Серия 7. Монастырская бойня


Совпадение имен и событий произведения с реальными именами и событиями являются случайными.

Седьмая серия
МОНАСТЫРСКАЯ БОЙНЯ


2016

Двухъярусная квартира. Под навесом внутреннего балкона тренажерный уголок. Боксерский мешок висит на ремнях, на станине каучуковый манекен, инерционные эспандеры, никаких тяжестей в виде гирь, штанги или гантелей. Секачев снимает пиджак, кладет на сложенные маты, обозначает пару ударов по мешку. Шум воды прекращается. Из ванной появляется Лосев с полотенцем на плече, хлопает себя по щекам, втирает одеколон.
     - Тренируешься? Худой, форму держишь, а у меня живот растет, – Секачев выходит из-под балкона. – Напрасно ты усы сбрил! Генерала получишь, скажут, внук генеральский в штанах с лампасами. Еще в Москве спал, голова не варит. В поезде американка соблазнила. А ты жене изменяешь? Это чья квартира, не похожа на семейное гнездышко. Убежище холостяка, сразу видно.
     - Эллы квартира. – Лосев трогает пальцем губу под носом. – Сбрить давно просит, а я все тебя слушал, советы старые. Жену люблю, а квартира Сафарова. Помнишь боевое крещение? Кучумов не в счет. Элла выкупила, спартанскую обстановку сохраняет. По выходным трусы оденет и майку, тренируется. – Лосев говорит почтительно. – 500 ударов в минуту. Мировой рекорд, между прочим.
     - Зачем позвал, – Секачев, обернувшись, смотрит наверх. – А там что?
     - Сейф. Стол, стул. Счеты деревянные. Пойдем, Секач! Покажу кое-что, – Лосев поднимается по лестнице, вешает полотенце на перила, оглядывается. Секачев нехотя поднимается. Лосев гремит сейфом. Когда Секачев выходит, сразу узнает кейс-атташе Тагирова. Лосев вынимает пластиковые папки, показывает. – Четырнадцать контейнеров . Ценные бумаги США. Считать не разучился? 70 миллионов, должно быть 75. Элла из кабинета вынесла.
     - Это как понимать. Чистосердечное признание?
     Лосев засовывает папки обратно, закрывает кейс.
     - Тагиров вызвал Эллу срочным порядком, отдал саквояж, просил мне передать.
     - Мороз по коже, – Секачев спускается вниз. – Выпить надо. Есть что-нибудь?
     - Запас всегда есть. – Лосев поясняет с сожалением. – Элла, когда выходит из депрессии, мешок колотит, и водку пьет. Потом неделю отмокает, отсыпается на таблетках. Через 10 дней в полном порядке. Полгода можно спокойно жить, иногда полтора. В клинике лечили, толку никакого. Лучше так, чем наркотики.
     - Как чемодан у тебя оказался?
     - Я же говорю, – Лосев гремит наверху сейфом. – Ты в баре сидел, я на мониторах. Вижу, Элла в паркинг заехала, в лифте поднялась, трубку не берет. Они минут 10 общались, из кабинета вышли, он ее до лифта проводил. Реутов свидетель, Тагиров в кабинет вернулся. Она спустилась в сопровождении капитана, он кейс мне доставил, в это время драка началась, звонок по 02, клуб заминирован. Я Реутова на мониторах дежурить оставил, – Лосев спускается по лестнице. – Банду взяли, оружия при них не оказалось, зато грузовик с контейнерами. Несколько тонн взрывчатки, в документах печать клуба, подписи Алика Тагирова, он показания дает. Папаша застрелился, на руке следы газов, а вот кто Тенгиза убил? Гвоздь в голову, словно молотком забили. Шиферный гвоздь, сантиметров 20, шляпка диаметром с 10 копеек. Жестко.
     - Джонсон убил! Ушел тайным ходом. Упустили.
     - Помешался на своем Джонсоне. Есть другой вариант. Тагиров сына убил в пылу ссоры, как Иван Грозный, потом понял, что деваться некуда, застрелился. Тайный ход. Не факт, что им кто-то пользовался, кроме Тагирова. Кто-то поставил трюмо на место? Сам и поставил.
     - Чисто вы тут работаете! – Секачев невзначай трогает кобуру, нюхает подмышку. – Надо было в гостиницу ехать, душ принять. Прямо с корабля на бал, ни выспаться, ни поспать.
     - Я вообще думал, ты в отель поехал, – спустившись вниз, Лосев смотрит сочувственно. – Прими душ, без проблем. Рубашку дам. Побриться не желаешь? Электробритву или станок.
     - Лучше станок, – Секачев вдруг делает подсечку. Лосев с грохотом валится на пол. Секачев прыгает сверху, одной рукой хватает за кадык, другой тычет стволом в ухо.
     - Сохатый!! Как чемодан у тебя оказался, ты его убил??
     - Да отпустит ты, – Лосев елозит ногами. – Сдурел? Секачев!!
     - Я тебя в Лефортово упакую! Где Меркулов?!
     Лосев перестает сопротивляться, покраснел, глаза выпучены, похож на рака вареного. Секачев остывает, отводит пистолет. Отпускает горло, встает. Лосев продолжает лежать.
     - Чего разлегся, – Секачев наклоняется, протягивает руку. – Живой?
     - Лечиться надо, – презрев руку помощи, Лосев встает сам. – Со стволом кинулся. Я бы тебя сбросил. Забыл, как шкафчики собирал в гармошку? Сидел бы в тюрьме. За убийство полицейского. – Лосев удаляется на кухню оскорбленный. Секачев заталкивает пистолет в кобуру, для надежности защелкивает клапан, идет следом.
      - Извини. Погорячился. Я с предохранителя не снял. Возьмешь на службу?..
     Успокоившись, они сидят на диване, собираются пить на мировую. Шторы задернуты, горит свет. Перед ними на стеклянном журнальном столике бутылка водки и коробка апельсинового сока. Они откровенничать не спешат. Лосев делает глоток, трогает пальцем губу под носом.
     - Секачев. Твою жену как зовут?.. Линда, помню. Хорошо живете?
     - Плохо. Вообще не живем.
     - Вот-вот! Как пес бешеный кидаешься.
     - Она дочь начальника, все непросто.
     - У всех непросто. Я не про то спрашиваю. Ты бы пошел на преступление? Ради жены.
     - Мы в разводе.
     - Допустим. А дочь?
     - Она в Англии. Куда клонишь?
     - В чемодане выкуп. Деньги за нашу дочь с Эллой, похитили маленькой. Два годика было. Тагиров деньги дал, из залога вчера выкупил, Элла помогала.
     - Слишком большая сумма, – Секачев хмурится.
     - Элла сообщила Тагирову, что Меркулов жив, тот испугался, – Лосев делает глоток из стакана. – Джонсон нашел нашу дочь, встречался с Эллой, с Меркуловым. В общем, они договорились.
     - И ты молчал!? – Секачев негодует.
     - Как тебе говорить, если ты сдуру за пистолет хватаешься. Она сегодня утром рассказала, пока ты в больницу ездил. Зачем тебе Платон Ермаков? Пост выставил, парни с ног валятся, всю ночь не спали. Секачев, послушай. Поезжай-ка в Москву, мы тут сами разберемся. Отчитаешься перед тестем. Тагиров застрелился, банду террористов взяли. Про деньги не упоминай вообще. Спасение Меркулова входит в сумму договора. Джонсон предупредил покушение, спас Меркулова, вернул дочь. Он тоже рискует, пошел на сделку.
     - Агент ЦРУ? 
     - И что! Теперь двойной агент. Ему скрываться от хозяев до конца жизни, внешность менять, документы, за ним охота начнется, не фунт изюма. Он рискует. Какая тебе разница? Не твои деньги. Тагирова. А он мертв.
     - Не понимаю, – Секачев делает глоток из стакана. – Вкуса не чувствую. Вода, что ли?
     - Ага, из-под крана. Ты как Элла. Ей стакана бывает мало, вкуса не чувствует.
     - Не морочь мне голову. Откуда такие деньги? 70 миллионов. Бассейн денег.
     Лосев разбавляет свой стакан апельсиновым соком.
     - Удобная система расчетов. Каждая бумажка от 100 тысяч до миллиона, вроде банковского векселя на предъявителя. Безнал отследить легко, наличку таскать чемоданами, пересчитывать долго, а тут в каждой упаковке по 5 миллионов, папки запечатаны. Партнеры заключают сделку под гарантию Федеральной Системы, банк ставит номерные пломбы. Министерские подписи, плюс сопроводительные бумаги. Украсть невозможно, бессмысленно.
     - 70 миллионов! Так нельзя, Сохатый, не по-товарищески.
     - Это выкуп, Толя, плата за жизнь Меркулова и мою дочь. Предлагаешь тестю своему отдать? Спасибо не скажет. Операция прошла, банду взяли, потерь нет. Осталось чемодан отвезти Меркулову, дальше его задача, а иначе как? Сорвем договор, все обратно раскрутится. Джонсон профессионал. Допустим, это он застрелил Тагирова, что с того? Проведем как суицид. Убил сына, потом застрелился, пьяный был. Шито-крыто. Чего не пьешь?
     - Водку не люблю. – Секачев соображает. – А Реутов. Он в курсе?
     - Он подчиненный, покажет. Принес чемодан, сидел в автобусе. Получит майора, поощрим. В саквояже могли быть улики, так и есть. Поступило сообщение, клуб заминирован, спасали документацию. Элла акционер.
     - Чемодан засветился, искать будут.
     - Положим в него другие бумаги, акций полно.
     - Это должностное преступление, подлог, сокрытие улик. Пособничество врагу.
     - Зря я тебе чемодан показал. Честный! А в автобусе что предлагал? Убить Джонсона. Забыл? Он Меркулова предупредил, от покушения спас. А рыльца московские в пуху, и лапы в меде. Тагиров с твоим тестем работал, думаешь, не знаем? Вот и решай. Ты с нами или с тестем, – Лосев поднимается, со стаканом в руке подходит к окну, отдергивает штору. На улице солнце. Секачев валится с дивана, стакан катится по полу, разбрызгивая остатки содержимого.
     - Ты чего?
     - Задерни! Стройка там, – Секачев на четвереньках отползает в сторону, выбираясь из-под сектора обстрела, поднимается без тени смущения. – И все-таки, скажи. Джонсон! Кто он такой?
     - Ты вначале решай. Иди сюда!
     Секачев бочком приближается со стороны, выглядывает из-за шторы, вместе смотрят в окно. Возле трансформаторной будки стоит полицейский «Мерседес». Рядом паркуется каблучок.
     - Помнишь, Секач? Леня нас натаскивал. Операции Драма разрабатывал.
     - Старик в плаще!
     - Сам ты старик, – Лосев задергивает штору. – Он был в нашем возрасте, как мы сейчас. Специалист по внедрению. Делом Тагирова военная прокуратура занимается. Следственный комитет, твое ведомство подключится, желающих лавры делить много будет. Решай сейчас, на берегу...
     Секачев медлит с ответом. У Лосева вибрирует телефон, он смотрит вызов, медлит с ответом.
     - Меркулов звонит. Ты с нами или нет?
     Секачев кивает, Лосев отвечает на звонок.



