ушах, и установить место нахождения моих беглянок!

Ну, девочки, теперь всё! Как только я вас найду, если, конечно, найду, будем тянуть жребий. И уж кому выпадет быть проданной, ту и продам, расплачусь с долгами, а вторую, оставшуюся, окружу теплом и заботой. Закажу для неё самые дорогие, самые красивые колодки, закую в самые лёгкие, может быть, даже пластмассовые цепи… Но на ночь буду всё это снимать и пристёгивать её к батареи самыми безобидными наручниками.
Взятой под залог квартиры суммы мне хватило на билет туда и осталось на три билета обратно. На прочие расходы и на загранпаспорт я всё же выпросил у Сашки некоторую сумму в долг. Унижался, называл его самым везучим рабовладельцем, расписку написал…

Я вышел из аэропорта, гордый и одухотворённый, а через час я уже стоял на деревянном помосте. А за полчаса до этого, как сейчас помню, меня взяли под руки и затолкали в машину. Разумеется, я возмущался:
- Как же так, я прибыл в вашу страну легально, у меня все документы в порядке…
- Совершенно верно, ­ объяснили мне, ­ документы в порядке, но вы невнимательно прочитали договор. Тут написано: «Государство обеспечивает безопасность…»
- Так в чём же дело?
- Вы не дочитали и расписались.
- Что я не дочитал?
- Тут написано: «Государство обеспечивает безопасность за отдельную плату».
- Я дочитал и с расценками ознакомился.
- Но не пожелали оплатить.
- Да я просто не успел.
- У вас была такая возможность.
- Когда?
- Когда вы спускались по трапу, к вам подходили.
- Да, подходили, но я не думал, что это так сразу…
- В этом была ваша ошибка.
- Но как же так, я приехал сюда, чтобы, в соответствии с международными соглашениями вернуть своих рабынь…
- Ваши рабыни в безопасности. Наше государство защищает частную собственность, и мы на неё не посягаем. Боимся.
- А меня ваше государство не защищает?
- А вы не являетесь частной собственностью. Вы свободный гражданин, а значит ничей. А так как вы ничей, то мы, не нарушая международных соглашений, можем вас присвоить, как ничейную собственность.
- А как же мои рабыни?
- А ваших рабынь мы не можем присвоить, они являются вашей собственностью и, если бы мы попытались их присвоить, то это бы расценивалось как покушение на частную собственность. По закону нас бы в этом случае могли привлечь за кражу. Но мы не нарушаем законов.
- Значит, я вправе их вернуть?
- Да, разумеется. И мы с радостью вам поможем. Мы даже постараемся, чтобы вы и ваши рабыни были проданы одному хозяину.
- Вы намерены продать моих рабынь… вместе со мной?
- Да. Раб моего раба мой раб.
- Ну, уж нет, мой пекулий вам не принадлежит. Законы я знаю.
- Чего, чего? – переспросил один из моих похитителей. – Какой ещё пекхулий? Да не нужен нам ваш пекхулий, – усмехнулся он и бросил взгляд туда, где по его мнению находится пекулий.
– У нас свои есть, – добавил второй, непристойно ухмыляясь.
– Ах, так вы не знаете, – обрадовался я, почувствовав своё интеллектуальное превосходство, – вы не знаете, что такое пекулий? Занимаетесь тут чёрти чем, воруете россиян, а истории не знаете. Пекулий – это собственность того, кто сам является чьей-то собственностью. И мой пекулий вам не принадлежит!
- Да что вы так нервничаете? Никто не собирается лишать вас… этого самого… пекулия. Но, подумайте сами, если вы вернёте своих рабынь, то мы вас сможем продать дороже, а вам в рабстве не будет так тоскливо и одиноко. Ваши рабыни будут выполнять часть той работы, которая будет поручена вам.
- Ещё неизвестно, кому вы меня продадите, и какая работа будет мне поручена. А, может быть, я сам себя выкуплю. Продам своих рабынь и выкуплю себя.
- Разумная мысль! И мы готовы вам помочь.
- Это как?
- Вы продаёте нам своих рабынь и за эти деньги выкупаете себя у нас.
- Одного по цене двух?!
- Мы не настаиваем. Желаете на помост?
- Желаю! – гордо заявил я.
И оказался на помосте.

Да, я оказался на помосте. Или, поскольку я стал товаром, то правильнее было бы сказать, на прилавке. Стоя на прилавке, ­ а лежать нам, живому товару, орудиям труда, не разрешалось, ­ мы испытывали жуткий стыд и поэтому между собой почти не разговаривали.
Мы стояли, низко опустив головы, и читали надписи на помосте. «Здесь был Вася», – прочитал я и задумался. Кто, как и чем сделал эту надпись? Сидеть и лежать нам не разрешалось…
Справа от меня стояла красивая девушка в короткой юбке. Глядя на неё, я испытывал двойственные чувства. Всего лишь несколько дней назад в моей собственности была такая же, даже две, а теперь я сам выставлен на продажу. А с другой стороны, мои рабыни всё ещё за мной числятся, я всё еще являюсь собственником… «А ты тут стоишь, – думал я – кто такая? Я по сравнению с тобой… У меня таких, как ты… Я раб-рабовладелец, у меня ещё есть пекулий…»
Как тешит раба чувство собственного превосходства… над другими рабами…
Вы ­ рабы! Стоите тут!.. А я – в душе – человек свободный, хотя и раб юридически. Я, даже в рабстве, смогу сохранить чувство собственного достоинства. А вы не сможете. К тому же у меня есть пекулий. Я могу при желании продать свой пекулий и себя выкупить. А вы – простые рабы! К тому же у меня есть образование, меня не заставят, как вас, мыть посуду, ха-ха, я дорого стою…
Но что-то подсказывало мне, что было бы лучше, если бы меня купили не задорого, тогда бы мне было легче себя выкупить.
Так простоял я один день, потом второй…
Девушку в короткой юбке давно купили, парня, который стоял слева, тоже…
Между прочим, нас очень даже неплохо кормили, под вечер уводили под навес, выдавали матрасы и подушки, желающие могли принять душ. Правда, всё это предоставлялось нам за наши деньги и стоило безумно дорого, гораздо дороже, чем где-либо…
На третий день торговля шла особенно бойко, почти всех купили.
Обычно нас охраняли два-три надсмотрщика, но так как нас, непроданных, осталось только двое, то и количество надсмотрщиков сократили, остался один. Можно бы было убежать, но я решил ещё немного осмотреться.
Утром привезли новую партию невольников и под вечер всех продали. Кроме меня. В эту ночь меня никто не охранял.
На следующий день с меня сняли наручники. Весь день я простоял на помосте без наручников. «Раба не водят на цепях. К чему они? Ведь он так предан! Он так мудро отрёкся от царства, которое у него отняли…» Нет, это не обо мне писал Антуан де Сент-Экзюпери! Я ещё не отрёкся от царства, которое у меня отняли! Я ещё не отрёкся… Я ещё не упал в цене… Я просто устал. Я так устал, что не мог думать уже ни о чём, кроме как о том, что бы поспать. Все разошлись. Я прилёг на помосте и уснул. Засыпая, нацарапал на помосте ключом от заложенной квартиры: «Здесь был Андрей, свободный гражданин свободной России. И я не продаюсь! Не покупают...».
И уснул.
Как и в прошлую ночь, меня никто не охранял.
Утром привезли новую партию невольников.
Я встал, пристроился с краю и простоял весь день, ни кем не купленный. Конечно, я бы мог беспрепятственно уйти, обратиться в российское посольство... Но, в конце концов, заело: да неужели я и в самом деле никому не нужен? Пусть не молод, но у меня образование. Я бы мог работать преподавателем. Правда, не знаю языка, но Василий Аксёнов тоже плохо говорил по-английски, и, тем не менее, когда его лишили советского гражданства, он стал преподавать... А чем я хуже Аксёнова? А Эзоп? Чем он лучше меня?..
«Но однажды его освободят. Когда он состарится настолько, что уже невыгодно будет кормить его и одевать, тогда ему дадут безграничную свободу».
Но я ещё не стар. У меня ещё деньги остались… Немного, правда, но есть… У меня ещё сумка с одеждой в камере хранения…

На другой день всё повторилось. Привезли новую партию рабов. На помосте было тесно, меня столкнули, я упал. Хотел взобраться и встать на прежнее место, но не смог. Постоял рядом с помостом, подумал и пошёл… Пошёл, как говорится, куда глаза глядят. Меня никто не остановил.

Я шёл по незнакомым улицам чужого города, чужой страны и думал, как жить дальше. И стоит ли. А если всё же стоит, то как? Ну, предположим, обращусь я в Российское посольство. В лучшем случае меня отправят на родину. А там? С работы уволился, и обратно меня уже не примут. Квартиру заложил, большую часть денег потратил...
«Три дня он будет ходить от шатра к шатру, с каждым днём теряя силы, тщетно упрашивая принять его в услужение, – а на исходе третьего дня всё так же мудро и безропотно ляжет на песок. Я видел, как умирали в Джуби нагие рабы. Мавры не мучили их и не добивали, только спокойно смотрели на их долгую агонию, а ребятишки играли рядом с этим печальным обломком кораблекрушения и спозаранку бежали поглядеть, шевелится ли он ещё, – но глядели просто из любопытства, они тоже не смеялись над старым слугой. Всё это было в порядке вещей. Как будто ему сказали «Ты хорошо поработал, ты вправе отдохнуть – ложись и спи» Так он лежал, простёртый на песке, ощущая голод – всего лишь головокружение, но вовсе не чувствуя несправедливости, а ведь только она и мучительна. Понемногу он сливался с землёй. Земля принимала иссушённые солнцем останки. Тридцать лет работы давали право на сон и землю».

