Советы Оптинских старцев-83


Советы Оптинских старцев-83
СОВЕТЫ ОПТИНСКИХ СТАРЦЕВ

(Хроника начала духовной жизни)

ИЗ АНАТОЛИЯ СТАРШЕГО ОПТИНСКОГО

Учить я не запрещаю, это доброе дело — век живи,
век учись, но только начни-то с себя.

23.01.18 г.,
Святителя Феофана Затворника

(Продолжение )

К ПУШКИНСКОЙ ТРОПЕ!
(Дополнение к завершающей главе исследования
антипоэзии на интернетских сайтах)

... Что предстоит нашему поэту, а точнее поэту начинающему, сделать вместе с музой, «которая его не покидает» с 2015 года (всего три года)? Пусть не посчитают и он, и муза его, да и читатели — автора этих заметок гордецом-всезнайкой. В них нет желания возвысить себя над другими, но одна лишь боль и забота о словесности нашей русской, которая захлебнулась в последние годы массовым графоманством, повсеместной бездарностью, усиленно поощряемых лжеучителями многочисленных виртуальных лжеобъединений. Вижу — в стихах, которым присуждаются первые места в глупейших подчас конкурсах, море неряшливости, ошибок, неумения, незнания и непонимания русского языка, да что языка — и самой Поэзии тоже.
Не страшно, что недоделок у сайтовских авторов много, страшно, что никто им об этом не говорит. Более того — захваливают и организаторы состязаний, и читатели. Ни те, ни другие, получается, немощны в волшебном деле словотворчества, немощны и не хотят с этой немощью распрощаться. Впрочем, и я хорош. Имея богатый опыт издательско-редакторской работы, работы со словом, до сих пор не соизволил высказать в интерете то, что знаю, то, что так могло бы пойти на общую пользу, конечно, при желании к мнению прислушаться.
Помню, с каким мальчишеским волнением ждал я разбора моих новых виршей в минусинском литобъединении. Я уже с год проработал литсотрудиком в городской газете, стихи шли в каждой поэтической страничке, нашим редакционным они нравились, и каждого нового стихотворца отправляли только ко мне на собеседование как признанному знатоку таинственного словесного процесса. Автортет мой еще поднял и Михаил Кузькин, абаканский поэт, отобравший мои опусы для первой книжки в тамошнем издательстве.

Но разбора моих «шедевров» я срашно боялся. Слава Владимира Ковалёва, руководителя объединения, была не чета моей — в наш енисейский городишко он был сослан за поддержку романа Пастернака «Доктор Живаго»; выгнали его из геологического института, и здесь, у нас, работал он геологом, и стихи сочинял о жизни походной, чуть под Евтушенко, но уже своим голосом; знал страшно много; любил поэтов в то время уже забытых — Есенина, Кедрина, Багрицкого, Уткина; великолепно разбирался во всех направлениях в поэзии; словом, был для нас, юнцов и стариков, почти богом.
И еще. Было у него удивительное свойство — разбирать стихи построчно, с чувством, с толком, с расстановкой (как говорили мы, подопытные); и находить такие ошибки, о которых мы и подумать не могли; с упорством необыкновенным заставлял переделывать наши строчки до тех пор, пока они не начинали звучать гораздо поэтичнее; а если не начинали — оставался после занятий с неудачником, и они уже вместе ломали головы над непокорным стихотворением; и ведь находились же нужные варианты; и уже надоевшее всем стихотворение вдруг звучало на следующую неделю с завидной силой.

Таков был Володя Ковалёв, ещё молодой тогда поэт и редкий ценитель классики, и прошлой, и современной. Вот его-то я и побаивался. И его-то вспомнил сейчас, надо думать, не случайно. Не перешло ко мне его умение дотошно разбираться в чужих творениях, хотя любовь к хорошим стихам — от него. И нелюбовь к ошибкам и недоделкам — тоже. Да еще — был отличный преподаватель по стилистике в университете, да журналистская работа в лучшей по стране молодёжной газете, да редакторская работа в книжном издательстве. Словом, багаж накопился. Мне он крепко помогает. Пора, видимо, молодёжи передавать. Правда, многим сейчас это ни к чему. Но, конечно же, не всем! Будем надеяться.