1997 год

Зимний заснеженный лес, территория загородного монастыря. На подъезде ведется стройка, складированы поддоны с кирпичом. Скорая помощь заезжает через ворота. Тучный батюшка в черной рясе стоит возле бокового выхода из церквушки. Две согбенные старухи, отпихивая друг друга локотками, лобзают батюшкину длань. Из Скорой помощи выходит парень в черной униформе.
     - Здравствуйте! Вы тут настоятель?
     Священник отнимает руку у прихожанок, берется за золотой крест.
     - Отца Иоанна нет. По благословлению Божьему, я отец Феодор. На машинах, молодой человек, в храм Божий не заезжают, снаружи стоянка для этого. Чего ты хотел?
     Старухи в черных платках спешно крестятся. Будь их воля, они бы молодого человека ногами затоптали.
     - Виноват. А где Козыря найти?
     Отец Феодор осеняет прихожанок золотым крестом.
     - Пожертвуйте на храм, и воздастся сторицей. Идите с Богом!
    Старухи прикладываются на прощание, целуют крест, и удаляются, поправляя на головах платки и непрестанно оглядываясь. Раздается колокольный звон. Батюшка поворачивается.
     - Какой козырь. Здесь в карты не играют. Кого ищешь?
     - Больной в машине, контуженный.
     - Тут не больница, а храм Божий. Прости Господи, помилуй нас грешных.
     - Козырь, это я так сказал, на всякий пожарный, если настоятеля нет. А Драма здесь?
     Батюшка осанисто поворачивается, крестится на храм.
     - Знать, вертеп ищешь. Господь очищает, и тебя милостью не оставит. Заблудился сын сатаны, поезжай себе с миром. Принеси достойный плод покаяния.
     Парень смотрит на строительные леса, где копошатся работяги в грязных ватниках.
     - Мне монастырь нужен, мужской. Сказали, где стройка, там спросить.
     Батюшка хватается за свой крест, устремляется к низенькой двери.
     - Отец Федор! Куда вы?!
     Тот на мгновение останавливается, указывает рукой, отсылая грешника подальше в лес.
     - В скит. Поезжайте в скит! – привычно сгруппировавшись, батюшка ныряет за дверь.