А я? Какое право имею я на сон и землю?
Три дня я буду ходить по улицам незнакомого города, а на исходе третьего дня «мудро и безропотно» лягу на асфальт? И ребятишки будут играть рядом с этим печальным обломком кораблекрушения…

И вдруг кто-то дёрнул меня за рукав. «Машка», – подумал я. Только она может вот так, непосредственно, по-детски… Но как она здесь оказалась? Как бы мне хотелось, чтобы это была она, моя несчастная соотечественница.
Я оглянулся.
– Ты не нас ли, случайно, ищешь? – спросила Лена, которая, находясь у меня в рабстве, лучше, чем Лина, научилась говорить по-русски.
– Вас, – сказал я и замер от прикосновения Лины, которая стояла рядом.
– Ты на нас не сердись, – сказала Лена.
А Лина положила голову мне на плечо.
– Ну что вы, как я могу на вас сердиться? Ну, сбежали, теперь вернулись. Я вас прощаю.
– Да нет, не за это.
– А за что?
– Мы тебя купили.
– Меня???
– Да.
– Как вы могли меня купить?
– Так же, как ты нас.
– Ха! Вы не могли меня купить. Да, я был на помосте, но я сбежал, так же, как и вы.
– Да, теперь ты беглый раб.
– Чей... раб?
– Наш.
– Это как?
Лена стояла слева. Я повернул к ней голову и вдруг почувствовал, как на моей правой руке защёлкнулись наручники. Мне стало страшно.
– Мы наблюдали за тобой три дня, – сказала Лена, – а когда цена на тебя упала, мы тебя купили. За пятьдесят центов. Но не стали сразу забирать. Нам хотелось посмотреть, не захочет ли тебя купить кто-нибудь ещё. Если бы мы не поторопились с покупкой, то могли бы купить тебя ещё дешевле.
– И что вы теперь намерены со мной делать? – спросил я, всё ещё думая, что девочки шутят.
– А что ты намерен с нами делать?
– Ну, если всё так серьезно, то одну из вас я продам, а так как любая из вас стоит значительно дороже меня, то я смогу выкупить себя и прикупить ещё нескольких таких же, как я.
– Ты вправе нас продать, но мы не обязаны продавать тебя.
– И что это значит?
– А это значит, что, если ты нас продашь, то отправишься с нами к новому хозяину и будешь делать ту работу, которая будет поручена нам.
– Но у меня на руках документы. Вы мои рабыни и, в соответствии с международными соглашениями, я имею право вас вернуть.
– И у нас документы. И мы имеем на тебя все права. Может быть, вернёмся на помост, или, как там у вас в России говорят, на прилавок?
Я ещё не лёг, но уже сел на асфальт, а так как Лина рядом со мной не села, то моя правая рука, пристёгнутая наручниками к её левой руке, оказалась
поднятой так, как будто я проголосовал. Девочки гладили меня по голове и о чём-то говорили между собой по-английски. Из их разговора я понял только несколько слов: «The house», «The man», и «Mother». Но и по интонации я мог понять, что речь шла о моей судьбе, или, как говорят в России, о моей незавидной доле.
– Если ты не против… – сказала Лена.
– There it will be good you, – добавила Лина.
– Да, тебе там будет хорошо, – подтвердила Лена.
– Где? – спросил я, готовый ко всему.
Лена ласково так коснулась мизинцем моей щеки и куда-то побежала, но через минуту вернулась с тремя морожеными. Я, конечно, не отказался. Почему бы ни облизнуться сладеньким перед тем, как меня отправят туда, где мне будет хорошо.
Мы ели мороженое медленно, как будто прощались с тем миром, где нам всем было плохо, и предвкушая радость переселения в тот мир, где нам всем будет хорошо.
– Если ты не против, – сказала Лина с обворожительным акцентом и потянулась к урне, чтобы выбросить бумажку от мороженого, но не дотянулась, так как была пристёгнута ко мне наручниками.
– Да, если ты не против, – повторила Лена почти без акцента, – мы отведём тебя к моей маме. Ей очень нужен мужчина в доме.

Её мама была не в моём вкусе. Да и я тоже был не в её. Но мы сделали вид, что полюбили друг друга…

Когда Лена с Линой приходили к нам в гости, я старался на них не смотреть. Такая тоска…

А когда у нас родился мальчик, то мы все от счастья плакали, а мне даже показалось, что в жизни есть смысл.

Так кончаются американские мелодрамы.

На самом деле, никто у нас не родился, мы просто жили, ездили на дачу, которая у них называется загородным домом, собирали клубнику и пили домашнее вино…

Потом я умер, меня похоронили, а их мама, то есть мама Лены, выгодно продала мои рукописи, их опубликовали, сначала на Западе, а потом в России…

Да не расстраивайтесь вы, всё кончилось хорошо!

- Ты хороший человек, но не в моём вкусе…
Так заканчивались все мои встречи с прекрасным полом за последнюю сотню лет.
Когда везёт, и ты на коне, то кажется, что тебе всегда везло, и ты всегда был на нём. А когда теряешь что-то, не то что бы дорогое, но очень в данный момент нужное, то начинает казаться, что вся предыдущая жизнь состояла сплошь из потерь.

Многое из того, что плохо кончилось, начиналось, помнится, хорошо.
Со Светкой мы познакомились на диком пляже, где некоторые женщины и даже мужчины загорали голыми. Правда, они прятались за кустики, но кустики эти только создавали видимость невидимости и выросли-то лишь для приличия… или из любопытства. Но потом застеснялись и перестали расти.
Я вылез из воды и начал, как мне казалось, легко и непринужденно, разумеется, не с банальных фраз типа «который час» или «мы с вами где-то встречались».
- Когда я был здесь неделю назад, вон там лежала голая женщина, а теперь на том же самом месте лежит мужчина! ­ сказал я нарочито возмущённо.
Она приподнялась и посмотрела в ту сторону. А там за кустиками действительно виднелись гадкие, мерзкие, розовые мужские ягодицы. А я продолжил начатую мысль:
- Всего неделю назад там лежала красивая женщина, а он пришёл, лёг на то же самое место и всё опошлил.
- Вы мне объясните, зачем мужики загорают… вот так? ­ спросила она.
- Я же не спрашиваю, почему женщины так загорают… Хотя, конечно, хотелось бы узнать, что они при этом чувствуют.
- А как вы думаете? ­ спросила она, строго следуя советам Карнеги, который учил: «Если вы хотите расположить к себе человека, задавайте ему вопросы».
«Если она задает вопросы, ­ подумал я, ­ значит, хочет меня к себе расположить». А я и так уже расположился в прямом и переносном смысле, то есть лёг рядом с ней и начал философствовать:
- Я думаю, женщины раздеваются, чтобы привлечь мужчину, а мужчины потому, что им приятно, когда обдувает…
- Женщинам хочется иметь ровный загар, потому что иногда приходится раздеваться, – возразила она, а потом усмехнулась и добавила, ­ например, у гинеколога.
- Мужчинам тоже иногда приходится раздеваться, например, у проктолога.
- У вас был роман с проктологом?
- Нет, конечно. Мне ещё, слава богу, не довелось побывать у него на приёме.
- А моим первым любовником был гинеколог.
- И вы познакомились с ним на его рабочем месте?
- Да, если можно так выразиться.
- Занятно. А кто был вторым?
- Он же был и вторым, он же был третьим. Мы два раза ссорились и два раза мирились. После развода с мужем я долго была одна, а потом познакомилась с ним. Он был моим первым любовником после развода.
– Он же был вторым, и он же третьим… А я, стало быть, буду четвёртым?
Ну что ей стоило сказать, что я никогда не буду её любовником? Я бы понял и не надеялся. Хотя общаться с женщиной и ни на что не надеяться – это извращение.
Но она ничего не ответила, а лукаво улыбнулась, и мы пошли купаться.
Я с детства… то есть с юности усвоил простую истину: если девушка или женщина приветлива, значит, у неё кто-то есть. А если огрызается, значит одинока. До сего дня не понял, женщина огрызается потому, что одинока, или одинока потому, что всегда огрызается.
В бурном потоке воды мы закружились в танце, и я её чуть было не поцеловал.
- Нет, нет, я так сразу не целуюсь…
- И это правильно! Надо соблюдать традиции нашего поколения. В наше время не принято было целоваться так сразу, в первый же вечер, у всех на виду…
- К тому же, ещё не вечер, – сказала она, и это прозвучало как обещание.
- И мы ещё даже не познакомились, – добавил я, – и это тоже немаловажно. Меня зовут Андрей Александрович.
- А меня Светлана Егоровна.
- Ну, и, поскольку мы уже чуть не поцеловались, давайте сразу перейдем на ты.
И мы перешли. Мы перешли на ты, а мне показалось, что мы перешли все барьеры, препятствия и условности.
Не я, а она предложила обменяться телефонами. Не я, а она позвонила в тот же вечер и спросила, как я добрался до дома и не сгорел ли на солнце. Не я жаловался ей на свою жизнь, а она жаловалась на свою дочь, которая собирается замуж, но до сих пор не раскрутила на свадьбу своего родного папу, бывшего Светкиного мужа.
А потом она рассказывала по телефону, как они готовятся к свадьбе…
Потом она уехала в отпуск, но мы созванивались. Потом она уехала на сессию, и мы созванивались…
Потом она, наконец, вернулась, и я приглашал её за грибами, потом в сауну, потом на лыжную базу, потом на каток, потом за подснежниками…
Но мы нигде не были, потому что она всегда была занята.
Получив очередной отказ, я сник и потерял веру в себя, потому что мужчина, теряя женщину, как правило, несёт и эту, куда более значимую потерю.
Когда-то давно, был случай, мне повезло, я разбогател, у меня появилось две сотни долларов! И в тот же день я потерял одну из двух, таких дорогих для меня бумажек. Но я не очень расстроился, потому что у меня осталась вторая. А вот когда я, помнится, потерял десять рублей, то чуть не заплакал, потому что они были у меня последними. Из-за какого-то червонца я готов был наложить на себя руки. В памяти моей всплыло всё самое плохое, что было в моей жизни, и забылось всё, что было в ней хорошего.
Когда теряешь одну из двух или трёх имеющихся в наличии женщин, то, как бы ни была тяжела потеря, её можно пережить. Но когда теряешь последнюю… Становится до боли жаль всех, потерянных ранее…