Итак, мои замечания-предложения Валерию Благовесту — с пожелением от всего сердца избавиться от литературной немощи и стать настоящим стихотворцем. Такая работа над собой просто необходима. И примером служит Евтушенко, который до самого ухода от нас непогрешимо выполнял писателькое завещание — ни дня без строчки. Надо работать да работать, подкрепляя мастерство писательским потом. А еще Пушкина надобно припомнить. Гений, а посмотрите его рукописи. Они все исчёрканы поправками — порой чистого места нет.

Но — за рассмотрение стихов. В прошлой главе мы говорили о «подчинённости» творчества поэта вере Христовой, Истине, то есть настоящей духовной свободе, потому что без жизни в Боге нет и подлинной свободы. Раскрывая ту или иную тему, поэт рассматривает и показывает её с точки зрения Небесной Правды, Вечных Законов. Но пока (и это понятно; процесс познания идёт через постепенное накопление, а стаж у Валерия всего ничего) ему далеко не всё открыто. Что заметил — подскажу.

Снова пройдёмся по уже представленным стихам, сначала каждое из них рассмотрим с точки зрения соответствия Истине, а потом и с других точек зрения, относящихся к поэтическому мастерству.
Итак:

Я ОКУНАЮСЬ В ЧИСТЫЕ ИСТОКИ...

Я окунаюсь в чистые истоки ( — )
Евангелия благостные строки.
С особым трепетом и радостью в душе.
Познавший их – воистину блажен (?).

Истина ни в одном слове не нарушена. «Вранья» по Аристотелю — никакого. Но две закорючки всё же есть.
«Окунаюсь» — очень неподходящее слово. Высокая тема требует и слова из более высокого штился, разряда. Не всякий термин, отражающий суть явления, можно допускать в строку, надо помаяться, поискать наиболее подходящий. Поэт должен чувствовать слово безупречно.
После «истоки» требуется тире ( — ), без него всё предложение весьма громоздко, а вот простое тире спасёт положение.
Хороша последняя строка, но рифма никуда не годная. Нет звучности, законченности высокой мысли. «Душе — блажен». Рифма требуется полнозвучная. Хотя бы подобная «душе — уже». Но это на самый худой конец. Она всё же заезжена.
Значит, требуется доработка, порядочно почернить чистовик, как это умел делать Александр Сергеевич.
А следующее стихотворение — отличная заготовка для очень серьёзной по смыслу вещи. Отличная, но всё-таки ещё пока заготовка.

ОТЦА НЕБЕСНОГО ОБИТЕЛЬ...

Отца небесного обитель
Стоит в руинах кирпича.
От боли плача и крича (?)
Со стен смотрел на нас Спаситель.
В глухом лесу в грязи, (в) пыли
Он столько лет хранил забвенье (?),
Но словно всем даря прощенье (?)
Вновь обретённый лик (?) явил.
Не знак ли это иль не чудо? (?)
Мне нет покоя до сих пор.
Судья нам вынес приговор,
Дав шанс, исправить всё, покуда…

В самом начале миниатюры — несоотвествие Истине. Вам где-нибудь в православной церкви доводилось видеть икону Христа, на которой был бы Он изображён смеющимся, плачущим или кричащим? Нигде не увидите. Почему? Да потому, что среди множества свойств Божества (об этом свидетельствуют Истина, Доматическое богословие) нет качеств чувственных, земных, человеческих, — Он всезнающ, всепонимающ, справедлив, но бесстрастен, долготерпелив, всесилен, всезнающ.