Высокая стена, сложенная из природного камня, припорошена снегом, поверху идет колючая проволока. Ворота глухие, окошечко КПП похоже на зеленую амбразуру, красная кнопка звонка. Над воротами видеокамера, на стоянке два джипа. Из леса выезжает Скорая помощь, останавливается перед самыми воротами. Из кабины выходит тот самый парень в черной униформе, в сомнении осматривает ворота.
     - Ничего себе, скит, – нажимает кнопку, зеленая амбразура приоткрывается. Из КПП смотрит лицо кавказской национальности. Недобро смотрит, как через прорезь пулемета Максим.
     - Чего хотел?
     - Козыря позови!
     - Какой такой козырь? – гортанно спрашивает тот. – Сам ты кто?
     - Из госпиталя, служба охраны. Козырь в курсе.
     - Отец Павел сейчас выйдет. Подожди.
     Амбразура с решительным стуком закрывается.
     - Крепость турецкая. На хрен мне твой Павел. Сказал же, Козыря позови!
     Открывается дверь, выходит юный священник в черной мантии, на голове клобук, голубые глаза из-под черной вуали смотрят деланно кротко. Батюшка с печатью мирского порока на лице.
     - Здравствуйте. Что вы хотели? – голосом ангела спрашивает он.
     - Больного доставили. Козырь в курсе.
     - Тут не больница.
     Непрошеный гость вздыхает с досадой.
     - Это я понял, тюрьма реальная. Ты Козырю скажи. Должника его привезли, Борьку Ломова. Сами разбирайтесь, медицина бессильна. Приказали, мы доставили. Ферштейн, батюшка?
     Отец Павел поворачивается, кивает амбразуре. Щелкает привод, ворота открываются. Скорая помощь заезжает во двор. Два свирепого вида кавказца в зимнем камуфляже стоят на въезде, вооруженные автоматами Калашникова.
     Старинное здание из вышарканного временем кирпича, арочные проемы окон и дверей, поверху второго этажа идет балконная галерея. Двое пожилых работяг в ватниках машут метлами, далее несколько бревенчатых бараков с решетками на окнах. Понизу кирпичного здания, под галереей, кованые двери, узкие подвальные окна. Скорая помощь с выдвинутыми наполовину носилками стоит возле подвала. На носилках лежит Ермаков в белой рубахе без воротника, в шортах-штанах, лицо изрядно побито, узнать трудно. Запястья сцеплены черной пластиковой стяжкой, щиколотки связаны вафельным полотенцем, глаза закрыты. Пленника разглядывает мужчина в джинсовом костюме. Наклонившись, треплет Ермакова по каменному лицу, тот не реагирует.
     - Эй, Боря! Хватит спать. Почему раздетый?
     - Распишитесь! – сопровождающий санитар в халате поверх униформы, держит документы. – Буйный. Еле втроем справились, обученный парень. Восемь кубиков вкатили, не помогло, пришлось шокером успокоить. Одевать его, что ли? Каким нам привезли, таким дальше отправили. Если ваш персонаж, распишитесь, чтобы недоразумений не было. Ломов, Борис Юрьевич. Он?
     - Вроде он.
     - Проверяйте! Вот его документы, ксерокопия паспорта, Свидетельство о рождении. Баба сдала участковому. Пьяный ее побил, буянил, мебель в доме переломал. Протокол составили, контуженный он, мозги напрочь свернуты, менты в райцентр направили. В неврологии посмотрели, потом в область, потом уже к нам. В монастыре одежка найдется? Вот, здесь распишитесь.
     Козырь поворачивается, жестом подзывает мужичков. Бросив метлы, те подбегают, на ходу срывают шапки. Молча стоят, как холопы перед барином, ждут указаний.
     - Тащите эту канитель! Петровичу на подселение, – он поворачивается к отцу Павлу, показывает на папку. – Распишись. Драма кушать не начал?
     - Третий месяц не ест, – отец Павел расписывается в документе. – Святым духом питается.
     - Крыс хавает. Матрас на пол бросьте, этого положите, не развязывайте. Доходяги гребаные! На фарш пущу, – поворачивается к Скорой помощи. – Носилки освободят, ждите за оградой.