До того, как я познакомился со Светкой, у меня была Настя. Мы прожили с ней больше года. Ходили за грибами, были в сауне, на катке, на лыжной базе и даже в лифте… Были… Но когда я попросил её сменить прическу, макияж, джинсы, юбку и вообще имидж, она замкнулась в себе, а потом собрала вещи и покинула мой дом. Видимо, решила, что проще сменить любовника, чем всё это, выше перечисленное.
А до неё была Надя, которая заявила, что я при всяком удобном случае стараюсь её унизить, не ценю её как художника и специалиста в области сетевого маркетинга. И ушла из моей жизни, хотя я делал вид, что ценю её как женщину.

А ещё была Марина, которой показалось, что я ей нахамил…

«Рыжий, рыжий, конопатый,
Убил дедушку лопатой.
А я дедушку не бил,
А я дедушку любил…»

Но я ведь и, правда, не хамил! И ничего такого не требовал. И вообще старался вести себя хорошо.

Виновата во всём,
Виновата кругом,
Ещё хочешь себя оправдать…

Да что же это такое! Да когда же это кончится и когда же что-нибудь начнётся? Столько лет без жены, столько сексуальных скитаний и кухонного одиночества!
Она мне дала надежду, она меня приручила. И никакой ответственности… Она была так открыта, так откровенна, так приветлива. Она мне всё о себе рассказала. Она так меня к себе расположила… И всё! Поматросила и бросила!
Почему у нас не Древняя Греция, не пятый век до нашей эры, не рабовладельческий строй? Я бы купил себе двух рабынь, они бы для меня танцевали, а в свободное от танцев время мыли посуду, мыли пол, протирали пыль, готовили еду и ублажали хозяина. И никаких проблем, никакой надобности им нравиться. Рабыни должны исполнять всё, что скажет им их хозяин, независимо от того, нравится он им или нет.
Конечно, если бы я был древним греком, то я бы был достаточно состоятельным древним греком, скорее всего, жителем Афин. При моих-то способностях, при моём-то образовании!
В Древней Греции простой гончар получал одну драхму в день. Конечно, рабыню-флейтистку за 2000 драхм я бы не купил. Но средний раб стоил всего-то навсего 200 драхм. Так что среднюю рабыню, если много работать, экономить, не пить пиво, я бы мог себе позволить.
В крайнем случае, пошёл бы на войну, кого-нибудь пленил… Хотя, нет, я убеждённый пацифист, я бы не воевал. Но купить плененную кем-то рабыню не грех, её бы все равно кто-нибудь купил, может быть, даже кто-то, кто хуже меня, так уж лучше я. Я добрый! Да, я бы был добрым рабовладельцем, имел бы всего двух рабынь, и я бы их не бил…
В конце-то концов, не я устанавливал рабовладельческий строй. Я никого не завоёвывал, не полонил, так сложилось, я не виноват. Я скульптор, я честно зарабатываю на жизнь и могу себе позволить купить всего-то навсего двух рабынь.
Если бы у нас был рабовладельческий строй!.. Ну, нет, конечно, древним греком мне трудно себя представить, но вот если бы сегодня и сейчас…
Я ведь не виноват, что американцы бомбили Ирак, а Россия Чечню, но если бы для меня была от этого какая-то польза… Если бы от этого вообще была какая-то польза… Древние греки, завоёвывая народы, обретали женщин, а наши, воюя, иногда их теряют…

…В тот год была Большая Война. Наши победили и захватили много рабов и рабынь. Цены на них упали настолько, что даже простой учитель мог купить себе двух или трёх…
Придя на невольничий рынок, я увидел не один, а несколько деревянных помостов. Их сколачивали из досок, как и много веков назад, это была как бы дань традиции. Во всём остальном невольничий рынок двадцать первого века существенно отличался от древнегреческого или древнеримского. Не было рабов в хитонах, туниках или набедренных повязках. Все они были в том, в чём их пленили, вместо колодок и цепей ­ обычные наручники. Девочки были в джинсах или в коротких юбочках, а некоторые в шортах. Многие были в куртках или плащах. Кое-кто держал в руках зимние вещи. Такие, «упакованные» рабы и рабыни стоили значительно дороже прочих, так как их будущие хозяева, хотя бы на первое время, были избавлены от необходимости покупать им тёплую одежду. Почти у всех были сотовые телефоны, по которым они постоянно звонили и просили положить им на счёт сколько-нибудь денег.
Я долго ходил от помоста к помосту, любуясь и прицениваясь. Многие из покупателей просили мужчин отжаться, девушек ­ потанцевать, некоторые интересовались образованием. Я же заглядывал девочкам в глаза и, как ни странно, старался понравиться. Наконец я выбрал двух, одну в юбочке, другую в джинсах. Выбирая ту, которая в джинсах, я очень сомневался: а вдруг у неё под джинсами целюлит. Но потом решил всё же приобрести именно ее, потому что всё прочее в ней было идеально, а если целюлит ­ то подкоплю денег, проконсультируюсь со специалистами и помогу ей от него избавиться. Я ведь не простой рабовладелец, а очень даже заботливый. К тому же уже шли разговоры о том, что в скором времени и рабам будут выдаваться страховые полисы.
Продавец с криво висящим бейджиком мило улыбнулся:
- Что-нибудь подсказать?
- Я бы хотел приобрести двух англоязычных рабынь.
- А почему англоязычных?
- А что, у вас есть русскоязычные?
- Нет, но у нас есть несколько штук, которые говорят на эсперанто.
- Уж лучше англоязычных. Зря что ли я сидел два года в пятом классе из-за английского.
- Так они у нас почти все говорят по-английски.
Неэтично напоминать побеждённым об их поражении, поэтому я не скажу, кого мы в той войне победили, но все выставленные на продажу рабы хотя бы немного говорили по-английски.
- Можно проверить? – спросил я у работорговца.
- Конечно, пожалуйста, без проблем.
Я проверил. Можно даже сказать, проэкзаменовал.
- Do you speak English? – спросил я у одной из мной выбранных.
- Yes, I do, ­ нехотя ответила она.
«Да, эта рабыня также неприветлива со мной, как и любая свободная женщина, – подумал я, ­ стоит ли покупать?» Хотя, с другой стороны, она ведь впервые попала в рабство, ещё не привыкла… Ещё не поняла, что я для неё самый лучший вариант, самый добрый рабовладелец.
– What is your name? ­ спросил я как можно ласковее.
– Leena, ­ ответила она совсем не ласково.
– Лена? – переспросил я.
– No, my name is Leena, – ответила она с раздражением и посмотрела на меня презрительно.
– Лина. Её зовут Лина, – пояснил работорговец.
На этом же уровне я пообщался со второй ­ она представилась Леной, ­ и с другими пообщался. Все оказались неприветливыми. Выбирать не из чего. Ладно, возьму этих двух, они мне хотя бы внешне понравились. А уж дома я им крылышки обломаю, лапки выдерну…
- Оплачивайте в кассу, сейчас упакуем.
- Как это упакуете, я же их в упаковке не донесу!
- Доставка бесплатная.
- А сборка?.. – пошутил я, поскольку вся эта организация с доставкой рабынь напомнила мне доставку мебели.
Даже обидно стало за своих девочек. Рабы, хотя и являются «говорящими орудиями труда», как писали древние (не то Аристотель, не то Варрон), но всё-таки не мебель. Они всегда собраны, а эти две к тому же неплохо сложены.
Я оплатил, получил чек и вернулся в отдел, то есть к помосту. Правая рука Лины была уже пристёгнута к левой руке Лены, а правую руку Лены работорговец лёгким движением пристегнул к моей левой руке.
- Прочитайте и распишитесь, ­ сказал он.
Я прочитал: «Гарантия три месяца… Гарантийные обязательства не распространяются на изделия, имеющие механические повреждения, возникшие после передачи товара потребителю…»
- А если они сами с дивана упадут? – спросил я.
- Орудия труда, хотя и говорящие, сами ниоткуда не падают, – парировал работарговец.
- В соответствии с «Законом о защите прав потребителей» я вправе обменять товар надлежащего качества на аналогичный, если товар не подошёл по форме, габаритам, фасону…
- Да, вправе, в течение четырнадцати дней, если товар не был в употреблении, сохранены его товарный вид и потребительские свойства.
- А если товар не захочет, чтобы его употребляли?..
- И в этом случае вы вправе обменять его на аналогичный, ­ сказал работорговец и вручил мне ключи от наручников. ­ Садитесь в машину.
- А может быть, мы пешком, тут не далеко?
- Распишитесь в том, что от транспортировки отказываетесь.
- Ну что, девочки, пойдём пешком или поедем на машине?
- Они по-русски не понимают.
- Значит, пойдём пешком, нечего баловать.
Всё же не часто выпадает случай провести по городу своих (!) рабынь.
У ворот рынка, напоминающих триумфальную арку, нас догнал менеджер по продажам:
- Вы забыли дисконтную карту. Тот, кто приобрёл более одного раба, получает скидку на приобретение третьего.
- Да не нужна мне третья, я и этих не прокормлю.
- Если не сможете прокормить, сдавайте на комиссию, мы постараемся их продать как бывших в употреблении, по сниженной цене и с удержанием комиссионного сбора.
- Ладно, буду иметь в виду.
Путь от невольничьего рынка до моего дома был недолгим, но, тем не менее, нам довелось встретить двух или трёх покупателей, которые так же, как я, вели приобретённых ими рабов или рабынь. Одна встреча особенно запомнилась. На автобусной остановке, в ожидании автобуса стояла супружеская пара. К его левому запястью была пристёгнута рабыня. А его жена, стоявшая рядом, нарывалась на скандал:
- Говорила же, надо купить раба!.. Но тебе почему-то захотелось купить рабыню.
Он отвечал:
- Ну да, купили бы раба, и я бы, уходя на работу, всё время нервничал и беспокоился, как бы он тебя не изнасиловал.
- А теперь я буду беспокоиться, как бы ты её не совратил.
- Секс с рабыней не считается изменой.
- Вот как ты заговорил! А когда покупали, ты говорил, что секс с рабыней это все равно, что с коровой или лопатой, потому что рабыня это не женщина, а орудие труда.
Очень хотелось дослушать, чем кончится их конфликт, но мои девочки всё время тянули меня за руку и кричали непонятное слово: «To sleep, to sleep!».
Поднапрягшись, я понял: «Спать, спать!» Бедные девочки! Ну, конечно же… А с кем?.. А с кем скажу, с тем и будете! Вы есть орудия труда, предназначенные для того, чтобы заменить мне ручной труд.
Я живу в однокомнатной квартире, в такой квартире не всякая любящая женщина согласится жить. Но с прошлым покончено, теперь у меня две рабыни, и они обязаны жить там, где я скажу.
У меня есть раскладушка, но они на неё не поместятся, своё ложе я им не уступлю. Я постелю им на полу…
На другой стороне улицы я увидел своего друга Сашку, который вёл домой рабыню, и помахал ему правой, свободной от наручников рукой. Представляю, какой скандал устроит ему его Вера и наверняка поменяет рабыню на раба.