Не мог Спаситель смотреть на посетителей разрушенного храма — «от боли плача и крича». По Правде, по Истине, лик Спасителя был традиционно внимательно-строгим, как на всех иконах и фресках в православном храме. Значит, образ плача и крика Христа совершенно неорганичен, ложен, придуман автором в нарушение Правды, под влиянием, возможно, неосознанного желания посильнее тронуть сердца читателей.
Чуть ниже еще одно нарушение православной Истины. Автор говорит о том, что, являя на стене разрушенной и находящейся в забвении церкви исчезнувший ранее лик Свой, Христос «словно дарует всем прощенье». Ни словно и никак Господь не может даровать нам прощенье по той простой причине, что мы пока не раскаялись в смертном грехе предательства, безбожия и связанной с этим безнравственности. Потому-то Спаситель и явил исчезнувший лик, чтобы мы задумались о своей бездеятельности, своём исправлении, своём возвращении к отчей вере.
К сожалению, и это не всё. Стихотворение дарит нам гроздь стилистических нелепостей. Не может церковь (обитель Отца Небесного) стоять в руинах кирпичей. Это — останки храма, так надо думать? Можно согласиться и стаким вариантом: «Теперь в руинах кирпича».
Сочетание «в грязи, пыли» — куцеватое. Звучит непоэтично. А всё из-за пустяка. Нет единообразия, которое требует такой словесной конструкции: «в грязи, в пыли». Избежать подобных нелепостей помогает повторение в уме, про себя, каждой строки, даже не по одному разу. Этим выявляется еще и напевность, ритм, без которых стихи уже не стихи, а нечто хуже прозы, потому что и проза, хорошая проза — обязательно напевна, музыкальна.
«Хранить забвение» — это по-каковски? В русском языке нет такого фразеологического сочетания. Есть: «хранить молчание», «хранить секрет», «хранить деньги». А забвение не хранится, его не хранят. В забвении пребывают, находятся, чахнут, наконец.
Точно так же нельзя сказать: «явить обретённый лик». То есть сначала лик обрёл, а потом его явил? Уж для Бога-то, всемогущего и всезнающего, такое явление совсем не годится.

Далее, спотыкаясь, читаем:
Не знак ли это иль не чудо?
Трудная, корявая строчка. Лучше: «И это ли не знак, не чудо?» Но и такая фраза не спасение. Не годится по явному внутреннему бессердечию, заведомой безвусице, заштампованности.
И концовка неудачна.
Мне нет покоя до сих пор.
Судья нам вынес приговор,
Дав шанс, исправить всё, покуда…

Хотелось бы, чтобы обработка такой важной темы завершалась болевыми, из глубины идущими словами. «Нет покоя», «Судья вынес приговор», «Шанс», «Исправить» — это не из поэтической, а из бюрократической речи. Нужны свежие слова и предельный накал чувств. Душа тут должна авторская закричать (а не лик Божий).
Но, может быть, такое уж это неудачное стихотворение? И другие, ранее рассмотренные, ему не чета? Тема-то у них задевает важнейшие сферы Правды Небесной.

ЗА ЧТО, ГОСПОДЬ?
(Прости (,) любимая (,) за всё)

Ему, что пламень жаркого огня,
Что хладный дух подземных адских штолен.
Он ради милой будет непри (? — Е) клонен
В бою смертельном, голову склоня.
Ты удивлён, но тот безумец - я!
Мой крепкий дух отвагой преисполнен,
Но вот любить, увы, не приспособлен (,)
Характер – словно жёсткая стерня.
За много лет я не сумел нисколько
Отдать тепла души своей любимой,
А вот уж, тихо, старость подошла.
За что, Господь, во мне ( — ) неистребимой,
К слезам её, мольбам, и чувствам стойкой —
Травою сорной гордость проросла?

На первый взгляд, здесь Истина ни в чём не нарушена. Действительно, гордость в человеке — мать всех пороков и грехов, и если она в душе — о какой любви даже к самому близкому из близких можно говорить? Там вместо этого святого чувства — жёсткая и колючая стерня. А отсутствие Христовой любви ничуть не противоречит ни бесстрашию в борьбе, ни равнодушию к добру и злу.
Вот только удивляет вопрос, обращённый к Богу — за какие такие грехи в герое стихотворения «травою сорной гордость проросла». Да, без воли Господа с головы человека ни одного волоса не упадёт, и если в душе его гордыня (гордыня и гордость в православии родные сёстры), то она там появляется не без позволения Божьего.
Но ведь должно быть известно автору, что позволение Князю тьмы столкнуть грешника в трясину смертного греха даётся только в том случае, если он, грешник, и не думает обращаться к Отцу Небесному за помощью и не считает себя грешником, не намерен раскаиваться в отходе от веры и Христа, поскольку себялюбие есть нелюбовь к Истине.