Подвальная келья. Арочный потолок, кирпичные стены. Застеленная кровать, электрический обогреватель, тумбочка под узким окном, решетка не требуется. Дверь приоткрыта, за ней мужские голоса. В углу кинут полосатый матрас, на нем лежит Ермаков. Он приходит в себя, поднимает связанные руки перед собой, рывком садится, осматривается. Посреди комнаты кособокий мольберт, сколоченный из брусков.
     - Понял я, понял, – в келью заходит Драма (лет 45), дверь за ним закрывается, снаружи лязгает замок. Рыжая щетина, впалые щеки, он оглядывается на дверь, подносит палец к губам.
     - Соседа подкинули. Ты кто такой?
     Ермаков понимающе кивает.
     - Привет, Петрович! Сына не узнал, что ли? Второй месяц по моргам, ты вон куда. Верующим стал, – он протягивает запястья. – Расцепи хомут, кости режет.
     - Запретили развязывать, – Драма подмигивает. – Лицо знакомое, вспомнить не могу.
     Ермаков с силой резко бьет сцепленными руками по колену. Пластиковая стяжка расцепляется, отлетает в сторону. Из порезов на запястьях сочится кровь. Ермаков развязывает полотенце на ногах.
     - Просил расстегнуть, трудно, что ли.
     - Боря!? Совсем большой вырос! Не узнал я тебя.
     Драма оглядывается на дверь, берет с тумбочки бритвенный станок, разбирает.
     - Бритву положи, порежешься, – предупреждает Ермаков.
     Глаза Драмы озорно блестят, он изображает слегка тронутого.
    - Я вооружен, и опасен! Владею нунчаками. Мой папа Нью-Йорк держал. Крыша по-нашему. Марио Пьюзо. Русский эмигрант, после Революции бежал на Сицилию, умер без покаяния.
     - Сейчас уходим, – Ермаков говорит тихо, но внятно. – Ты меня слышишь?
     Драма продолжает громко.
     - Боря, ты что. Давно в России? Замерзнешь в сугробах. За границу никто не пустит. Или мы через полюс? Надо ледоруб взять, – Драма, продолжая молоть всякую чепуху, берет с мольберта карандаш, начинает затачивать. – Мы Бронштейна в прорубь спустим. Сейчас! Нарисую план, как Берингов пролив одолеть. Через Чукотку.
     - Кто тут главный?
     Драма чертит план скита, охрану обозначает цифрами, показывает.
     - Трех монахов зарезали. Дело громкое было. Один студент, другой изобретатель, третий бывший сотрудник. Молодые парни, сан приняли, а тут водку гонят. Милиции доступа нет. Люди пропадают. Откуда кресты золотые, а джипы? Кавказцы охраняют, иноверцы. Монахи решили шум поднять. Зарезали всех троих. А ты говоришь, в Америку. С Козырем шутки плохи.
     Ермаков смотрит в сомнении. Драма как будто и в самом деле слегка того.
     - Петрович, я понял. Вначале выйдем из кельи. Скоро придут?
     - Еда убивает человека!
     - Убийцу монахов поймали?
     Драма косится на дверь.
     - Никуда он не бежал. Тут и жил. Следственные органы округу шерстили. Нет, чтобы подвалы обыскать. – Драма понижает голос. – Козырь заставил сдаться. Псих и псих. Держат в психушке. Что Меркулов, вытащит нас? Я бы и сам вышел, только колют меня шприцамит, реакции нет.
     - Петрович. Ты куда деньги дел? 75 миллионов. Из-за них вся бодяга.
     - Боря, – Драма оглядывается на дверь. – Я на больничке был, кишки штопали. Кто-то стукнул, на выписке меня взяли. Колют, препараты новые, испытывают. – Драма берет второй карандаш, бубнит, не интересуясь реакцией собеседника. – Красота спасет мир. Из чрева потекут реки воды живой.
     Ермаков в ожидании хозяев осматривает помещение, исследуя на предмет подручных средств.
     - А где иконы у тебя? Стены голые.
     Драма смотрит в негодовании.
     - Мама мыла раму, мама мыла раму. Мама вся в мыле, устала бедная. Кто сказал, что человек должен жить в комфорте. Отцу нужен Сын. Адама выгнали из Рая, за что? В школу отправили! Чего захотели паршивцы! Антихрист идет с ножичком, пуповину резать, – Драма рассматривает остро заточенный карандаш на свет, пальцем щупает кончик. – Я не могу убивать. А ты, Боря?
     Дверь с лязгом открывается. В келью заходят два кавказца, с дубинками. Драма сидит на кровати, на мольберте выставлены картонки с рисунками. Ермаков стоит рядом, в руке карандаш. Оба оборачиваются. Охранник постарше сверкает золотым зубом.
     - Петрович! Ты зачем его развязал? Накажу. Ты, новенький! Быстро сюда. Руки!
     - Ашот, я не развязывал его, – Драма оправдывается. – Он сам развязался.
     Ермаков поднимает руки, забыв положить карандаш.
     - Руки вперед, – приказывает Ашот, отцепляя с ремня наручники, делает шаг навстречу, вдруг замирает, стоит столбом. Второй охранник видит, как из его уха выскочил карандаш. Ермаков по-прежнему стоит с поднятыми руками. Поверить, что карандаш вошел в одно ухо и вышел из другого, невозможно. Ермаков хлопает Ашота по плечу, тот падает. Второй охранник взмахивает дубинкой, летит по инерции, валится на мольберт, в грохоте обломков хруст не слышен. Ермаков сворачивает ему шею раньше, чем бедняга достиг пола.