Путь был недолгим. Мы, наконец, пришли, я запер дверь и снял с них наручники. Теперь их надо чем-то занять, рабы, а тем более рабыни не должны сидеть без дела. Я достал словарь и нашёл нужные слова: «To wash a floor, to wipe a dust, to prepare for a meal»
- Мыть пол, протирать пыль, готовить еду.
Но разве это главное? Разве на это я потратил столько денег? Впрочем, приготовление еды ­ это тоже работа.
Есть три способа приготовления еды:
1) приготовить самому;
2) поручить приготовление еды женщине;
3) поручить приготовление еды женщине, а самому сидеть на кухне и руководить.
Третий вариант не выдерживает ни одна свободная женщина, но теперь у меня две рабыни. Как было бы хорошо, если бы они ещё и поругались, как обычно ругаются свободные женщины, когда их две на кухне. Свободных женщин порой невозможно остановить. Но эти две ­ мои рабыни: захочу ­ остановлю, а захочу ­ устрою бой гладиаторов.
Итак, у меня кончились продукты, но остались деньги. Кто пойдёт в магазин… за картошкой? Пошлю их ­ сбегут, а пойду сам ­ перестану чувствовать себя рабовладельцем, а почувствую… мужем.
Они же, уразумев, что от них требуется, просто заголосили: «Shop, shop!» Хватали меня за одежду, таскали по квартире и чуть ли не носом тыкали в ванну, в унитаз, в раковину с грязной посудой, повторяя: «Shop, shop!» И я, наконец, понял: им нужны моющие средства.

Убирать квартиру и ходить по магазинам тоже можно тремя способами. У меня две рабыни, значит, я могу осуществить задуманное, как минимум, двумя способами.
Я пошёл в магазин с Линой, пристегнув её наручниками, а Лену оставил дома протирать пыль и морально готовиться к ещё более тяжёлому рабскому труду. Логика моя была такова: хотя девочки устали и хотят спать, но негоже ложиться спать в неприбранной квартире и на голодный желудок.
Помнится, когда я первый раз женился, я ходил со своей молодой женой в разные места и хвастался: «Вот, смотрите, у меня молодая и красивая жена!» Теперь я ходил по магазинам и хвастался: «Вот, рабыню купил. А у меня дома ещё одна, такая же красивая!». Тем самым я подписывал себе приговор, точнее, не себе, а своему кошельку: мог ли я, похваставшись покупкой рабынь, экономить на прочих покупках? Особенно мне не повезло в магазине бытовой химии. Я с трудом мог прочитать названия импортных моющих средств, поэтому стремился покупать более дешёвые отечественные. А Лина как раз наоборот, видела на полках только импортные, дорогие… При этом ей легко удавалось находить общий язык с продавцами и вместе с ними морочить мне голову. Этот язык, как я теперь понимаю, сплошь состоял из названий разных моющих средств, губок, салфеток, шампуней, щёток и чего-то ещё, чем я раньше никогда не пользовался. «Ладно, ­ решил я, ­ сегодня у меня праздник, поэтому гуляем, но это первый и последний раз, впредь вы у меня песочком будете ванну чистить! А посуду просто языком вылизывать…»
На улице то тут, то там встречались горожане, которые вели пристёгнутых наручниками купленных ими рабов и рабынь. Шла большая распродажа. Я, ещё не привыкнув к положению рабовладельца, по привычке, как мужчина, сам нёс большую часть покупок, когда нос к носу столкнулся с Танюшкой, которая вела купленного ей молодого красивого раба.
- Здравствуй, Таня, поздравляю тебя с покупкой.
- Спасибо.
- И что ты будешь с ним делать?
- Да тоже, что с тобой, только чаще.
- Что-то я не замечал, чтобы тебе хотелось чаще.
- А ты посмотри на себя и на него. Хочешь, я расстегну ему рубашку?
И, не дожидаясь ответа, она расстегнула ему несколько пуговиц и оголила плечо.
- Посмотри, какие у него мышцы. Вот эта как называется? Кажется, дельтовидная? А вот эта? Грудино-ключично-засосовидная?
Таким образом, она глумилась над моей профессией скульптора и моими, связанными с этой профессией, познаниями.
– Грудино-ключично-сосцевидная, – поправил я, – но ход твоих мыслей мне нравится. Посмотрим, что с ним будет, когда он доживёт до моих лет.
- А он не доживёт.
- Убьёшь? ­ воскликнул я, притворно ужаснувшись.
- Продам, добавлю немного денег и куплю нового.
- Послушай, Таня, вот если я, например, состарюсь, и моя богиня… То есть, рабыня, даже без особого желания, исключительно по обязанности, всё же сможет доставить мне наслаждение. А вот когда ты состаришься, то никакая сила не заставит твоего молодого раба быть мужчиной.
- Ну, уж если я тебя сделала мужчиной, то и с другими, надеюсь, проблем не будет.
- Не забывай, рабов надо кормить!
- А я и тебя кормила.
- Я тоже иногда кое-что приносил.
- Главным образом, пиво. И водку.
- А помнишь, однажды я принёс огромную рыбину?
- И до утра учил меня её чистить и жарить!
- Да, у меня ты многому научилась.
- Значит, не пропадём. Я буду готовить по твоим рецептам.
- Ну что ж, желаю успеха.
- И тебе… желаю… не опростоволоситься.
- Пока. Звони если что.
Сделав несколько шагов, я оглянулся.
- Таня!
- Что ещё?
- Дашь мне его как-нибудь на время в качестве натурщика?
- Не дам!
Ну вот, теперь между нами действительно всё кончено. Больше надеяться не на что!
По дороге домой мы зашли ещё в один магазин и, ко всему прочему, я купил бутылку водки.