Несколько меньше удивило некоторое неумение вести повествование ясно и логично. Этот недостаток был заметен во многих стихах, прочитанных мною ранее. Скажем, во втором по счёту в этой главе.
И потом — разве позволительно поэту, хранителю русского языка в самом начале стихотворения, да и в слюбом его месте, демонстрировать свою неграмотность, пренебрежение к пунктуации, которая тоже не так себе, а красота и глубокий смысл словесности. В подзаголовке, не выделено запятыми обращение... к любимой. Сразу нехорошее подозрение возникает, что автор страшно не любил в школе родной язык. Оно подтверждается другими ошибками, помеченными мной знаками ( — ), (?) и (,). И слово «непрЕклонен» пишется не через «И», а через «Е». Отвратительно сочинять на русском языке, зная его даже на тройку. Садишься за сочинительство, положи перед собой хотя бы орфографический словарь, лучше четырёхтомный, скажем, Ожегова, и проверяй по ним сомнительные слова, да и несомнительные тоже.
Порадовал классически мелодичный, ясный и образный заголовок следующего стихотворения. Когда в первый раз начал читать, подумал: ну, наконец-то, — что нужно.

В МОЕЙ ДУШЕ НЕ РАЗВЕСТИ ОГНЯ...

В моей душе не развести огня.
Там осень поселила хладность (?) утра.
Роса (?) замёрзшая, с налётом перламутра,
Холодной льдинкой смотрит на меня.
С щемящей болью сердце бьётся так,
Что выпорхнуть готово вольной птицей,
И в небо серое с надеждой устремиться,
Где чёрной стрелкой правит путь косяк (?).

Но беда, беда нынешней пиитствующей молодёжи сочинить эдакое-такое, чтобы у читателя мурашки от вычурной эдакости побежали. Что же поучение Есенина впрок никому не идёт? Почему не дойдёт до ума вывод нашего вновь вынырнувшего из забвения классика Юрия Казакова: «Форма должна служить идее. Наиболее плодотворны те искания, в которых «взыскующий» стремится с наибольшей полнотой и силой высказать свой замысел. А в общем, каждый пишущий, если он талантлив, приходит в конце концов к простоте»? Стремитесь, рвитесь в талантливые, а не в никаковские!
Больно — такая прекрасная, полнозвучная, по-настоящему поэтическая первая строчка стиха варварски загублена дальнейшими выпендрёжами и непродуманностями. «Хладность» страшно устаревшее слово. Оно, конечно, может употребляться, но не в этом контексте, сугубо интимном и трагическом. Найти надо более подходящий и простой термин. Лучше народный, разговорный, но не заштампованный.
А тут еще и «роса» появляется, совершенно непонятно, в каком месте. То ли в душе автора, то ли снаруши. Тут какой-то логически неоправданный перескок с мысли на мысль. Роса «льдинкой смотрит на меня» — ошибка стилистическая. Уж тогда росинка, роса — это множество росинок. Красивость, которая уводит от главного — трагедии, драмы человеческой души.

Но самый неприглядная накрутка в последней строфе: «чёрной стрелкой правит путь косяк (?). Последняя строка дожна быть ударной, самой сильной в стихотворении, а здесь «путькосяк» какой-то. Очень непоэтическое сочетание слов. И неточный по отношению к Истине. Косяк улетающих птиц — скорее гарпун по внешнему виду, чем стрела, стрелка.
Задумка стиха прекрасна. И потому обязательно нужно вещь довести до ума. Уж постарайся, Валерий. Стихи могут стать настоящими стихами.
Я уже говорил, что четверостишие ниже — замечательно ясной истинностью и простотой по форме, и в то же время океанской глубиной по содержанию:
Столько зим и столько лет
Всё горит, не меркнет свет.
Свет - вечнующей (?) любви.
Свет - божественной зари.