Разделочный цех напоминает нечто среднее между моргом и хладобойней. Большая мясорубка, плаха с топором, на стене тесаки с кривыми рукоятками. Оцинкованные столы с желобами. Корыта, кастрюли, огромный казан. Козырь в клеенчатом фартуке и болотных сапогах стоит возле мясорубки, проводит пальцем по пульту, нажимает. Заглядывает в бак. Барабан начинает вращаться с мышиным писком.
     - Придет серенький волчок, и укусит за бочок, – напевая колыбельную, Козырь выключает мясорубку, поворачивается. Отец Павел сидит за низеньким столом, широко расставив ноги под мантией. Черный клобук стоит на столе. Свободной рукой батюшка крестится, пьет красное вино из бокала. Белокурые локоны забраны на затылке в беличий хвост.
    - Рабочий мужчина. Жалко.
     Козырь подходит к столу, вытаскивает пистолет из-под фартука, кладет на стол, садится.
     - Как тебе не стыдно, Паша. Вино пьешь.
     - От рака предупреждает.
    - А я самогон. Под нашествие фашистов, – Козырь наливает из большой бутыли полный стакан. – Водка ацетоном пахнет. Боря мне денег должен. Лет пять назад кинули моих пацанов на лимон баксов. Красной ртутью бредили, сертификаты с печатями, в контейнерах под пломбами, техническая ртуть оказалась, для приборов. По лимону за год ответит.
     - Ты мечтатель, Вова. Утопист.
     - Не Боря. Драма ответит. Когда начну резать, расписку напишет тот или другой.
     - Почему Борю выдали? Афганцы. Боря вроде с ними работал?
     Козырь раскуривает трубку, зажимает согнутым пальцем раструб, пыхает.
     - Им Боря ничего не должен, Боря мне должен. Не бери в голову. За тебя! – Козырь треплет батюшку за колено. – Планы имею. Годика через три-четыре настоятелем будешь.
     - Вова, не гневи Господа. Настоятелей Священный Синод назначает, владыки небесные! А я кто? Архидиакон тихий, надо мной иеромонах, игумен. Правда! Состою в черном сане, перспектива есть.
     - В натуре масти тюремные. Черный сан? Слуги дьявола, что ли.
     - Белое духовенство, это кто жениться может, семью заводить, а черные монахи дают обеты. Связей не иметь с женщинами. Венец безбрачия называется.
     Козырь хохочет, треплет батюшку за колено.
     - С женщинами тебе нельзя. Венец безбрачия у тебя на лбу нарисован. Шалун ты наш монастырский. Хозяйство прибыль дает, три фермы, овцы, коровы породистые. Поголовье за сотню перевалило. Завод сырный, творог и масло, оборудование импортное, - бандит растопыривает пальцы, сжимает в кулак. – А трудников сколько держим. Никаких налогов. Ты друг или как? Раздевайся, Паша. Снимай штаны, рясу шелковую, надевай фартук резиновый.
     - Зачем? – батюшка пугается, ставит пустой бокал.
     - Сейчас Борю приведут. Грязную работу беру на себя, ты будешь присутствовать. Крестить тебя будем. Ты хочешь быть настоятелем? Сделаю, но постараться надо. А как ты хотел? Станешь иерархом, ментам сдашь. Я в розыске, Паша, должен быть в тебе уверен. Борю положим в корыто, резать начну.
     - И что потом?
     - Драма признание напишет, потом обоих на фарш или на колбасу.
     - Зачем тогда признание. Миллионы не получить.
     - Фарш доходягам, в честь праздника, а на бумаге Драма распишет, как по его наводке Костя Глушаков афганцев развел на 75 миллионов.
     - А вдруг не Глушаков. Тогда кранты. Самих на фарш пустят.
     - Не парься, друг родной. Кто не рискует, тот не пьет шампанское, – Козырь подливает отцу Павлу вино. – Драма под уколом раскололся. Он не помнит, но догадывается. Мы не суд присяжных, нам по барабану, но для афганцев надо с цифрами и датами, чтобы доказательно звучало. Будь здрав, боярин, – Козырь поднимает стакан с самогоном. – Потанцуем?
     - Глушаков церкви помогает. Новый храм строит.
     - Он себе помогает, настоятелю. Они в козырях ходят, а мы с тобой где? – бандит крупными глотками выпивает самогон, задрав голову, дергает кадыком, ставит стакан со стуком. – Прикинь. Два раза в неделю в Лавру фуру выкатываем, по городу и области магазины торгуют, все без пошлины! Ни государство, ни бандиты, ни органы нас не тревожат. Кто обеспечивает? Я обеспечиваю. А деньги где? Мясо, сыр, молоко! Водку гоним фурами по области, здесь разливаем! Марки акцизные кто привозит? Это миллионы и миллионы. А прибыль где оседает? Синод ваш, епархия наживается. Костя с губернатором в корешах, а я тут босяками командую, из собак шашлыки кушаю. Это справедливо? Прячусь от розыска, и что! С такими деньгами я бы давно документы сделал и жил припеваючи за границей. Лучше не расстраивай меня! Черный ты монах или белый, голубой в крапинку. Не порти праздник. Врубаешься?
     - Понял, Вова. Понял.
     - Ашот потерялся. Быстро! Слетай до кельи. Боря в отключке, пусть доходяги носилки принесут, Ашот сам пачкаться не будет. Бегом! Я пока декорацию сделаю, чтобы сговорчивей были.
     Батюшка выходит, забыв клобук на столе. Козырь поднимается, подходит к магнитоле на стене, включает проигрыватель, добавляет звук. Ленинградская симфония, нашествие фашистов. Козырь нахлобучивает клобук батюшки, брезентовые рукавицы. В фартуке, резиновых сапогах и клобуке, он выглядит уродливо и жутко. Дирижирует, марширует в соседнее помещение, вытаскивает на плече мясную тушу, кладет на плаху, берет широкий топор с изогнутой рукояткой, замахивается. Неожиданно Шостакович смолкает. Козырь оборачивается. Возле магнитолы стоит Ермаков, разглядывает забытый на столе пистолет.