И вот, когда мы сытно поужинали, и настало время спать, я задумался. Рабыни должны исполнять все мои прихоти, но как заставить их притворяться? Помнится, года два назад, купленная мной проститутка так притворялась, что я и впрямь поверил, что она меня любит. Кто сказал, что проститутки торгуют телом? Продавая тело, они продают и душу. Такая у них работа. А как заставить рабынь отдать мне душу? Можно заставить делать их всё, но как заставить их любить своего хозяина или хотя бы делать вид, что я им не противен? Как быть? Как гладить женщину, которая не скрывает своё ко мне отвращение? Короче, легли спать. Они на мой диван, а я на раскладушку. Всё же, никакой я в душе не рабовладелец, а, смею надеяться, мужчина, джентльмен.
Перед сном я начал было читать инструкцию по эксплуатации, но уснул на первой странице.
Первый же сон, который приснился мне на пороге новой жизни, был страшен. Мне приснилось, что мои богини от меня сбежали. (Да, в первый же день я мысленно и невольно стал называть их не рабынями, а богинями). Я проснулся, встал и включил свет. Девочки мирно спали. Боже, как они были прекрасны! Чистые и пушистые, вымытые мной в вымытой ими ванне. Да, они позволили их намылить, и, надеюсь, оценили мою сдержанность.
«У вас внешность обнадёживающая», – сказала мне когда-то давно одна очаровательная наездница и разрешила посидеть на её лошади. А больше никому из наших не разрешила. С тех пор я стараюсь не только соответствовать своей внешности (допуская, что она действительно такова), но и боюсь ей не соответствовать. И почему я потом не позвонил по телефону, который она мне оставила? Может быть, если бы я ей позвонил, мне бы теперь не пришлось покупать рабынь…
Я погасил свет и снова лёг, но уснуть, разумеется, не мог, думая только об одном: как дать моим девочкам по возможности неограниченную свободу и в то же время их не потерять? Летние каникулы заканчиваются, и подходит к концу мой отпуск, скоро выходить на работу… Можно, конечно, уходя на работу, запирать дверь, но это не безопасно. А вдруг пожар. Даже если они мне позвонят, то я не успею добежать. А как выводить их на прогулку? Неужели всё время в наручниках? Надо их как-то расположить к себе, надо им как-то понравиться… Странно, почему я должен нравиться своим рабыням? Это они, страшась наказания, должны хотеть мне понравиться!
Надо найти с ними общий язык… Но почему я, рабовладелец, должен искать общий язык со своими рабынями?

Найти общий разговорный язык оказалось несложно. Это удалось сделать с помощью электронного переводчика. Мы набирали текст на компьютере, а переводчик его переводил. И никакой романтики! Какая может быть романтика, когда есть компьютер? Я с грустью, даже с тоской вспоминал нашу первую ночь, когда мы объяснялись жестами, когда с помощью улыбки договаривались, кто будет резать помидоры, а кто колбасу… Когда своей улыбкой я заслужил право намылить им головы, и даже плечи…

Да, не так я себе всё это представлял, когда шёл на невольничий рынок. Я думал, приведу их домой, щёлкну кнутом, и всё! И тишина. А что оказалось? Они перепутали все мои диски, они задолбали меня попсой, которую скачали из интернета за мои же деньги! Они просто отдыхали и веселились. Они даже танцевали, но танцевали не для меня, а для себя. А я был как бы не у дел. Смотришь, ну и смотри, куда же мы тебя денем, если ты тут живёшь…
Продукты, купленные в первый день, заканчивались, а я даже не знал, как послать хотя бы одну из них в магазин. А вдруг убежит?
Когда они спали, я читал Инструкцию по эксплуатации. А там было сказано, что рабы и рабыни приравниваются к военнопленным и, в соответствии с международной конвенцией, к ним запрещается применять физическое насилие, их также запрещается морить голодом… А, кроме того, по отношению к рабам применяется Закон о защите животных… Но ведь это же в корне противоречит древнегреческим традициям, где раб приравнивался к орудиям труда!

И вот тогда я оставил им номер своего сотового телефона, запер дверь и отправился к друзьям за советом.

Когда мы ходили с Линой в магазин, я встретил своего друга, который, так же, как и я, вел рабыню. У него была жена, которую он боялся, ненавидел и, может быть, даже любил. И всё же купил себе рабыню. Что он будет с ней делать? Так как я не знал, кто ещё из моих друзей купил себе рабыню или раба, то и пошёл в первую очередь к нему. Ну не к Танюшке же идти за советом.
Его жена Вера, как всегда, встретила меня приветливо.
- Андрей, здравствуй, заходи. Чай пить будешь?
- Да нет, спасибо. Саша дома?
- Дома. Ты разувайся, проходи на кухню, чай будем пить. Или кофе?
- Да всё равно. Как вы тут?
- Ты знаешь, ­ она перешла на шёпот, ­ мой дурак рабыню себе купил.
- Да ты что?! Красивую? А за сколько?
- Да ну тебя. Ты знаешь, она живёт в его комнате.
- И спит в его постели??
- Ещё чего! На коврике!
- Давно?
- Уже почти неделю.
- А не холодно? На коврике…
- А не надо было покупать. Он у меня каждый день просит для неё постель, а я не даю. Ещё не хватало, чтоб я рабынь его обстирывала!
- Так что же он рабыню купил, а постель для неё не купил?
- Ну что ты, Сашу не знаешь? Ему денег жалко. Он монитор новый купил, теперь они вместе за компьютером сидят. А ещё он ей целыми днями про саентологию рассказывает…
- А кто её кормит?
- Он. Тут я ничего не скажу. Сам ходит в магазин, покупает продукты, приносит, готовит. Так это мелко-мелко крошит, крошит. Борщи любит готовить.
- А она?
- А она сидит, смотрит…
- А ты?
- А я что? Я себе тарелку налью и ухожу в свою комнату. Я с ними не сижу. Я в своей комнате ем. Ну, он, правда, вкусно готовит. Тут ничего не скажешь.
И тут вошёл Саша.
- Привет! ­ сказал он, как всегда, бодро, отрывисто, по-деловому. ­ Я это… рабыню себе купил.
- Да мне Вера уже сказала.
- Иди, иди к своей рабыне, дай нам поговорить.
- Андрей ко мне пришёл, а не к тебе!
- Ладно, поговорите. Я пойду, у меня там дела есть. А ты у меня смотри, - ­ Вера ожесточённо застучала пальцем по коленке, - ты у меня смотри, если я только узнаю, если я только узнаю, что она была у тебя в постели, я тебе его на пятаки порублю!
- Не узнаешь! И вообще, я её не для этого купил. Я её купил для духовного общения. В отличие от тебя, она меня понимает.
- Да что ты несёшь, что ты несёшь, дурак, как она может тебя понимать, если она русского языка не знает?!
- Для того, чтобы меня понять, не обязательно знать язык. Мы общаемся на астральном уровне.
- На астральном! Да что ты несёшь? На астральном! На засральном вы общаетесь! Козёл!
- Всё, иди, - попытался прервать её муж. - Выйди отсюда, я сказал!
Вера ушла, но не успел Саша открыть рот, она вернулась.
- Смотри у меня, не дай бог, если я узнаю, не дай бог!..
- Пошла вон!!! - заорал Саша страшным голосом.
Вера вышла из кухни, но прежде чем уйти к себе, пинком открыла дверь в Сашину комнату и заорала:
- И ты у меня смотри, сучка, не дай бог, увижу тебя в его постели, не дай бог! Вот здесь спишь, и здесь будешь спать, на коврике, как собака!
Тут уж и я не выдержал:
- Вера, ну она же не виновата. Если бы наши не победили, ты бы могла оказаться на её месте где-нибудь там… И ещё не известно, на каком бы коврике тебе пришлось спать.
Пока я утихомиривал Веру, мне удалось краем глаза увидеть рыдающую на коврике рабыню. Да, надо бы мне своих привести сюда на экскурсию, чтобы поняли, как им повезло.
- Ну, рассказывай, как ты докатился до такой жизни? ­ спросил я Сашу, когда мы остались на кухне одни.
- А что, жизнь как жизнь.
- Вера, как Вера?..
- Да, Вера как Вера.
- Я, собственно, к тебе за советом.
- Что-нибудь с компьютером?
- Да нет, с компьютером всё в порядке. Я вот хотел спросить, когда ты уходишь на работу, ты её оставляешь с Верой?
- Да.
- И как они ладят?
- Не знаю, не спрашивал.
- А почему она до сих пор не сбежала? Ей что, не хочется быть свободной?
- Не знаю, я как-то не думал…
- А когда Вера уходит на работу, ты с ней спишь?
- А вот этого, милостивый государь, я вам не скажу.
- Ах, сударь, как вы чопорны и щепетильны! Я тебя ещё таким не видел.
- А ты многого ещё в жизни не видел.
- А как вы общаетесь?
- Через компьютер, с помощью переводчика.
- Ты меня с ней познакомишь?
- Зачем?
- Когда я купил ноутбук, то ты был первым, кому я его показал. А ты приобрёл рабыню и не хочешь похвастаться?
- Не хочу.
- Ну ладно, тогда я пошёл.
- Я не понимаю, – растерялся Саша, – зачем тебе с ней знакомиться? Сходи на невольничий рынок, там таких много. Можешь купить. У тебя что, денег нет?
- Прежде, чем купить ноутбук, я с тобой советовался. Как же я могу купить рабыню, не посоветовавшись с другом?
- В компьютере есть процессор, оперативная память, жёсткие диски… Да что я тебе рассказываю, ты знаешь это не хуже меня. Современные технологии позволяют диагностировать компьютер за пятнадцать минут. А ты собираешься приобрести человека. А человек ­ это особо сложная система, тут советы бессильны.
- У меня простой вопрос: если я приобрету систему не только сложную, но ещё и свободолюбивую, как сделать так, чтобы она от меня не убежала?
- Не знаю, от меня не убегает. А вообще-то есть специальные браслеты, серьги. Неужели ты этого не знаешь? Сходи в магазин электроники, там тебе всё расскажут.
- Ну, и на том спасибо.
Я ушёл от него озадаченным, так и не поняв, чем он её к себе привязал.