Однако лень-матушка, которая рождается раньше всех нас, подвела поэта. Найдите мне в словарях русского языка слово «вечнующий» и я признаю себя ничего в словесности не понимающим. Возможно, оно где-то в местном просторечии и существует. Но всё, что есть в народной словесности, не следует тащить в поэзию — это слишком святой храм, чтобы загрязнять его чем попало. Хотя мода сейчас такая пошла в интернете. Боже, Боже! — упаси нас всех от неё...
Рассмотрим еще одно стихотворение. О красоте созданного Творцом мира, о красоте природы нашей. И опять же — вот напасти! — начинаем спотыкаться на каждой строчке всё из-за той же неряшливости, небрежности, неточности, невыверенности с требованиями Истины, то есть нерушимой Правды Жизни. Буду комментировать по четверостишиям, по строчкам.

Вступаю (?) в безмолвную рощу.
Ни ветра, ни пения птиц,
Лишь плотный, почти что на ощупь (?),
Здесь воздух на ветках повис (?!).
«Вступаю» — слово не из того штиля, а более высокого, даже высокопарного; красота природы проста, и простотой своей прекрасна; потому и описания требует простого, красивого в простоте своей, в точности и безыскуственности; а слово из текста слишком горделивое, неискреннее, и потому вносит нечто ложное, чуждое, неприемлемое. Есенин, видимо, по схожему случаю, воскликнул:
Стихи! стихи! Не очень лефте!
Простей! Простей!..
Через строчку: «Почти что на ощупь» — грубая стилистическая ошибка. Правильно: «почти ощутимый, ощущаемый», но не «почти что на ощупь». Настоящая поэзия, а не нынешняя, сайтовская, требует абсолютного чутья слова, как, впрочем, и всех остальных составляющих этого по праву Божественного вида искусства — чутья словесного материала, из которого воссоздаётся мир Божий.
А «воздух на ветках повис» — безвкусица полнейшая, достойная хорошей хлёсткой пародии; тут всё в куче — и нарушение истинности, естественности, и горделивое стремление блеснуть особым видением мира, и множество других ненужностей. Свежесть образа, она вот в чём: «мороз сиял» (Фет), «Твоё лицо мне так знакомо, как будто ты жила со мой» (Блок), «То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя»(Пушкин), «Всю душу выплещу в слова» (Есенин), «Ещё стерня лучится светом» (Малов, из современных).
В остром, орлином видении мира (Казаков о Бунине), в вылавливании в нём деталей, никем еще не замеченных, не осознанных, но точных, как добрые швейцарские часы.

Вдыхаю его осторожно.
Ноздрями тяну (?) глубоко (?)
И каждою клеточкой кожи (?)
Его ощущаю тепло (?).