*

Драма встречает Меркулова за воротами КПП, они дружески обнимаются. Из леса выезжает милицейский микроавтобус, следом Скорая помощь, замыкает кортеж патрульный уазик.
     - Неважно выглядишь, – Меркулов разглядывает Драму. – Леня где?
    - Батюшку колет. Гнев Божий не так страшен, как Леня. Голыми руками охрану положил, автоматы отобрал. Пикнуть не успели, попадали. Лежат в наручниках. Я тоже так умею! Старый стал.
     Меркулов машет рукой, появляется Лосев в форме, на подходе разводит руками.
     - Епархия разрешение не дает! Настоятель в отъезде. Здравствуйте, Валерий Петрович. Как вы?
    - Похудел на церковной диете. А зачем разрешение, – Драма делает широкий жест. – Охранники обезврежены. Все равно трупы осматривать.
     - Трупы, – Меркулов поворачивается. – Какие трупы. Чьи?
     - Два охранника, – Драма печально вздыхает. – Кровь из ушей брызнула. Инсульт, полагаю. Один мольберт сломал, споткнулся. Может, они и живые, я не врач. Диагноз сами поставите.
     Меркулов смотрит на Лосева.
     - Козырев в розыске. Зачем ордер? Обойдемся. Имеем право в экстренных случаях.
     - Козырь с собой покончил. – Виновато моргнув, Драма стряхивает ладонью притворную слезу.
    - Три трупа. Головорезы. Капитан! – Меркулов обращается к Лосеву. – Пока церковная братия не набежала, выставь посты. Никого не пускать.
     - Понятые?
     - Вначале сами, – Меркулов поворачивается к Драме. – Валерий Петрович, показывай, где тебя держали. Это придумать надо? В монастыре.
     Меркулов в сопровождении Драмы заходит в разделочный цех. Плаха усыпана красными щепками, на полу мелкие куски мяса, осколки костей. Под мясорубкой стоит большой казан. Выпускная решетка забита красной массой с прожилками, с желоба капает кровь. Отец Павел дрожащими руками держит стопку картонок, по очереди расписывается на каждой. Ермаков стоит в джинсовой куртке.
     - Что здесь произошло? – Меркулов смотрит с подозрением.
     Ермаков кивает на батюшку, забирает картонки, показывает.
     - Это свидетель тройного убийства. Вот показания.
     Меркулов поворачивается к Драме на входе.
     - Валерий Петрович! Вы, батюшка, тоже. Подождите за дверью, вас вызовут.
     Отец Павел делает шаг, путается в мантии, хватается за стол.
     - Вам плохо?
      Появляется Лосев с оперативниками. Меркулов командует.
     - Капитан! Проводи батюшку, пусть врач осмотрит.
     - Я арестован? – в глазах Павла взывание к милосердию.
     - Никто вас не арестовывает. Лосев! Помоги батюшке, проводи до врача. Товарищи, выходим! Я вызову. Ждите распоряжений.
     Как только все выходят, Меркулов закрывает дверь, поворачивается к Ермакову.
     - Три трупа. В монастыре. Совсем озверел?
     - Я по ходу старое убийство раскрыл, вот показания.
     - Что за каракули, – Меркулов перебирает картонки.
     - Вселенная, Драма рисовал. Показания на обратной стороне. ОПГ. Лидер Козырев Владимир, скрывался здесь.
     - Кстати. И где он? – Меркулов подходит к плахе. – Опять волки? Здесь не лес, тут монастырь. Говори.
    - Козырь тушу вынес, поросенка, – Ермаков указывает на мясорубку. – Центрифуга, три фазы, с костями мелет 2 тонны в час. Собачий фарш делают, продают через сеть полуфабрикатов. Я поросенка рубил и через мясорубку. Батюшка впечатлительный, написал правду. Дела тут творились, товарищ подполковник.
     - Где Козырь? – Меркулов подходит к плахе с воткнутым топором. – Экспертиза покажет, человеческое мясо или поросенка. Криминалист анализ прямо сейчас проведет. Позвать?
     - Зовите. Проводите. Убедитесь.
     - Это что? – Меркулов указывает на цинковый стол, где лежит клеенчатый фартук, рядом джинсовые брюки, под столом сапоги. – Поросенок в одежде был?
     - Это Козыря одежда, а что. Я куртку позаимствовал, рубаха рваная. Он пьяный танцевал, маршировал с тушей. Батюшке я сказал, что Козырь с собой покончил. Батюшка решил, что бояться нечего, много чего написал. Все в деталях.
     Меркулов подходит к мясорубке, приподнимает крышку на казане с подозрением нюхает, опускает крышку, заглядывает в бак.
     - Поросенок? Тряпка цветная на вал намоталась.
     - Трусы, наверно. Он в трусах был.
     - Поросенок в трусах, – бормочет Меркулов. – Эксперты обхохочутся. Леня? Тебе что-то вкололи.
     - Козырь убежал в лес. Пусть побегает. Кинолог есть? Пустите собачку. Полковника получите, давно пора.
     - Ты тоже получишь. Лет 10 строгого режима. Куда он побежал?
     - За дверь прыгнул, только пятки сверкнули.
    - Не валяй дурака. Я должен знать, что произошло. Монастырь, журналисты пронюхают. А у тебя люди в мясорубку прыгают, по лесу голыми бегают. Петрович сказал, он с собой покончил. Правду!
     - Правду? Пожалуйста. – Ермаков подходит к боковой двери, открывает. – Морозильная камера, Игорь Валентинович. Сюда он прыгнул, – он включает свет. – Смотрите. Я чем виноват.
     Меркулов заходит в морозилку. На тросе висят мясные туши. На одном крюке нагишом подвешен Козырь, ноги до пола не достают. Железный крюк впился под ребра, застывшая лужица на полу.
     - Видите, неудачно подпрыгнул. Пьяный был.
     - Закрой пока. – Меркулов выходит в зал. – Тело с понятыми обнаружим, когда тебя не будет. Это что, самогонка? – поднимает бутыль двумя пальцами, рассматривает. – Отпечатки есть. Козыря? Отлично. Убийство трех монахов, дело резонансное. Козыря спишем на трудников. С крюком ты переборщил. А что с этими, двумя? В келье. Кровь из ушей? – Меркулов щурится, готовясь выслушать очередную небылицу.
     - Кровоизлияние в мозг. Карандаш я выдернул, улика.
    - Сумасшедший дом прямо. – Меркулов достает брелок. – Вот ключи от машины, увози Петровича, уезжайте, пока районное начальство не прибыло, мы тут поработаем. Лосева позови!
     - Благодарю, товарищ подполковник.
     - Это за что?
     - Майора присвоили. Служу России! – Ермаков выходит из цеха.
     Меркулов озадаченно смотрит вслед, появляется Лосев с оперативниками.