Конечно, я зашёл в магазин электроники, и там мне объяснили, что существуют браслеты и серьги. С помощью этих несложных приборов и спутниковой связи, я могу отслеживать место пребывания своего раба. Надо только ввести пароль… Браслет можно надеть на ногу или на руку, а серьгу, как не трудно догадаться, можно зафиксировать в ухе. Браслет труднее снять, но легче спрятать. Серьги же имеют свои особые преимущества. Так как их две, то хозяин всегда может определить не только местонахождения раба, но также узнать, в какую сторону в данный момент раб смотрит. Если же некий свободолюбивый раб, ради обретения свободы, превозмогая боль, вырвет серьги у себя из ушей, то ему придётся прятать уши, ибо любой полицейский или милиционер, в соответствии с международными соглашениями, обязан задерживать людей с порванными ушами.
Две серьги стоили столько же, сколько два браслета. Не трудно догадаться, какие варианты я просчитывал, направляясь в сбербанк.

- Итак, девочки, с сегодняшнего дня мы начинаем новую жизнь. У меня есть для вас новости. В их числе хорошие и плохие. С каких начнём? Начнём с хороших. Я решил подарить вам серьги. Смотрите, какие красивые! У вас уши проколоты? Это многое упрощает. Теперь вы можете ходить в магазин, когда вам захочется и покупать всё, что заблагорассудится. А вот новость не очень хорошая. Я потратил на подарок свои последние сбережения, а это значит, что вам пора устраиваться на работу. В нашей стране даже свободные и замужние женщины ходят на работу. Кто не работает ­ тот не ест. И, наконец, последнее. Я приобрёл вас для того, чтобы вы избавили меня от женского труда, то есть, содержали квартиру в порядке, готовили еду… С этим вы, так или иначе, справляетесь. Правда, мою одежду вы стираете после своей, в той же воде. И мои постельные принадлежности меняете реже, чем свои. Но я думаю, всё это измениться, когда мы почувствуем себя единым целым. Вы меня понимаете? Я имею в виду… Ну вы догадываетесь? Я имею в виду… Как бы вам сказать… Мне трудно это произнести. Я имею в виду… сексуальные наслаждения. Ну вот… Могли бы и сами догадаться.
- Мы что хочешь для тебя сделаем, только верни нас на родину.
- Ах вы, продажные твари! За какую-то эфемерную свободу готовы лобызать колени своего господина! А я не хочу возвращать вас на родину, я хочу, чтобы вы всегда были со мной и доставляли мне сексуальные наслаждения до конца моих дней. А потом уж идите на все четыре стороны.
- Это что ли договор ренты?
- Какая рента? Вы рабыни и должны делать всё, что я скажу!
- Говори.
- Для начала, сделайте вид, что я вам понравился. Как мужчина.
В ответ на это они только захихикали.
- Станцуйте хотя бы. Для меня.
Как глупо я себя вёл! Глупее, чем со свободными женщинами! А если б сказал: «Поцелуйте»… Это бы было ещё глупее.
Они для меня станцевали. Правда, у меня было такое ощущение, что они, как и прежде, танцуют для себя. Но ведь они же женщины, должны же они изголодаться по ласкам и, в конце концов, увидеть во мне мужчину.

Однажды мне приснилось. Или причудилось. Они пустили меня на мой диван. Они ласкали меня с двух сторон, а я гладил их… «мягкое, женское», купленное мной за бесценок, но такое дорогое для меня, во что «ночью звон свой хочется спрятать». Товарищ Маяковский, Владимир Владимирович, не подсказывайте! Сам знаю, что звон не спрятать, не заглушить. Но в данном конкретном случае я не обязан играть «на флейте водосточных труб». Я их купил, и всё их «мягкое, женское» теперь моё!
Но душа-то… Душу не купишь!
А тело… мягкое, женское… молодое…

- Всё, девочки, ­ сказал я, ­ рабов покупают для того, чтобы они работали и способствовали обогащению своего хозяина. Завтра идём устраиваться на работу. Или, может быть, вы хотите, чтобы я вас продал какому-нибудь мужлану? И он будет вить из вас верёвки? Ах, вы не знаете, как это по-русски, то есть по-английски? Вы не знаете, что значит «вить верёвки»? Ну, так узнаете, на практике.
Слушая этот мой гневный монолог, они сначала хихикали, потом, кажется, испугались, а потом начали меня обольщать и подарили мне ещё одну ночь. Или день… Или целые сутки. И я понял, что никакой я не рабовладелец, я раб. Я Раб с Большой буквы. Они пленили меня. И я готов ходить у них на поводке? Они победили меня пять или восемь раз, это была их пиррова победа. Так мне показалось.
- Итак, девочки, завтра идём устраиваться на работу. Вы сделали из меня мужчину, впрочем, я и раньше им был, но вы меня воскресили, я, наконец, поверил в себя, поверил в свое могущество, почувствовал себя хозяином положения, и вашим хозяином, наконец-то, себя почувствовал… И завтра мы идём устраиваться на работу. Не знаю, как там у вас, на вашей родине, а у нас ­ кто не работает, тот не ест!.. А если честно, то я понял, что мне вас не прокормить. В конце-то концов, вы рабыни, и должны приносить хозяину прибыль. Ах, я это уже говорил? Ну, так повторяю ещё раз…
И я повторил. Потом ещё раз повторил. Потом ещё…
– Что вы умеете делать?
– Ничего.
– Вы умеете танцевать. Если я не смогу устроить вас в ресторан, будете танцевать в пивбаре. Не захотите танцевать, будете работать официантками. Не захотите работать официантками, будете работать посудомойками! Это говорю вам я, ваш хозяин!

Как-то раз мои богини… то есть, ­ рабыни послали меня за хлебом. Накануне вечером я купил два батона, но они скормили их голубям, которые каждое утро прилетают на мой балкон. Не хочется вспоминать, во что превратили мой балкон эти птицы мира, ставшие таковыми с лёгкой руки художника Пикассо! А мои голубки, мои синие птицы счастья, убедили меня, что боятся высоты… И мне пришлось самому… Правда, они меняли воду и полоскали тряпки, а я, можно сказать, жизнью рисковал…
Закончив работу и приняв душ, я отправился за хлебом. Смеркалось. «Аптека, улица, фонарь…» И список… Сейчас приду, они меня ругать будут: не всё купил, что в списке… А тут ещё кто-то меня за рукав дёргает.
- Ну что ещё?
- Вы меня не помните?
- Нет, не помню.
- Я ­ Маша. Не помните?
- Нет, не помню, извините. Вы у меня учились?
- Нет, это вы у меня учились.
- Чему?
- Не догадываетесь?
- Нет, не догадываюсь.
- Машка я, ну помните, я у вас ночевала? Я у вас плащ оставила.
- А в моей ветровке ушла. Теперь вспомнил. Да, да, оставила мне свой женский плащ и ушла в моей бесполой ветровке.
- Я вам её верну.
- Да ладно, дело прошлое.
- Мы с вами у пивного ларька познакомились. Помните? Но между нами ничего не было.
- Было. Только ты не помнишь, ты спала.
- Не было!
- Было! Пить надо меньше, я тебе ещё тогда говорил.
- Не было, я же помню.
- Это утром не было, потому что ночью было. Я же не могу каждые два часа…
- Правда, было?
Она как-то сразу растаяла, взяла меня под руку и поцеловала в щёку.
- Я тебя ждал, ждал, ждал… Мне было так одиноко. А потом перешил твой плащ на ветровку… Ты знаешь, если я их продам…
- Кого?
- …То я смогу купить тебе новый плащ. Но только верни ветровку. Она мне дорога как память.
Мы обнялись и почти поцеловались.
- Ты меня забудь, ладно?
- Не понял. То вспомни, то забудь…
- Я теперь Сашкина рабыня.
Я, конечно, не сразу, но понял.
- Как же это тебя угораздило?..
- Мой брат вернулся.
- Откуда?
- Ну не из армии же! В армию не на пять лет забирают.
- И чем он теперь занимается?
- Тем же, чем и раньше. Видишь шрам?
Она оголила своё правое плечо.
- А вот ещё один.
Она показала мне левую щёку.
- А мама его любит. И он её…
- Мама твоя, Татьяна Никитична, работала фельдшером на станции скорой помощи, Потом увлеклась нетрадиционной медициной…
- Откуда ты знаешь?
- Ты была пьяна и сама мне всё рассказала. Я позвонил своим знакомым и выяснил подробности…
Я знал, что её мать очень сильно увлеклась нетрадиционной медициной, её уволили с работы и положили в психушку. Теперь она инвалид первой группы, состоит на учёте, но живёт дома.
- А потом ты обратилась ко мне за помощью…
- Я не обращалась к тебе за помощью.
Она не обращалась ко мне за помощью, она просто пришла… И хотела остаться. Но у меня было плохое настроение. Не сложилось…
На невольничьем рынке она пристроилась и продалась, как и раньше продавалась, только дороже…
- Теперь ты понял, как мне повезло? Я живу в хорошей семье. Они хоть и ругаются, но как-то по-доброму, не то, что мои… Ты меня не выдавай, ладно?
- Ладно, не выдам.