Недопустимое, ложное соседство «Вдыхаю осторожно» и —«Ноздрями тяну глубоко», да еще и нечто лошадиное примешивается (опять, Валер, в пародию просится).
Очередное нарушение логики — глубокое вдыхание воздуха и ощущение тепла его каждой клеточкой кожи, как будто клеточки ощущают тепло изнутри. Явная непродуманность в повествовании.
В нём терпкие запахи (?) сена,
Горчащий берёзовый дух
С оттенками прелого тлена
От (?) жёлтого царства вокруг.
Нужные и неплохие перечисления осенних признаков, за исключением следующего: получается, что у сена много запахов, поскольку следующие детали стилистически с первой строчкой не связаны; и «от жёлтого царства» — не по-русски как-то, говорят: тлен чего-то, а не от чего-то; лучше: осеннего царства вокруг, но этот вариант не лучший.
Хочу предупредить автора — не иди на сделку с совесть, применяя слабейшую рифму: тепло — глубоко. Это о беспомощности или нетребовательности сочинителя говорит. Не более того.
Не без недостатков следующая строфа.
Устало бреду по тропинке
С корзинкой на левой руке (,)
И солнце ловлю в паутинке (,)
И рифмы бегут по строке.
Уточнение «на левой руке» совершенно лишнее, ничего не добавляет, только юморок ненужный вносит. А «И рифмы бегут по строке» — наверное, в горове всё-таки, в мыслях бегут они, строка тут ни при чём; тут прям-таки заумь какая-то фантастическая. Ну, и запятые надо бы не забывать ставить в нужном месте (,). Забылось, где они ставятся, надо не полениться, вынудить, заставить себя проштудировать учебник русского языка
Две последние строфы чище других, но в предпоследней вдруг обнаружилось детское сюсюканье:
Качнулись берёзки, очнувшись
От тихого сна – забытья.
Воробышком, вдруг встрепенувшись,
Листочки летят на меня.
Уменьшительно-ласкательные слова — берёзки, воробышки, листочки, как говорят, не из той оперы. И здесь простота не помешала бы. А потом, вопреки правилам стилистики, десятки листочков, вдруг встрепеннувшись почему-то только одним воробышком, а не воробышками, летят на опечаленного автора.
Садятся на плечи игриво,
Под ноги попасть норовят,
И вот уже как-то тоскливо
С земли сиротливо глядят.
Зато как славно закончил поэт пейзажную зарисовку! Две последие строки — поднимают стихотворение до глубокого философского смысла. На такие строчки и равняться надо Валерию. Только на такие, и напрочь забыть преобладающие в интернете выкрутасы антипоэтические.

Итак, выводы. Можно было бы ещё рассмотреть несколько вещей, но все они, поверьте, одним тестом мазаны, в них всё те же ошибки и недогляды.
Самое главное: поэт убеждён, что основа для творчества и, стало быть, для жизни — Заповеди Христовы, Вечная Истина, к которой нынче уж не знаю кто и стремится; подавляющее большинство атеистически считает, что есть только абсолютная истина, которую постичь невозможно.
Благовест, наперкор общему мнению, соизмеряет то, о чём хочет сказать, с Христовыми заветами. Но пока не во всём безошибочен. Надо серьёзно заняться изучением Догматического, то есть Истинного, боголовия и сочинений святых отцов, комментирующих, безошибочно объясняющих Книгу Книг, потому что работа их совершалась при непосредственном общении со Святым Духом. Самому, без молитвы и помощи Христа, Основы Основ нашей жизни не постичь.
Первые годы у поэта — всегда напряжённая учёба, которая, может, уже не с таким напряжением, но продолжается до ухода в вечность. Здесь изучение, до абсолютного понимания, русской словесности, до абсолютного чувствования поэзии (музыкальности, ритмичности, образности, логичности, ясности, философской глубины). Здесь и непримиримая борьба со всеми разновидностями зла, то есть неустанное совершенствование пороческого дара Небес (поэзия, по Василию Великому, — это разновидность пророчества). И ещё здесь сознание своей вечной греховности, искренняя исповедальность перед Богом и людьми, перед друзьями и врагами. Здесь и нескончаемая боль за беды народные, которые, к великому сожалению, не уменьшаются, а увеличиваются. (Ещё одно верное свидетельство истинности православия).
Когда я начинал свою стезю — не было во мне Бога, десятилетия искал цель наугад. У Валерия Благовеста путь совершенно иной. Путь с Христом и в Христе. Ему гораздо легче преодолевать творческие трудности. Стучись и окроют тебе. Бог откроет, Святой Дух поможет.
Потому мой урок начинающему поэту я постарался провести как можно правдивее и строже. Так учили меня и учат русские классики. Так учил Володя Ковалёв. Так учил Евгений Евтушенко при нашей интернетской встрече.
Все мы совершенно разные и по характеру и по дарованию. Но одно общее — Пушкинская тропа, слившаяся с тропой Христовой — узким и тесным путём в Поэзию, в Истину, в Вечность...

(Продолжение следует)





Рейтинг работы: 0
Количество рецензий: 0
Количество сообщений: 0
Количество просмотров: 28
© 09.02.2018 Борис Ефремов
Свидетельство о публикации: izba-2018-2194233

Рубрика произведения: Поэзия -> Прозаические миниатюры











1