2016

Травматология, кабинет МРТ. Роман и Данила смотрят на рентгеновский снимок. Молодой врач водит карандашом по черно-белому черепу на подсвеченном экране.
     - Вот! Видите? В области темени.
     - Андрюха, говори прямо, – Данила недоумевает. – Да, Рома? Вызвал как на пожар!
     - Мы и так собирались, – Роман разглядывает снимок. – Что это?
     - Гематом нет, вскрывать не надо.
     - Вскрывать? – братья переглядываются.
     - Кровоизлияния нет, трепанация не нужна, – Андрей подходит к медицинскому столу, похожему на пульт управления полетами, с множеством кнопок и индикаторов. Над столом зажигается монитор в полстены. – Это запись МРТ головного мозга. Видите?
     Мозг вызывает уважение. Миллиарды цветных точек и кружочков напоминают живой муравейник. Бесчисленные компании крохотных «существ» перемещаются целенаправленными потоками, живут некой загадочной жизнью, где действуют законы иного мира. Братья стоят зачарованные, словно без приглашения заглянули в гримерку инфузории туфельки. Андрей водит курсором.
     - Видите! Корешок в области темени, пульсирует. Биологическое образование, похоже на буравчик. Видите? Как растение, жгутики идут в стороны.
     - И что это? – Данила супит брови. – Андрюха! Мы не садоводы.
     - Платона привезли, был в сознании, порезы зашили, пару швов, ничего страшного. Общий рентген. Коробка в порядке, кости целы. Было бы кровоизлияние, тогда сверлить, а тут нечто особенное. Врач подумал, крохотный осколок застрял, повязку сняли, осмотрели. А там родинка у него, воспаленная. Возможно, последствия удара. Механических повреждений нет, синтетики нет, неорганических образований нет, все родное. Выглядит, как онкология, – Андрей выключает монитор. – Врач хотел пункцию делать, Платон отказался. Кровоизлияния нет. Спинной мозг лучше не трогать.
     - Рак? – Данила округляет глаза.
     - Хуже.
     - Хуже рака?!
     - Даня, подожди, – Роман смотрит на Андрея. – Договаривай. Что это?
     - Рак плохо, но это не рак. Врач звонить начал. Полковнику Секачеву.
     - Опять москвич, – Данила негодует.
     - Он рано примчался, пост выставил. Парни! Вы меня не сдавайте, привлечь может. Видите эту штуку? – Андрей показывает электронный прибор на проводе. – ИК-порт. Врач датчик поднес к родинке, окно выскочило: ошибка ввода. Понимаете? Пароль нужен. Видимо, от удара что-то замкнуло или наоборот, активизировалось. Короче, в голове у него чип. Носитель информации.
     Данила радуется непонятно чему.
     - Мнемоник. Да, Рома? Вместе смотрели.
     - Полковник приехал, сразу пост выставил. – Андрей обращается к Роману. – Один полицейский рядом с палатой, другой в машине. Приказал никого не пускать, только медперсонал, палата отдельная.
     - Сука, – Данила показывает зубы. – Полковник этот. Вчера наружку установил, просил агента опознать. Платона бутылкой по голове саданули. Все беды из-за женщин. Может, генералу Артемьеву доложить.
     - Даня, подожди. А общее состояние как?
     - Невропатолог осмотрел, реакции в норме. – Андрей разводит руками. – Что сказать? Тошноты и головокружения нет, на боль не жалуется, только зуд. Анализы, если что срочное, лаборатория сообщит. Ближайшие сутки покажут, пока норма. Если обострение, тогда проблемы. Парни! Мое дежурство кончилось. Настя, ей нельзя волноваться.
     - Эти женщины…
     - Даня, помолчи. Что он сам говорит?
     Андрей выключает аппарат, осматривает стол, забирает рентгеновский снимок с подставки.
     - Я почему вас позвал. Платон просил. Он про какого-то Джонсона рассказать хочет, вспомнил что-то. Шепотом сказал, чтобы полицейский не слышал, и полковник этот. Только вам.
     - Да, Рома? Надо Артемьеву…
     - Даня, угомонись. – Роман смотрит на Андрея. – Пост чей? Фамилии?
     - Реутов и Михайлов. Управление розыска.
     - И они тут, – Данила подпрыгивает. – На хвосте висели, в клубе путались. Рома. Чего им надо? Приехать не успел, в такую кашу. Где палата?
    - Парни, – Андрей волнуется. – Без самодеятельности. Я понял так, они его охраняют, ловят кого-то. Пойдем? Полицейский в коридоре дежурит. Присутствует в палате, если медсестра или врач зайдет, по кабинетам каталку сопровождает.
     - Платон на каталке!?
     - Врач ему ходить запретил. Марина Сергеевна приезжала, пустили на одну минуту. Сестренка в коридоре сидит. Суббота, а тут полицейский пост, никого не пускают. Вас-то пустят?
     - Разберемся, – Роман достает удостоверение, идет к двери.
     - Сейчас бы спинку минтая, – Данила настроен решительно. – Люблю на завтрак.
     Друзья выходят из кабинета.