«14 сентября привезли в Москву около восьмисот шведских пленных – мужчин, женщин и детей. Сначала продавали их по три и по четыре гульдена за голову, но спустя несколько дней цена на них возвысилась до двадцати и даже до тридцати гульденов. При такой дешевизне иностранцы охотно покупали пленных, к великому удовольствию сих последних, ибо иностранцы покупали их для услуг своих только во время войны, после которой возвращали им свободу. Русские тоже купили многих пленных, но несчастнейшие из них были те, которые попали в руки татар, которые уводили их к себе в рабы в неволю, – положение самое плачевное».
Так писал голландский путешественник де Бруин, посетивший Россию в самом начале 18 века.
А найдётся ли летописец, пожелавший описать трагедию, которая произошла со мной в начале двадцать первого века?
И за что я был так наказан?
Может быть, я мыслил предательски?..
А мыслил я исключительно рационально. Так как цены на рабов резко повысились, то я и подумал, а не продать ли мне одну из них? На вырученные деньги я бы мог какое-то время содержать вторую и не гнать её на работу.
Но судьба распорядилась иначе.

Напрасно я им так доверял. Их бы следовало держать в отдельном помещении, но не было у меня отдельного помещения. Их бы следовало заковать в колодки, но я не заковал. Их бы не следовало допускать к моему компьютеру, но они имели доступ… Они что-то разблокировали… Видимо, в порыве страсти я сообщил им пароль… Они что-то разблокировали и сбежали.
Я ждал их несколько дней.
Ну не могли они так со мной поступить! После всего, что между нами было…
Не могли, но поступили.

Цены на рабов, а тем более на рабынь, к этому времени уже на столько подскочили, что, продав одну из своих рабынь, я бы мог купить двухкомнатную, или, как минимум, хорошую однокомнатную квартиру. Потеряв обеих, я не только испытал нравственные страдания, но и понёс значительный материальный ущерб.
Секрет такого безумного повышения цен был прост. Иностранцы, стремясь во что бы то ни стало выкупить своих соотечественников и соотечественников своих соседей по континенту, постоянно повышали цены. Повышение цен на внешнем рынке вызвало повышение цен на внутреннем.
В полном отчаянье я пришёл к своему другу.
– Продай мне Машку!
– Какую Машку? Откуда ты знаешь, как её зовут?
Так я чуть было её не выдал.
Я так привык иметь в доме рабынь… Я был готов забыть свою потерю, лишь бы в моём доме вновь кто-то появился. Пусть не две, пусть одна, пусть не иностранка… Я ведь знал, что его Машке грош цена, её не купит ни один иностранец, она ведь наша, отечественная. Но он этого не знал. Повышение цен на внешнем рынке вызвало повышение цен на внутреннем. В этой связи даже наши отечественные проститутки сильно подорожали. Он бы мог при желании продать свою Машку на внутреннем рынке по той же цене, по какой продавались все прочие невольники.
Сашка ничего этого не знал, не понимал, и с этой точки зрения обстановку не анализировал. А я чуть было не проговорился. То есть проговорился, но выкрутился.
– Так у них у всех такие сложные имена, сразу не выговоришь. Я путаю Лину с Леной, Лену с Лайной… А другие ещё сложнее. Ну как их там… Фицжефрульт… Вообще не выговоришь. Поэтому я всех называю Машками.
Надеюсь, Машка, которая, конечно же, подслушивала и подглядывала, всё поняла и простила мне мою оплошность.
– Ну, так что, продашь мне свою девочку по номиналу?
Сашка родом с Украины, а фамилия у него еврейская, у него снега зимой не выпросишь! И ушёл я от него, несолоно нахлебавшись.
Пришёл домой, а дома так тихо, никто не пляшет, диски мои не перепутывает, посуду не моет…

В соответствии с Международной конвенцией всякое государство обязано возвращать беглых (не выкупленных) рабов их владельцу. Но где они? С кого требовать? Этого я не знал.
В соответствии с Гражданским кодексом я бы мог подать в суд. Но на кого? На продавца, который продал мне некачественные серьги? Но серьги ушли вместе с беглянками, мне нечего предъявить. Может быть, на провайдера, или как он там называется? Спросить бы, да не у кого. Вот Лина и Лена в этом разбирались. Они бы мне подсказали. Но где они?
Страшно представить их где-то вдалеке с порванными ушами… А серьги, которые я им подарил, такие красивые и недешёвые, может быть, лежат на дне мусорного контейнера, прилипли там и не вываливаются даже тогда, когда контейнер переворачивают.

Много раз я консультировался со специалистами, выходил в интернет, посылал запросы… Всё безрезультатно.
И вдруг, когда я уже совсем было потерял надежду и смирился с потерей, пошли сигналы… С помощью интернета, продвинутых друзей и очень недешёвых специалистов мне удалось расшифровать сигналы, убедиться, что серьги всё ещё в ушах, и установить место нахождения моих беглянок!

Ну, девочки, теперь всё! Как только я вас найду, если, конечно, найду, будем тянуть жребий. И уж кому выпадет быть проданной, ту и продам, расплачусь с долгами, а вторую, оставшуюся, окружу теплом и заботой. Закажу для неё самые дорогие, самые красивые колодки, закую в самые лёгкие, может быть, даже пластмассовые цепи… Но на ночь буду всё это снимать и пристёгивать её к батареи самыми безобидными наручниками.
Взятой под залог квартиры суммы мне хватило на билет туда и осталось на три билета обратно. На прочие расходы и на загранпаспорт я всё же выпросил у Сашки некоторую сумму в долг. Унижался, называл его самым везучим рабовладельцем, расписку написал…

Я вышел из аэропорта, гордый и одухотворённый, а через час я уже стоял на деревянном помосте. А за полчаса до этого, как сейчас помню, меня взяли под руки и затолкали в машину. Разумеется, я возмущался:
- Как же так, я прибыл в вашу страну легально, у меня все документы в порядке…
- Совершенно верно, ­ объяснили мне, ­ документы в порядке, но вы невнимательно прочитали договор. Тут написано: «Государство обеспечивает безопасность…»
- Так в чём же дело?
- Вы не дочитали и расписались.
- Что я не дочитал?
- Тут написано: «Государство обеспечивает безопасность за отдельную плату».
- Я дочитал и с расценками ознакомился.
- Но не пожелали оплатить.
- Да я просто не успел.
- У вас была такая возможность.
- Когда?
- Когда вы спускались по трапу, к вам подходили.
- Да, подходили, но я не думал, что это так сразу…
- В этом была ваша ошибка.
- Но как же так, я приехал сюда, чтобы, в соответствии с международными соглашениями вернуть своих рабынь…
- Ваши рабыни в безопасности. Наше государство защищает частную собственность, и мы на неё не посягаем. Боимся.
- А меня ваше государство не защищает?
- А вы не являетесь частной собственностью. Вы свободный гражданин, а значит ничей. А так как вы ничей, то мы, не нарушая международных соглашений, можем вас присвоить, как ничейную собственность.
- А как же мои рабыни?
- А ваших рабынь мы не можем присвоить, они являются вашей собственностью и, если бы мы попытались их присвоить, то это бы расценивалось как покушение на частную собственность. По закону нас бы в этом случае могли привлечь за кражу. Но мы не нарушаем законов.
- Значит, я вправе их вернуть?
- Да, разумеется. И мы с радостью вам поможем. Мы даже постараемся, чтобы вы и ваши рабыни были проданы одному хозяину.
- Вы намерены продать моих рабынь… вместе со мной?
- Да. Раб моего раба мой раб.
- Ну, уж нет, мой пекулий вам не принадлежит. Законы я знаю.
- Чего, чего? – переспросил один из моих похитителей. – Какой ещё пекхулий? Да не нужен нам ваш пекхулий, – усмехнулся он и бросил взгляд туда, где по его мнению находится пекулий.
– У нас свои есть, – добавил второй, непристойно ухмыляясь.
– Ах, так вы не знаете, – обрадовался я, почувствовав своё интеллектуальное превосходство, – вы не знаете, что такое пекулий? Занимаетесь тут чёрти чем, воруете россиян, а истории не знаете. Пекулий – это собственность того, кто сам является чьей-то собственностью. И мой пекулий вам не принадлежит!
- Да что вы так нервничаете? Никто не собирается лишать вас… этого самого… пекулия. Но, подумайте сами, если вы вернёте своих рабынь, то мы вас сможем продать дороже, а вам в рабстве не будет так тоскливо и одиноко. Ваши рабыни будут выполнять часть той работы, которая будет поручена вам.
- Ещё неизвестно, кому вы меня продадите, и какая работа будет мне поручена. А, может быть, я сам себя выкуплю. Продам своих рабынь и выкуплю себя.
- Разумная мысль! И мы готовы вам помочь.
- Это как?
- Вы продаёте нам своих рабынь и за эти деньги выкупаете себя у нас.
- Одного по цене двух?!
- Мы не настаиваем. Желаете на помост?
- Желаю! – гордо заявил я.
И оказался на помосте.

Да, я оказался на помосте. Или, поскольку я стал товаром, то правильнее было бы сказать, на прилавке. Стоя на прилавке, ­ а лежать нам, живому товару, орудиям труда, не разрешалось, ­ мы испытывали жуткий стыд и поэтому между собой почти не разговаривали.
Мы стояли, низко опустив головы, и читали надписи на помосте. «Здесь был Вася», – прочитал я и задумался. Кто, как и чем сделал эту надпись? Сидеть и лежать нам не разрешалось…
Справа от меня стояла красивая девушка в короткой юбке. Глядя на неё, я испытывал двойственные чувства. Всего лишь несколько дней назад в моей собственности была такая же, даже две, а теперь я сам выставлен на продажу. А с другой стороны, мои рабыни всё ещё за мной числятся, я всё еще являюсь собственником… «А ты тут стоишь, – думал я – кто такая? Я по сравнению с тобой… У меня таких, как ты… Я раб-рабовладелец, у меня ещё есть пекулий…»
Как тешит раба чувство собственного превосходства… над другими рабами…
Вы ­ рабы! Стоите тут!.. А я – в душе – человек свободный, хотя и раб юридически. Я, даже в рабстве, смогу сохранить чувство собственного достоинства. А вы не сможете. К тому же у меня есть пекулий. Я могу при желании продать свой пекулий и себя выкупить. А вы – простые рабы! К тому же у меня есть образование, меня не заставят, как вас, мыть посуду, ха-ха, я дорого стою…
Но что-то подсказывало мне, что было бы лучше, если бы меня купили не задорого, тогда бы мне было легче себя выкупить.
Так простоял я один день, потом второй…
Девушку в короткой юбке давно купили, парня, который стоял слева, тоже…
Между прочим, нас очень даже неплохо кормили, под вечер уводили под навес, выдавали матрасы и подушки, желающие могли принять душ. Правда, всё это предоставлялось нам за наши деньги и стоило безумно дорого, гораздо дороже, чем где-либо…
На третий день торговля шла особенно бойко, почти всех купили.
Обычно нас охраняли два-три надсмотрщика, но так как нас, непроданных, осталось только двое, то и количество надсмотрщиков сократили, остался один. Можно бы было убежать, но я решил ещё немного осмотреться.
Утром привезли новую партию невольников и под вечер всех продали. Кроме меня. В эту ночь меня никто не охранял.
На следующий день с меня сняли наручники. Весь день я простоял на помосте без наручников. «Раба не водят на цепях. К чему они? Ведь он так предан! Он так мудро отрёкся от царства, которое у него отняли…» Нет, это не обо мне писал Антуан де Сент-Экзюпери! Я ещё не отрёкся от царства, которое у меня отняли! Я ещё не отрёкся… Я ещё не упал в цене… Я просто устал. Я так устал, что не мог думать уже ни о чём, кроме как о том, что бы поспать. Все разошлись. Я прилёг на помосте и уснул. Засыпая, нацарапал на помосте ключом от заложенной квартиры: «Здесь был Андрей, свободный гражданин свободной России. И я не продаюсь! Не покупают...».
И уснул.
Как и в прошлую ночь, меня никто не охранял.
Утром привезли новую партию невольников.
Я встал, пристроился с краю и простоял весь день, ни кем не купленный. Конечно, я бы мог беспрепятственно уйти, обратиться в российское посольство... Но, в конце концов, заело: да неужели я и в самом деле никому не нужен? Пусть не молод, но у меня образование. Я бы мог работать преподавателем. Правда, не знаю языка, но Василий Аксёнов тоже плохо говорил по-английски, и, тем не менее, когда его лишили советского гражданства, он стал преподавать... А чем я хуже Аксёнова? А Эзоп? Чем он лучше меня?..
«Но однажды его освободят. Когда он состарится настолько, что уже невыгодно будет кормить его и одевать, тогда ему дадут безграничную свободу».
Но я ещё не стар. У меня ещё деньги остались… Немного, правда, но есть… У меня ещё сумка с одеждой в камере хранения…

На другой день всё повторилось. Привезли новую партию рабов. На помосте было тесно, меня столкнули, я упал. Хотел взобраться и встать на прежнее место, но не смог. Постоял рядом с помостом, подумал и пошёл… Пошёл, как говорится, куда глаза глядят. Меня никто не остановил.

Я шёл по незнакомым улицам чужого города, чужой страны и думал, как жить дальше. И стоит ли. А если всё же стоит, то как? Ну, предположим, обращусь я в Российское посольство. В лучшем случае меня отправят на родину. А там? С работы уволился, и обратно меня уже не примут. Квартиру заложил, большую часть денег потратил...
«Три дня он будет ходить от шатра к шатру, с каждым днём теряя силы, тщетно упрашивая принять его в услужение, – а на исходе третьего дня всё так же мудро и безропотно ляжет на песок. Я видел, как умирали в Джуби нагие рабы. Мавры не мучили их и не добивали, только спокойно смотрели на их долгую агонию, а ребятишки играли рядом с этим печальным обломком кораблекрушения и спозаранку бежали поглядеть, шевелится ли он ещё, – но глядели просто из любопытства, они тоже не смеялись над старым слугой. Всё это было в порядке вещей. Как будто ему сказали «Ты хорошо поработал, ты вправе отдохнуть – ложись и спи» Так он лежал, простёртый на песке, ощущая голод – всего лишь головокружение, но вовсе не чувствуя несправедливости, а ведь только она и мучительна. Понемногу он сливался с землёй. Земля принимала иссушённые солнцем останки. Тридцать лет работы давали право на сон и землю».

А я? Какое право имею я на сон и землю?
Три дня я буду ходить по улицам незнакомого города, а на исходе третьего дня «мудро и безропотно» лягу на асфальт? И ребятишки будут играть рядом с этим печальным обломком кораблекрушения…

И вдруг кто-то дёрнул меня за рукав. «Машка», – подумал я. Только она может вот так, непосредственно, по-детски… Но как она здесь оказалась? Как бы мне хотелось, чтобы это была она, моя несчастная соотечественница.
Я оглянулся.
– Ты не нас ли, случайно, ищешь? – спросила Лена, которая, находясь у меня в рабстве, лучше, чем Лина, научилась говорить по-русски.
– Вас, – сказал я и замер от прикосновения Лины, которая стояла рядом.
– Ты на нас не сердись, – сказала Лена.
А Лина положила голову мне на плечо.
– Ну что вы, как я могу на вас сердиться? Ну, сбежали, теперь вернулись. Я вас прощаю.
– Да нет, не за это.
– А за что?
– Мы тебя купили.
– Меня???
– Да.
– Как вы могли меня купить?
– Так же, как ты нас.
– Ха! Вы не могли меня купить. Да, я был на помосте, но я сбежал, так же, как и вы.
– Да, теперь ты беглый раб.
– Чей... раб?
– Наш.
– Это как?
Лена стояла слева. Я повернул к ней голову и вдруг почувствовал, как на моей правой руке защёлкнулись наручники. Мне стало страшно.
– Мы наблюдали за тобой три дня, – сказала Лена, – а когда цена на тебя упала, мы тебя купили. За пятьдесят центов. Но не стали сразу забирать. Нам хотелось посмотреть, не захочет ли тебя купить кто-нибудь ещё. Если бы мы не поторопились с покупкой, то могли бы купить тебя ещё дешевле.
– И что вы теперь намерены со мной делать? – спросил я, всё ещё думая, что девочки шутят.
– А что ты намерен с нами делать?
– Ну, если всё так серьезно, то одну из вас я продам, а так как любая из вас стоит значительно дороже меня, то я смогу выкупить себя и прикупить ещё нескольких таких же, как я.
– Ты вправе нас продать, но мы не обязаны продавать тебя.
– И что это значит?
– А это значит, что, если ты нас продашь, то отправишься с нами к новому хозяину и будешь делать ту работу, которая будет поручена нам.
– Но у меня на руках документы. Вы мои рабыни и, в соответствии с международными соглашениями, я имею право вас вернуть.
– И у нас документы. И мы имеем на тебя все права. Может быть, вернёмся на помост, или, как там у вас в России говорят, на прилавок?
Я ещё не лёг, но уже сел на асфальт, а так как Лина рядом со мной не села, то моя правая рука, пристёгнутая наручниками к её левой руке, оказалась
поднятой так, как будто я проголосовал. Девочки гладили меня по голове и о чём-то говорили между собой по-английски. Из их разговора я понял только несколько слов: «The house», «The man», и «Mother». Но и по интонации я мог понять, что речь шла о моей судьбе, или, как говорят в России, о моей незавидной доле.
– Если ты не против… – сказала Лена.
– There it will be good you, – добавила Лина.
– Да, тебе там будет хорошо, – подтвердила Лена.
– Где? – спросил я, готовый ко всему.
Лена ласково так коснулась мизинцем моей щеки и куда-то побежала, но через минуту вернулась с тремя морожеными. Я, конечно, не отказался. Почему бы ни облизнуться сладеньким перед тем, как меня отправят туда, где мне будет хорошо.
Мы ели мороженое медленно, как будто прощались с тем миром, где нам всем было плохо, и предвкушая радость переселения в тот мир, где нам всем будет хорошо.
– Если ты не против, – сказала Лина с обворожительным акцентом и потянулась к урне, чтобы выбросить бумажку от мороженого, но не дотянулась, так как была пристёгнута ко мне наручниками.
– Да, если ты не против, – повторила Лена почти без акцента, – мы отведём тебя к моей маме. Ей очень нужен мужчина в доме.

Её мама была не в моём вкусе. Да и я тоже был не в её. Но мы сделали вид, что полюбили друг друга…

Когда Лена с Линой приходили к нам в гости, я старался на них не смотреть. Такая тоска…

А когда у нас родился мальчик, то мы все от счастья плакали, а мне даже показалось, что в жизни есть смысл.

Так кончаются американские мелодрамы.

На самом деле, никто у нас не родился, мы просто жили, ездили на дачу, которая у них называется загородным домом, собирали клубнику и пили домашнее вино…

Потом я умер, меня похоронили, а их мама, то есть мама Лены, выгодно продала мои рукописи, их опубликовали, сначала на Западе, а потом в России…

Да не расстраивайтесь вы, всё кончилось хорошо!





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 28
© 06.03.2018 Алекс Оков
Свидетельство о публикации: izba-2018-2216477

Рубрика произведения: Проза -> Фэнтези












1