Машина Реутова припаркована на углу больничного корпуса, чтобы видеть пандус Приемного покоя, и центральный вход одновременно. На территорию через шлагбаум заезжает микроавтобус с военными номерами, сдает задом к Приемному покою. Реутов закуривает сигарету, с другой стороны появляется Михайлов, торопливо идет к машине, прикрывая ухо ладонью. Садится, бурчит под нос.
     - Телефон ему не понравился! Смартфон подавай, 4G! Где я возьму? Лосев не доступен, москвич тоже. Кому докладывать?
     - Стасик. Что с тобой. Я твой непосредственный начальник, докладывай.
     - Переводят Ермакова, – Михайлов слушает трубку здоровым ухом. – Абонент не доступен.
     Подавшись вперед, Реутов смотрит через зеркало на правое ухо напарника, которое светится рубиновым светом, как макушка новогодней елки.
     - Что с ухом?
     - Ерунда, – Михайлов отворачивается. – Спецназ.
     - В смысле, – Реутов начинает смеяться. – При чем тут 4G?
     - Они в белых халатах, я думал, врачи приехали, потом узнал, – Михайлов греет ухо ладонью. – Друзья с вокзала. Вышли из кабинета, в палату сунулись. Я хотел за ними.
     - Заговор врачей, – живот Реутова ходит ходуном, он сдерживает рыдания. – И что?
     - Помощник военного прокурора. И лейтенант спецназа, вчера их видели на вокзале. Говорю, не имеете права, у меня приказ начальника Управления.
     - И что? – у Реутова начинаются спазмы. Смех неестественный, даже нарочитый, но Михайлов не замечает сарказма.
     - А у меня, говорит, приказ генерала Артемьева, зашел в палату.
     - А второй что?
     - Я хотел тебе доложить, телефон достал, а он трубку выхватил, и кричит. Когда ты купишь себе 4G!?
     - И что, ухо в трубочку.
     - Он в печень. Нападение на сотрудника. И врач мимо. Может, вам таблетку? Думает, живот схватило. Тут таблетка не поможет. Я на кушетку сел.
     - Ухо, ухо! – Реутов радуется. – Ты про ухо расскажи.
     - Он мне руку на плечо, Данила зовут, братья они. И за ухо схватил, как клещами. Стрелять в него, что ли? Там больные сидят, с посетителями. Вон они.
     Выводят Платона с перевязанной головой, откатывается дверь микроавтобуса, он усаживается. Роман и Данила идут к своей машине. Шлагбаум поднимается, выпуская автобус.
     - Фомич. Чего ждешь? Поехали.
     - Мало тебе уши надрали. Еще хочешь.
     Машина Романа выезжает следом за автобусом.
     - Я рапорт подам. Спецназ, подумаешь. Я тоже умею! Не хотел связываться.
     Из приемного покоя выходит Яна, смотрит вслед машинам.
     - Сиди ровно, – Реутов наблюдает. – А это что за девчонка?
    - Сестра двоюродная, не знаю. На такси в больницу приехала, сидела в коридоре. Из детдома, ничего не понимает. Просилась в палату, я не пустил.
     - Тут кафе за углом. Заодно покушаем, – Реутов смотрит на напарника со значением. – А теперь серьезно. Возьми в бардачке. Сюрприз.
    - Чего там, – Михайлов вынимает из бардачка пластиковую папку-контейнер с гербовыми печатями и синей пломбой, щупает пальцем, рассматривает цифры с нулями и рельефные английские буквы, пропечатанные на пластике. – Что за фигня?
     - Видишь цифры? 5 миллионов бакинских. Неплохая прибавка к пенсии.
     - Ни хрена себе. Откуда?
     - Лосев оставил чемодан, сам в клуб кинулся. Замок кодовый. В общем, ерунда. Медвежатник научил, как колесики щупать. Сверху кожа тисненая, обычный саквояж, а внутри сейф несгораемый. Клевый чемоданчик! Я его на слух открыл.
     - На слух, – Михайлов смотрит как на прокаженного, даже отодвигается.
     - Пальчиками надо щупать, очень нежно. Колесики вздрагивают, когда в зацеп попадают. – Реутов показывает пальцы, похожие на сардельки. – Жена Лосева чемодан вынесла. Кто папки считал? Их там много, в чемодане. Может, Тагиров сам папку выложил. В автобусе никого, моя машина рядом, вышел покурить. А там кипеж начался. Не слышу криков радости?
     - Фомич, – Михайлов убирает папку в бардачок, размышляет, снова достает, носовым платком вытирает отпечатки, заталкивает обратно. – Если бы в рублях. А тут? За такие деньги нам не уши, головы оторвут. Как мы Лосеву в глаза смотреть будем? Лучше спать спокойно.
     - Стасик! Лосев завалил Тагирова, чемодан вынесли моими руками, я в камеры попал. Каштаны для них таскать? Посмотри на меня! Что я видел? В сорок лет капитан, ни разу не выспался. Домой приеду, жена тарахтит, как мотоцикл, тарелки швыряет. Яичницу пожарю, стакан водки, сижу злыднем. Бабу обнять хочется, тепла не дождешься. Ей по фигу, разводиться хочет. Подумай! Не хочу жить опером, стоять перед начальством навытяжку, взбучки получать, надоело.
     - Лучше стоять перед начальством, жену слушать, чем лежать на кладбище. Разведись. Найди жену молодую, чтобы ценила и понимала, не все они стервы.
     - А жить где. В гараже, в яме картофельной? Сын из армии вернулся, бабу привел, папа подвинься, не занимай туалет. Дочь замуж собирается, родит. Скажи. Как разойтись в двух комнатах. Да ну их. Пусть ссорятся! Деньги сдадим, рапорты напишем, и что. Лосева посадят, борьба с коррупцией. Ни фига, выкрутится. Да он хороший командир, ты других не видел. В ведомственную общагу поселюсь, будем на один горшок ходить, трусы в раковине стирать. Ты молодой, красивый! Девчонок водить будешь. Или на Багамы рванем? Джек пот выпал. Думай.
     Михайлов качает головой.
     - Фомич. Я собираюсь карьеру делать. Честно жить. Женюсь, невесту найду, квартиру в ипотеку, чтобы отдельно от родителей, мебель в кредит, – Михайлов рассуждает без энтузиазма, словно уговаривает сам себя. – Такие бумаги не продашь, их искать будут. Будут тебе Багамы! Вылетим из органов пинком под задницу без всякого самолета. С посадкой в Нижнем Тагиле! Лет на 10 присядем, минимум. А потом? В агентство коллектором, долги вышибать. Нет, Фомич, это не про меня.
    - Эх! Молодежь пошла, ни мечты, ни фантазии. Думаешь, Лосев так вот просто стал полковником? На руках его занесли, в кабинет посадили, порядка нет, владейте нами? Ты не в курсе, Стасик. Я тоже опоздал, но кое-что слышал, – Реутов не теряет надежды. – Это целое состояние, только мечтать. Как в кино! Мафиози друг друга убивают, а ты. Квартиру в ипотеку? Правильно тебе уши надрали. Не знаю, сколько папок там всего. Будет папкой меньше, и что? Лосев олигарха загрыз! Мне рассказывали. Ты просто не знаешь. Настоящий командир! И что теперь делать. Виктор Иванович! Примите папочку. Вы уронили, мы подобрали. Где ваши тапочки, кофе принести? Поделится на радостях. В следующий раз дело подкинет. Пришьем кого-нибудь по заказу. Киллерами станем! А тут без криминала, все чисто. Деньги олигарха, он умер, концы в воду. Чего ты боишься?
     На стоянке за воротами больницы тормозит «Москвич», выходит Драма, появляется Марина Сергеевна. Яна бросается к ним навстречу. Все вместе идут в больницу.
     Михайлов приглядывается.
    - Тот старик с вокзала, одет прилично. На своей машине, – Михайлов берет телефон, на этот раз связь срабатывает. – Виктор Иванович... Извините. Товарищ Секачев? Докладываю. Ермакова в госпиталь перевели, приказ генерала Артемьева. Да, вот еще! – Михайлов открывает бардачок, делает паузу, косится на Реутова. – В больнице старик нарисовался, с вокзала. Он с женщиной вместе, мать Ермакова. Навестить хотят, его отсюда увезли. Проследить за стариком?.. Так точно. Капитан Реутов сидит в машине, я сразу вам звоню, чтобы быстрее. Принято! – Михайлов отключает телефон, закрывает бардачок. – Есть один человек, в областном правительстве работал. Министр бывший. С ним поделимся? Он человек серьезный, связи имеет.
     - Стасик! Вот это разговор. Конечно, поделимся! Кафе с меня. Вечером угощаю.
     - Это вечером, сейчас работаем.
     Яна выходит из больницы, стоит, смотрит на их машину. Михайлов нервничает, крутит головой, смотрит на центральный выход.
     - А где старик? Если упустим, командиры не простят. Проверю, где он там.
     - Что ты скачешь, как кузнечик на сковородке. Старик тебя на вокзале срисовал. И девчонка видела, как ухи драли. Красавчик! Тебе в кино сниматься. С такими деньгами можно забить. Пойдем в кафе? Пообедаем. Вечером отдельно, это само собой.
     - Папку таскать, засветимся. Сходи в больницу, проверь, где он там.
     Реутов поднимается через Приемный покой на этаж, заглядывает в Ординаторскую. Марина Сергеевна беседует с врачами, старика нет. Реутов делает полный круг, покидает больницу через центральный выход, возвращается. Михайлова в машине нет, «Москвича» за шлагбаумом нет, девчонки тоже не видно. Реутов звонит по телефону, абонент недоступен. Пораженный мыслью, он садится в машину, распахивает бардачок. Не верит глазам, шарит рукой, наклоняется, осматривает сиденья. Папка исчезла.






Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 25
© 10.02.2018 Евгений Бугров
Свидетельство о публикации: izba-2018-2195104

Рубрика произведения: Разное -> Сценарий












1